А закаты алые.

      Ночь продолжалась спокойно. Уже давно стемнело, и по ощущениям время давно перевалило за час. Антон немного расслабился после странного короткого диалога со старшиной, который невольно прокручивался у него в голове снова и снова. Вокруг стояла все такая же тишина, нерушимая и безмолвная. Шастуна немного клонило в сон, а ноги затекали от долгого стоячего положения. Примерно раз в тридцать минут он делал небольшую разминку, чтобы разогнать застоявшуюся в конечностях кровь да и просто взбодриться. Мысленно парень уже представлял, как крепко и сладко будет спать всю следующую ночь, когда на караул в будущую смену выйдет Сережа. Кстати, когда Антон вдруг увидел его выходящего посреди ночи из казармы, то сперва подумал, что у него бессонные галлюцинации начались от переутомления. Ни ничего подобного. Матвиенко действительно покинул казарму и торопливо пересекал территорию лагеря. «Куда это он?» - про себя задался вопросом Шастун, непонимающе рассматривая, очевидно, взволнованного товарища. Но мимо Антона ему все равно не пройти, выход из лагеря только один, и находится прямо через дежурный пост. Поэтому, когда Сережа оказался совсем близко, еще до того, как ему подойти к ограде, зеленоглазый мальчик окликнул вполголоса: - Лунатишь, Серый? Матвиенко чуть вздрогнул, слегка замедляя шаг, а потом, посмотрев на друга, подошел к нему, останавливаясь у калитки по ту сторону. - Тох, слушай… - несколько даже смущенно начал он, нервно покусывая нижнюю губу. - Я до станции сбегаю, пока все спят, - и словно в чем-то провинившись, неловко опустил голову. Как ни странно, Антон не удивился, услышав о планах солдата. Он лишь глубоко вздохнул и понимающе взглянул на Сережу. - К брату? - с легкой печалью в голосе спросил Шастун, хотя и так знал ответ.       Дело в том, что Матвиенко прибыл в Сяргилахту не только со своими сослуживцами. Но и с шестилетним младшим братом Никиткой, которого добродушно согласилась приютить надсмотрщица местной железнодорожной станции. Об этом знали только Антон с Димой. Они же и помогли ему спрятать мальчика в кузове военной машины при отъезде из Москвы, ибо начальство бы точно никак не одобрило инициативу взять такого маленького ребенка с собой на фронт. Но Сережа не мог поступить иначе, Никита - единственный родной человек, который у него остался, ни о какой спокойной службе речи быть и не могло, если бы парень так далеко уехал от брата, без возможности знать, как он и все ли у него в порядке. «Зайцем» забрав малыша из столицы, Матвиенко-старший вместе с товарищами хранили этот маленький секрет от всех, прекрасно понимая, почему это так важно для их друга. Тем более Никитка совсем никак не мешает их службе, находится в безопасности и под присмотром, оттого и ему хорошо, и Сереже спокойно. - Да, - кивнул в ответ Матвиенко. Повисла небольшая пауза, пропитанная волнением и тревогой. Антон, стараясь держать максимально осторожную интонацию, воскликнул: - Серег, может, стоило все-таки сказать старшине..? Если он сам узнает, ты еще больше получишь, - однако же парень и думать об этом не желал. Только представив, в какое бешенство придет Арсений Сергеевич, у него по коже пробегал ледяной озноб. То, что мужчина может его сурового наказать, солдата беспокоило не так сильно как то, что командир прикажет выслать Никиту обратно в Москву, а для Сережи это было страшнее трибунала. - Ничего он не узнает! - уверенно отозвался зенитчик, широко раскрывая глаза. - Я же очень быстро. Утром никто и не подумает, что я куда-то уходил, - чуть заметно нервничая, пролепетал он. - Только и ты не говори, ладно? - уже тише попросил он, с надеждой глядя на Шастуна. - Ну дак разумеется, - вздохнув, пожал плечами Антон, понимая, что другого выбора у него нет. Тем более, если Арсений Сергеевич все узнает, то от души влетит не только Сереже, но и им с Димой, за то, что помогли и покрывали. Так что в общих интересах было сохранять все в тайне. - Только давай действительно шустрее там, - в конце добавил Шастун. - Конечно, - моментально закивал Матвиенко. Ребята обменялись поддерживающим рукопожатием, и Сережа вскоре скрылся с поля зрения Антона в стороне, ведущей к железнодорожной станции. «Ох и доиграешься ты когда-нибудь, косичка…» - уже в мыслях опасливо произнес мальчишка, провожая его взглядом ровно до тех пор, пока совсем не потерял из виду.       