А закаты алые.

      Арсений Сергеевич и раньше никогда не отличался крепким сном. Уже очень много лет он не мог вспомнить, когда в последний раз спал спокойно и безмятежно всю ночь. Уже в порядке вещей для Попова было просыпаться несколько раз еще до рассвета, то из-за какого-то происшествия в лагере, то из-за сигнала тревоги (особенно часто это происходило во время его службы в Москве), то из-за обычной беспричинной бессонницы. Ну а теперь в конце дня и подумать даже не получалось о каком-либо отдыхе. Каждый раз, когда старшина объявлял зенитчикам отбой и возвращался к себе домой, он внутренне все равно готовил себя к разного рода «сюрпризам» и оставался начеку. Но если в таком напряжении ему все же удавалось уснуть, то самым болезненным было просыпаться от очередного леденящего душу сна.       Ноябрь, тысяча девятьсот тридцать девятый год. Тридцати пяти летний Арсений Попов, еще не имеющих никаких высоких званий, простой офицер, служащий в ростовском отделении минобороны, был вызван московским руководством на фронт. Из-за политических разногласий с финнами, те выпустили несколько стрелковых снарядов на советской территории, в результате чего погибли три красноармейца и один младший командир. Продолжительные переговоры с Финляндией потеряли свое значение с этого момента, для обеих сторон стало очевидно - война неизбежна.       Алена с самого утра не успевала вытирать слезы с глаз, наблюдая за тем, как ее муж второпях мечется по дому, собирает вещи в большую переносную сумку. Все по минимуму и только самое необходимое, не на курорт едет все-таки. Женщина понимала, что не может ничего сделать, не может остановить его, и от этого сердце болело еще сильнее. До этого дня они жили, как самая обычная счастливая семья. Алена была домохозяйкой, занималась бытом и воспитанием пятилетнего сына, раз в год все вместе ездили в Ялту во время отпуска Арсения, периодически ходили в филармонию или любили просто прогуливаться вечерами по тихим городским паркам. Жили в выданной мужу на службе двухкомнатной квартире, да и в целом достаток имели хороший. Но сейчас Алена была бы рада отказаться от всего, что у них было, лишь бы не расставаться с Арсением, не отпускать его на фронт. Женщина была далека от политики и военных дел, но большого ума и не требуется, чтобы понимать, что мужчина по сути едет на смерть. - Арсюш, - тихо позвала Алена мужа, осторожно останавливаясь в пороге небольшой прихожей, где Попов еще раз перепроверял, ничего ли не забыл собрать в дорогу. Он уже заканчивал последние приготовления, вот-вот и пора будет отправляться на вокзал. - Я не смогу без тебя… Мы не сможем, - с дрожью в голосе произнесла женщина, изо всех сил сдерживая вновь подступающие слезы. Арсений на секунду замер, поворачиваясь к ней с тяжелым темным взглядом. У него и самого душа разрывалась от того, что он вынужден покинуть семью на неопределенный срок, но по-другому он не мог, ибо являлся в первую очередь не мужем, а военнослужащим, что несло за собой определенные обязательства. - Ален, - вздыхая, почти прошептал Попов и подошел к побледневшей от бессилия и стресса жене, заключая ее в крепкие теплые объятия, в которых та сразу же растворилась, словно лучи солнца в море. - Ты у меня сильная, я знаю, - ласково говорил Арсений женщине на ухо, пока та отчаянно прижималась к его груди, словно этим могла удержать его. Офицер медленно поглаживал ее по длинным русым волосам, продолжая попутно успокаивать, как мог: - Все будет хорошо, я тебе обещаю, - в ответ Алена не могла найти сил, чтобы что-то сказать, она лишь негромко всхлипнула, утыкаясь лицом в плечо мужа, когда из дальней комнаты, топая ножками по полу, выбежал черноволосый голубоглазый мальчик со звонким криком: - Папа! Папа! - малыш подбежал к родителями, что заставило тех отстраниться друг от друга и обратить внимание на сына, который встал между ними, лицом поворачиваясь к отцу. - Возьми меня с собой! Я тоже хочу сражаться с врагами, я даже стрелять умею, честно-честно! - со всей