И вот прошло уже минут сорок с тех пор, как Шастун вновь остался один, продолжая держать караул. Ночь сегодня, однако, какая-то необычайно долгая. Вроде столько уже стоит, а до рассвета как было далеко, так и есть. Кроме того, чем больше проходило времени, тем сильнее нападала сонливость, с которой с каждой минутой бороться было все сложнее. А ведь и после дежурства поспать не удастся, с утра опять начнется зарядка, а потом занятия. Антон подбодрял себя тем, что это только сегодня так потерпеть, в конце концов, он же на фронте и должен выполнять свою работу, как бы тяжело ни было.       Шастун промучился с сонливостью, наверное, еще минут десять перед тем, как… услышать какие-то странные гудящие звуки в небе. Какие-то глухие, далекие, но с каждой секундой все более четкие и нарастающие. Парень в непонимании хмурится и поднимает голову в черное, почти непроглядное небо. Сперва оно кажется чистым, в глаза не бросается ни один возможный источник шума, но чем дольше Антон смотрит, тем громче этот самый шум раздается. Потихоньку солдат начинает напрягаться. Вдруг он вспоминает о бинокле, припасенном во внутреннем кармане своего кителя. Недолго думая, зенитчик тянется к нему рукой, все еще не отрывая тревожного взгляда от неба. Когда он подносит к глазам смотровой прибор, то практически сразу обращает внимание на непонятный объект метрах в тысячи-полторы. Антону не требуется много времени, чтобы узнать самолет. Но… откуда здесь он? Если кто-то из Москвы, то генералитет обычно предупреждает о визитах и уж точно не наносит их среди ночи. Ох и не к добру же это… Шастун подкручивает линзы бинокля для лучшего обзора и направляет взор на действительно пролетающий самолет. Хоть и темно, но юноше удается четко рассмотреть два длинных широких крыла, на которых изображены какие-то знаки… Мать честная, это же фашистские кресты! - Твою ж!.. Черт! - не сдерживает эмоций Антон, с ужасом понимая, что прямо по курсу перед ним пролетает немецкий самолет! Что ж, от недавней сонливости в миг не остается и следа. Сперва накатывает паника, длившаяся буквально несколько секунд. Парень в шоке открывает рот, будто хочет закричать, но из напряженного горла не вырывается ни звука. В голове все мысли смешиваются в кучу, мальчишка не поспевает ни за одной из них. Он вроде как, конечно, знает, что нужно подать сигнал тревоги, но в данный момент об этом совершенно забывает. Он даже не осознает до конца, как убирает бинокль обратно во внутренний карман и со всех ног мчится в оружейную со всей скоростью, на которую только способен.       По дороге ему почему-то не вспоминается план действий при чрезвычайной ситуации, который Арсений Сергеевич несколько раз проговаривал молодым курсантам. Воспаленный мозг даже ругательства не успевает формулировать, чего уж там! Дрожащее каждой клеточкой тело само управляет Антоном, который рваными движениями, добежав до оружейного зала, сначала снимает с себя автомат, даже не обращая внимания, куда его отбрасывает, а потом сразу же хватает с быстро найденной полки одну из расставленных на ней стальных защитных касок. Лишь мышечная память подсказывает, как правильно ее на себе нужно застегивать, чтобы каска не падала на глаза, закрывая видимость, но также и не слетала с головы вообще.       Шастун старается не тратить время, которого и так мало, на лишние мысли и уж тем более страх. Он, конечно, впервые сталкивается с налетом немцев, да и в принципе первый раз оказывается в такой близости от врага, но тем не менее на задворках сознания понимает, что должен что-то сделать. Подбежав к уже знакомой пулеметной установке, о которой только сегодня утром рассказывал старшина, Антон бегом огибает ее и хватается обеими ладонями за вспомогательные переносные ручки. Оружие очень большое и очень тяжелое, одному человеку сдвинуть его с места едва ли удастся. Тем более такому худощавому, почти без какой-либо мышечной массы Шастуну, однако адреналин так бушует в его крови, что силы берутся просто немыслимые. И уже в следующую минуту солдат выкатывает во двор пулемет, по пути прихватив специальные для него патроны. Зенитчик не в состоянии размышлять о том, как так ему удалось в одиночку уволочь такое здоровое военное орудие. Только лишь на теории он в общих чертах знает, как заряжать и стрелять из зенитной пулеметной установки. А между прочим, это оружие рассчитано на целый отряд солдат, для каждого из которых определяется своя задача. Человек должно быть, как минимум, трое на одном пулемете: один заряжает, второй рассчитывает скорость, третий метится и пускает огонь.       Но какие-то внеземные силы помогают Шастуну заменять всех троих. Он судорожно, но отчаянно носится от края к краю пулемета, устанавливает патроны в буквально наощупь (из-за темноты) найденный диск, резкими торопливыми движениями поднимает все четыре дула за подъемный рычаг. Все это требует гигантских усилий, мышцы мальчонки напрягаются до предела, но он не обращает на это никакого внимания, стараясь делать все максимально близко, пока вражеский самолет не скрылся из доступной видимости.       И вот, наконец, Антон, полностью подготовив оружие к бою, принимает сидячее положение на стрелковом стуле перед прицелом. Очень не повезло с временем суток, надо сказать. Видимость отвратительная. Достаточно долго солдат пытается взять курсор на самолет, но только лишь по продолжающему разносится звуку мотора он понимает, что еще не упустил его. Сердце начинает биться еще быстрее, когда в объективе показывается искомый объект. И как раз в этот-то момент и нужен еще один помощник, который определяет скорость, а, соответственно, и указывает палить длинными или короткими выстрелами. Но у Шастуна такого человека нет. Нет у него и времени на обдумывание. Ему ничего не остается, кроме как подать самый мощный огонь, без учета, насколько это уместно при неизвестной скорости полета самолета, его точной удаленности и конкретной траектории. Все делается чисто на глаз и на удачу.       Конечно же, оглушающие выстрелы, громкость которых превосходила винтовку раз в десять, не могли не всполошить всю округу. Мирно спавший до этой минуты Дима пробудился с резким прыжком на койке. Мальчишка еще не понял, что происходит, но его сразу же бросило в холодный пот. С ужасом подскочив на ноги, Позов ощутил, как содрогаются стены и пол под ним. Даже не тратя времени на обувание и одевание, солдат торопливо бежит к двери, не обращая внимание на отсутствие своих товарищей в кроватях по соседству. Рывком выбежав босиком на улицу, Дима ошарашенно наблюдает картину, как Антон один единственный палит из пулемета беспрестанными выстрелами в небо, с которого из фашистского самолета летит ответный обстрел. - Тоха! - разрывая горло, вопит Позов, но голос его не способен перекричать поднявшейся шум. Солдат напуган и до предела сбит с толку. Шастун замечает его лишь когда наступает момент подзарядить диск пулемета. Но первое же, что видит Антон, взглянув на друга - это как в него вонзается одна из вражеских пуль. Позов тут же падает на землю с душераздирающим болезненным криком, хватаясь за пораженное место, а именно - за левое бедро. - Дима! - зовет его Антон, срывая голос почти до хрипоты. Но он понимает, что у него нет возможности помочь товарищу, оставить боевую позицию