своей детской серьезностью залепетал мальчик, который не смотря на свой юный возраст, прекрасно понимал, куда папа едет и зачем. Но был слишком маленьким, чтобы в полной мере оценить всю опасность войны, а «стрелять» умел разве что из строганного Арсением деревянного игрушечного автомата. - Володь, - улыбнувшись, сказал офицер и пригнувшись, ловким движением подхватил ребенка на руки. - Я не могу тебя взять с собой, - спокойно произнес мужчина сыну, который вдруг уставился на папу задумчивым ровным взглядом, что выражал в себе почти взрослую осознанность. Вова был точной копией Арсения: волосы, глаза, привычка хмурить брови, совсем как он, и бесконечно отважный твердый характер, который начал проявляться у него уже с младенчества. От мамы малышу достались лишь, пожалуй, пухлые розовые губы да немного оттопыренный мизинец на правой руке. - Почему? - спросил Володя, хлопая длинными густыми ресницами. - Потому что у тебя есть другое очень важное задание, - максимально четкой интонацией ответил Попов-старший, почти такой же, какой ему обычно отдавал приказы генералитет. - Ты должен защищать маму, пока я не вернусь, - буквально на полсекунды офицер бросил взгляд на Алену, которая с печалью следила за их диалогом и лишь в наступившей паузе решила воскликнуть: - Он весь в тебя. Только и рвется на фронт, - и этот факт явно ее совсем не радовал. Тем не менее с каждым днем Вова действительно становился все больше похожим на отца, беря с него пример во всем подряд. Стараясь разбавить напряженность момента, Арсений с игривым весельем сказал жене: - В таком случае, нам нужна еще дочка, чтобы уравнять силы, - и подмигнул Алене, на что та лишь грустно улыбнулась, покачав головой.       Время для прощаний подходило к концу. И как бы они оба ни оттягивали этот момент, но мужчине пора было уходить. Немного помедлив, он передал Вову в руки жены и поцеловал обоих: сына в лоб, женщину в губы. Понимая, что она сейчас опять начнет плакать, Попов проговорил, приобнимая ее за плечи: - Я обязательно к вам вернусь, - знать наверняка это ему, конечно, было не дано, но Арсению было важно оставить надежду, а дальше как бог распорядится… - Я люблю тебя, - на одном выдохе только и смогла сказать Алена, чуть вздрогнув плечами. Перебарывая себя и игнорируя ноющее от боли сердце, Попов отозвался: - А я люблю тебя, - и последний раз обняв родных, пообещав писать письма и беречь себя, офицер закинул на плечо собранную сумку с вещами и вышел за дверь, преисполненный уверенностью и верой в лучшее.       Сон с этим последним воспоминанием о своей семье было единственным местом, где теперь Арсений Сергеевич мог увидеться с женой и сыном. Однако же, порой ему даже хотелось, чтобы они перестали ему сниться, потому что это больно. Очень больно, несмотря на то, что со дня их смерти прошло относительно много времени, но рана эта не заживает и вряд ли когда-то заживет. Попов предпочитает вспоминать о родных только счастливые моменты их жизни, день, когда он узнал о их гибели, старшина всякий раз всеми возможными способами прогоняет из своей головы. Может быть, это и трусость или нежелание мириться с действительностью, но так правда легче. Немного. Пожалуй, только работа помогает Арсению окончательно не пасть духом и не сдаваться. На фронте много обязанностей, они отвлекают и помогают на какое-то время забыться, но командир знает, что война рано или поздно закончится, и если ему не предписано судьбой воссоединиться со своей семьей на небесах до ее окончания, то с этим грузом ему жить всю оставшуюся жизнь. Но Попов твердо уверен, что как бы ни сложились обстоятельства, в Ростов он больше не вернется. Просто не сможет. Там все, каждый угол, каждая улица, да даже воздух напоминает о его былом счастье. Подписываться на добровольную пожизненную пытку старшина был не готов. Он, конечно, сильный человек, но у каждого из нас есть свой предел. Если уж на то пойдет, останется в Москве, купит однокомнатную квартирку подальше от центра, где поспокойнее да потише, и в