он никак не может. Сердце мальчишки чуть ли не останавливается, когда через несколько секунд он уже перестает слышать стоны и крики Позова, а видит только, как тот неподвижно лежит на земле, не подавая ни единого признака жизни…       Шастун слишком далеко, он не может видеть, куда ранен Дима, и не может оценить, насколько серьезно, однако неподвижность сослуживца его пугает до паники. На мгновение Антон замирает растерянный, не зная, что ему делать, а потом вдруг слышит с другой стороны лагеря крик выбежавшего наспех одетого Арсения Сергеевича: - Какого черта ты творишь, Шастун?! - парень оборачивается и в потемках не может разглядеть до красноты разъяренное лицо командира, но видит, как его фигура, пригнувшись в защитной позиции пробирается по двору в нескольких десятках метров поодаль. Антон понимает, что это единственный шанс. Игнорируя грубость старшины, он обращается к нему, стараясь переорать звуки обстрела: - Арсений Сергеевич, Дима ранен! Помогите ему! - и вновь возвращается за прицел пулемета, подавая огонь. - Идиот! Шастун, ты у меня под трибунал пойдешь! - отзывается Попов, наблюдая всевозможные нарушения, которые Антон совершает. Но тот его уже не слышит. Арсений видит лишенного чувств Диму и ругается вновь. Прерывистыми шагами, избегая воздушной атаки, мужчина пробирается к курсанту и не тратя времени на осмотр, сразу же поднимает и как можно быстрее тащит в казарму до которой, благо, было близко.       Обильно матерясь и пыхтя, старшина укладывает Позова на койку и сразу же замечает на его ноге кровоточащую огнестрельную рану. Сам солдат без сознания. Но живой. Об этом свидетельствует нащупанный Арсением пульс на его шее. Лишь на мгновение командир облегченно выдыхает, но в следующую же секунду начинает лихорадочно метаться по казарме в поиске аптечки, понимая, что времени для оказания первой помощи у него не так много…       У Шастуна тем временем уже давно заложило уши от продолжительной бомбежки, он не отпускал педаль с подачи патронов, стараясь как можно четче целиться в самолет, который периодически терялся в черных облаках, но при этом не прекращал воздушный обстрел, лишь каким-то чудом ни разу не задевая зенитчика. Кровь леденела в жилах, но он продолжал оставаться сосредоточенным, не уступая в сознании места страху и замешательству. Смелый, глупый мальчик.       Все было кончено на пятом заряде патронов, которые были последними из тех, что Антон взял в запас в оружейном зале. Периодически изменяя скорость и количество выстрелов, Шастун все чаще начал попадать в цель. Вскоре немецкий самолет был подбит, чуть накренился в небе, парень безжалостно добивал его новым огнем и вот, наконец, немецкое судно пустило большой черный дым, а хвост вспыхнул ярким пламенем. Летчик не успел скрыться, да и не сможет уже. Мотор убит, это видно по стремительно снижающимуся куда-то за горизонт самолету. Уже и обстрел прекратился, который тем не менее все же успел частично повредить некоторые сооружения военного лагеря, но в целом дела у него были куда более лучше, чем у немецкого пилота в данный момент…       Вновь упала тишина на округу, словно и не была ничем прервана. Антон закрыл глаза и шумно выдохнул. Реальность все никак не возвращалась к нему, в голове по-прежнему стоял туман, в ладонях - никак не унимающаяся дрожь. Казалось, даже воздуха не хватало, хоть и находился Шастун на улице. В горле и в груди все сдавило. Как в трансе, мальчик слез с пулемета, заметно шатаясь. Ноги были ватными, почти не чувствовались, а все тело в целом сделалось каким-то слишком тяжелым. Вот-вот и зенитчик упал бы на землю, но неизвестно какими силами держимый, направился к казарме.       