гордом одиночестве скоротает свой век, продолжая каждую ночь видеть во снах то, чего ему больше никогда не вернуть…       А зенитчики все так и продолжали ежедневно совершенствовать свои боевые навыки и способности. С момента немецкого налета прошло уже две недели, и за это время на территории разъезда сохранялось стабильное спокойствие, никаких атак и обстрелов не повторялось, однако Арсений Сергеевич все же начал с опасением отпускать Антона на ночной караул. Мужчина очень надеялся, что сумел максимально доходчиво объяснить мальчишке, что здесь все решения принимает он, приказы отдает тоже он, и без его команды Шастун и винтовку зарядить не смеет, не говоря уже о том, что подавать открытый огонь. В целом отношения между этими двумя за эти две недели не клеились от слова «совсем». Большую часть времени они друг друга игнорировали, взаимно бросаясь презрительными холодными взглядами. Но если какой-то диалог между ними и возникал, то от стали голосов обоих можно было порезаться. Тем не менее Арсению было не слишком интересно наблюдать за тем, как какой-то маленький мальчик пытается показывает ему свой характер. Главный-то все равно Попов, и хочет Антон того или нет, но подчиняться ему придется в любом случае. Ну а Дима с Сережей наблюдали за ними, как за зверьками в зоопарке. Позов неоднократно повторял другу, чтобы тот не нарывался лишний раз, не сопротивлялся и не грубил, целее будет, но эти советы в большинстве своем улетали в пустоту. Кстати, рана солдата стремительно заживала, двигаться и ходить все еще было проблематично, но Дима хотя бы мог теперь стоять, сидеть и частично самостоятельно переодеваться. До занятий Арсений Сергеевич его еще, конечно, не допускал, но предполагал, что через недельку-другую Позов сможет присоединиться к своим товарищам и продолжить изучение военного искусства.       Попов ни разу не понижал интенсивность тренировок и сложность заданий для курсантов, в некоторой степени на это влияла его злость на Антона за его поведение, но наблюдая за максимально выжатыми и уставшими к концу дня солдатами, Арсений нисколько не терзался муками совести. Ничего страшного, на пользу пойдет. Так по утрам зенитчики вместо пятидесяти кругов пробегали шестьдесят пять, дистанция территории на уроках военного ориентирования увеличивалась, а время на ее пересечение, наоборот, уменьшалось, на занятиях по стрельбе мишени старшина устанавливал на два-три метра дальше обычного, и не отпускал солдат до тех пор, пока те хотя бы раз не попадут в середину. Также парни занимались практикой рукопашного боя, метанием короткого холодного оружия, ну и конечно, теоретическую проверку знаний никто не отменял. Ко всему прочему юноши самостоятельно рубили дрова для печи, наводили порядок в казарме, косили траву во дворе лагеря и занимались прочими хозяйственными делами. И все нужно было успевать, режим жесточайший.       Поэтому Арсений Сергеевич пришел в крайнее удивление, когда очередным вечером, объявив окончание учений на сегодня, отправился на обход по местным просторам и у реки, находящейся чуть отдаленно от людных деревенских дворов, увидел Антона, судя по всему, намеревающегося немного поплавать перед отбоем. Шастун не замечал поблизости командира, что притаившись за высоким толстым стволом дерева, молчаливо наблюдал за тем, как парень, оставив свою одежду на берегу, в одном белье направляется к речному мостику, чтобы, видимо, с разбегу плюхнуться в воду. Первое, что сразу бросилось в глаза Попову, это тело солдата, которое раньше он никогда не видел настолько открытым. Разумеется, сложно было не догадываться, что мальчик тощий, как жертва Бухенвальда, но увидев его без одежды, Арсений все же не смог сдержать своего изумления, глядя на торчащие тонкие ребра, выпирающие острые ключицы, ярко выраженные кости позвоночника и кроме того бледную, уже только на один взгляд тонкую кожу. «По тебе хоть анатомию изучай, Шастун!» - мысленно прокомментировал командир, обводя зенитчика взглядом с ног до головы. Миловидный паренек, конечно, с этим не поспоришь. Эх, еще бы на язык не таким вольным был, цены бы не было!       Продолжая думать, что находится в полном уединении, Антон встал у начала деревянного мостика и взял быстрый разбег, через несколько мгновений Арсений увидел, как подпрыгнувшее в воздухе туловище солдата бомбочкой плюхнулось в глубь реки, поднимая собой тысячи брызгов. Это вызвало ухмылку командира. Но не едкую и насмешливую, как обычно, а какую-то теплую, добрую что ли… Еще секунда и вынырнув головой из-под воды, мальчишка не слишком быстро перебирая руками и ногами, поплыл вперед, стараясь держаться в относительной близости к берегу. - Шастун, смотри, чтобы тебя рыбы не съели, за червя приняв! - все-таки не удержался от возгласа старшина, немного выходя на берег, показываясь Антону целиком, который, впрочем, с первого звука узнал голос Попова, но удивления скрыть своего все же не смог. Немного подплыв туда, где прощупывалось ногами дно, солдат встал ровно, покрытый водной гладью ровно по грудь. - Не велика потеря для вас будет, товарищ старшина, - на удивление быстро вновь собрался Шастун, не упуская возможности уколоть командира в ответ. Но тот сейчас не выглядел разъяренным или даже просто сердитым, он лишь глубоко вздохнул, складывая руки на груди и отозвался, устало качая головой: - Все дерзишь, Шастун? Не надоело? - на лице солдата показалась короткая улыбка. - А вам? - смелым голосом выкрикнул он. Арсений слегка твердо поджал губы, и подняв бровь, произнес: - А ты не учи меня, русалочка.       И Антон как-то вмиг притих, явно задумавшись о чем-то. Медленно водя руками по воде и разгоняя небольшие волны, он смотрел на Попова, пожалуй, впервые за последнее время без какой-то обиды и раздражения. Если честно, все эти недопонимания между ними давно ему надоели. О какой нормальной службе может идти речь, если с руководящим отношения, как у кошки с собакой? Они же на одной стороне, занимаются одной важной работой, а между собой мира найти не могут. Конечно, внутри себя Шастун отказывался признать свою неправоту, но ведь ровно так же, как и Арсений Сергеевич. Извиняться друг перед другом не готовы были оба, поэтому в голову солдата пришла альтернативная идея. - Арсений Сергеевич, а хотите помириться? У меня даже есть предложение, - с интригующей интонацией проговорил зенитчик, продолжая буквально сверлить старшину взглядом. Мужчина аж в лице вытянулся, услышав его. Ему все еще не нравилось, что солдат забывается в общении с ним, но на данный момент любопытство сыграло более решающую роль. Поэтому вместо очередного замечания, командир спросил: - Какое же?       Улыбка паренька сделалась еще более хитрой и даже несколько азартнее. Попов сперва и понять не мог, напрягает это его или интересует. - Давайте, если я дольше вас продержусь под водой, то вы меня прощаете и мы молча забываем о всех ссорах. А если вы дольше, то я принесу свои извинения и на ваше усмотрение вы меня простите или нет, - ошарашил своей затеей Антона старшину, который сначала подумал, что курсант шутит. Но тот всем своим видом показывал, что говорит абсолютно серьезно. Надо быть либо круглым дураком, либо отчаянным смельчаком, чтобы позволить себе предложить нечто подобное представителю руководства. Сами решайте, кем являлся Шастун. Но для себя Арсений вывод сделал моментально. Едва отойдя от шока и замешательства, он на порядок повышая свой голос, крикнул возмущенно: - Я взрослый человек, военнослужащий Красной армии! Ты думаешь, я буду этим заниматься?!       