Дима ранен… Эти два слова, как коршуны кружились над головой Антона, и теперь ничего другое его уже не волновало. Лишь бы живой, лишь бы дышал. Но войти внутрь мальчик не успел. Фурией из дверей казармы вылетел Арсений Сергеевич, руки которого были все перепачканы в крови почти до половины. Мужчина выглядел постаревшим лет на пять за несколько минут. Весь взъерошенный, лохматый, одежда местами заляпана то грязью, то кровью. Шастун еще не знал, что с Позовым все хорошо. Ну относительно. Пулю пришлось вытаскивать армейским ножом. Парню невероятно повезло, что он потерял сознание от боли еще до этого. Но благо, кровь удалось остановить, а ранение перевязать на несколько слоя бинта и разорванной рубахой самого Димы. К счастью, рана не рваная, зашивать не требуется, важные органы не задеты. Так, царапина, как бы выразился Попов. Должно быть, мальчик отключился больше от шока, чем от пули. Легко отделался, в общем.       Едва бросив первый взгляд на Антона, старшина сверкнул в него злостным блеском глаз, а потом, оскалившись, резко схватил за ворот кителя, пачкая его кровью, грубо толкнул и прижал к ближайшей стене, больно ударяя об нее солдата. - Какого хрена это было, Шастун?! - сквозь зубы прошипел Попов, максимально приблизившись к его лицу. Юноша еще от бомбежки-то в себя прийти не успел, а от такого внезапного напора опешил окончательно. И словно проглотив язык, непонимающе хлопал округленными в страхе зелеными глазами. - Кто огонь позволил пускать?! В одиночку! За пулеметом! У тебя мозги в заднице, что ли?! - с каждым словом все больше свирепел и повышал голос командир, из последних сил сдерживаясь, чтобы не треснуть хорошенько Антона по башке. - Товарищ старшина… - не узнавая собственный голос, робко воскликнул парень, все еще не сумев восстановить ни дыхание, ни вестибулярный аппарат. - Я немецкий самолет засек… - попытался начать объяснение солдат, краем сознания восстанавливая логическую цепочку последних событий. Но Попов злился только пуще. Не дав больше и слова курсанту вымолвить, он прокричал прямо ему в лицо, сдавливая кулаки на грудках еще сильнее: - И что ты должен был сделать в таком случае? Подать сигнал тревоги! - Готовность… - запинаясь и захлебываясь волнением, попытался проговорить Антон, но лишь на выдохе сумел закончить мысль: - …была сиюминутная. Мы бы упустили… - Заткнись! - резко перебил его Арсений, чуть ли не силой заставляя сейчас же умолкнуть. - Без моего приказа ты и шагу сделать не имеешь права! - со сталью в голосе рыкнул старшина, уже очень плохо контролируя свой гнев. - Решил, что можно нарушать устав, чтобы погеройствовать? - презрительно сощурился мужчина. - Иди у друга своего спроси, как ему твой подвиг! - от слов Попова внутри Шастуна что-то больно завыло. Он откровенно не понимал, за что на него так кричат сейчас. Все ведь получилось, он отбился! Неизвестно, что было бы, если Антон потратил время на объявление тревоги, потом еще дождался когда взвод соберется, выйдет к бою. Это потеря драгоценных минут, а опасность произошла спонтанно, так же спонтанно они могли и позволить врагу уйти, пока занимались всей этой организационной лабудой. Неужели, Арсений Сергеевич поступил бы иначе?.. Зачем он так говорит? Еще и через друга давит. Да у Шастуна вся жизнь перед глазами промчалась, когда он увидел, как выстрелили в Диму! Он бы все сделал, чтобы этого не случилось, если бы мог. Но это война, здесь не угадаешь, что произойдет в следующий момент, каждый из них под прицелом. - Если я нарушил устав, пишите рапорт, товарищ старшина, - абсолютно спокойно и даже немного дерзко произнес Антон, этим самым обескураживая Попова, к которому ко всей прочей злости и раздражительности, теперь еще добавилось и изумление. Но Шастун держал с ним ровный зрительный контакт, смотрел твердо, словно являлся ровней. И даже на несколько секунд визуально стал выглядеть старше. В растерянности Арсений даже как-то неосознанно отпустил мальчика, и тот, проглатывая в горле ком обиды и несправедливости, гордо удалился в казарму, не соизволив далее продолжать свои оправдания.