Ну, собственно, да. Попов даже сам не понял, как снял с себя одежду, оставляя ее рядом с формой Шастуна, и пошел в воду, только не прыжком с мостика, как мальчик, а напрямую с берега. Вода в реке была прохладная, тем более уже вечерело, солнце не прогревало водоем, как днем, поэтому первые ощущения, соприкоснувшись телом с рекой, были не из приятных. Арсений поморщился, немного останавливаясь, но потом все же пошел дальше. У Антона возникло коварное желание прыснуться водой в командира, когда тот подошел ближе к нему. Но подумав, что после этого его наверняка здесь заживо утопят, не стал. А сам старшина, в свою очередь, подумал о том, что как хорошо, что его сейчас никто не видит. Наверное, не скоро еще мужчина сможет простить себе то, что повелся на столь глупую провокацию. Но разыгравшийся в глазах Антона огонь против воли командира, тянул его в эту авантюру. Еще несколько шагов и Попов остановился прямо напротив юноши, на водной глади маячили только их головы и совсем немного виднеющиеся плечи. - Позволите мне озвучить команду, товарищ старшина? - ухмыльнувшись, спросил Антон, плавно маневрируя на месте. «Гаденыш!..» - в мыслях рыкнул на него Арсений, сжимая скулы то ли от холода, то ли от злости. Но Шастун показательно игнорировал его реакцию, словно и не замечал ее вовсе. - Валяй, - грубо бросил мужчина, передавая ведущую инициативу солдату. Тот улыбнулся и проговорил: - Тогда на счет три. Раз… - медленно начал парень, - два… - так же растянул он, - три! Оба синхронно сделали глубокие вдохи, стараясь до предела наполнить им свои легкие и, крепко зажмурив глаза, нырнули с головой под воду, зажимая носы руками.       Влага сразу же заложила ушные раковины, плотность воды толкала наружу, но что Антон, что Арсений приняли поджатую одинаковую позу. Думать о чем-то толком не получалось. И первую минуту оба выдержали на равных. На второй… стало сложнее, но никто не хотел сдаваться. А особенно всерьез раззодоренный Шастун, который, кстати говоря, был неплохим пловцом, чего по нему сказать было абсолютно нельзя. По крайней мере, в детстве он всегда выигрывал подобные пари, вот и сейчас был полностью уверен в своем успехе.       Арсений Сергеевич, конечно, был мужчиной крепким и с хорошей физической подготовкой, однако на третьей минуте кислорода в груди осталось катастрофически мало. Мужчина хоть и тоже держался как мог, но рефлекторно тело его само вытолкнуло наверх. Протерев лицо от воды и отдышавшись, Попов посмотрел на еле проглядывающуюся макушку солдата под прозрачной гладью. Кажется, он чувствовал себя вполне комфортно, и Арсений удивленно хмыкнул, не отрывая от мальчика взгляд. Мужчина был уверен, что он сейчас всплывет, ну а свое поражение достойно признал. Однако проходит еще около минуты, может, чуть меньше. Антон не встает. Это кажется старшине странным. Ну ладно уже, чего он добивается, все равно же выиграл! Тем не менее, Шастун все еще под водой… Проходит еще секунд пятнадцать, когда командиру перестает все это казаться забавным. Идиот, задохнется же! И, наконец, мужчина не выдерживает. Он опускает руки и рывком хватает Антона за плечи, вытягивая его тело наружу. Чисто машинально Попов прижимает зенитчика к себе и плотно удерживает, словно боится, что если отпустит, тот опять нырнет.       Юноша начинает сразу же жадно глотать воздух, с его лица и волос стекают мокрые маленькие капельки, глаза чуть покрасневшие. Сперва зрение не получается сфокусировать, парень и сам не замечает, как хватается руками за голые плечи Арсения, пока ладони того обхватывают его за талию под водой. По сути ровно стоят они благодаря лишь тому, что Попов достает ногами до дна, в отличие от Антона, и держит их обоих в равновесии. - Совсем дурак?! - возмущенно и громко восклицает старшина, но из-за забившей уши воды слышит зенитчик его глухо, однако смысл слов уловить успевает, и почему-то вдруг начинает прерывисто то ли смеяться, то ли откашливаться. - Я выиграл, - первое, что захотелось сказать Антону, когда он более-менее пришел в себя. - Теперь мир? - спросил он, однако при этом даже не пытается отстраниться. Да и руки Арсения все так же крепко прижимают его к себе. Оба словно не замечают этой странной близости. Единственное, о чем думает Попов - это о том, какой этот мальчишка глупый и упрямый, но ругать его за это мужчина уже устал. Поэтому лишь измученно вздохнув, он отвечает, словно обращается к маленькому ребенку: - А слушаться будешь? - и Антон даже как-то не задумавшись, откликается: - Буду.