А закаты алые.

      Арсений Сергеевич вмиг как-то забыл о том, что спал. Сперва его бросило в холодный пот от неожиданности, а потом, когда смысл слов Димы полностью осел в его голове, подступил и испуг. Лишь на пару секунд командир замер с растерянным и шокированным взглядом, и на тяжелом вздохе выругался: - Черт!       Попов резко отскочил от окна, будто обжегся, и торопливо заметался по комнате. Как он натягивал на себя штаны и обувь, мужчина уже плохо понимал, но справился с этим просто на какой-то немыслимой скорости. Даже не захлопнув за собой дверь спальни, он выбежал из нее. Мыслей было в голове настолько много, что ни одной из них поймать не получалось, а кровь с каждой секундой все сильнее била по вискам. Арсений больше не обратил никакого внимания на Диму, мимо которого пронесся на улице. Нисколько не замедляя свой темп, старшина примчался в казарму и пересек ее порог буквально одним широким шагом.       То, что он увидел перед собой, заставило сердце больно сжаться. Антон в какой-то неестественной позе лежал на своей койке, одеяло с которой небрежно слетело на пол, подушка под головой немного съехала в сторону. Шастун трясся в настоящей агонии. Весь бледный, лохматый он лежал на спине, широко раскрыв рот, и пытался глотать воздух. Несмотря на то, что грудь его высоко вздымалась, кислорода в ней было явно мало. Его руки и ноги дрожали, голова откидывалась в разные стороны, никак не находя для себя удобного места. Всю казарму заполнили звуки тяжелого громкого дыхания, причем периодичность вздохов была частая, горло мальчика издавало неприятный то ли свист, то ли храп.       Попов подскочил к кровати, опустился на ее край рядом с зенитчиком и наклонившись к нему не в полный корпус, положил ладонь на немного вспотевшую щеку Антона. Мальчишка весь дернулся от прикосновения и повернул лицо на командира, широко раскрывая глаза. Испугался. - Тише, тише, это я… - почти шепотом успокаивающе произнес Арсений, слегка поглаживая большим пальцем скулу Шастуна, тот, в свою очередь, не имел чисто физической возможности сказать хоть слово в ответ. Он продолжал шумно вздыхать, но весь этот воздух словно душил, в горле как будто застрял большой камень, не пропускающий кислород в легкие. - Где таблетки? - резко повернувшись к застывшему в проходе Диме, громко крикнул старшина, на что получил только непонимающий напуганный взгляд. - У него должны быть таблетки! - еще громче и нетерпеливее рявкнул мужчина. Позов заметно замялся, будто не понимал или вовсе не слышал его. Он и сам готов был вот-вот в обморок упасть от волнения. - Я… - подавившись собственным голосом, запнулся парень. - Я боюсь, что их нет, командир… - наконец, смог ответить он. Арсений в иной ситуации и вспыхнул бы в возмущении и негодовании, мол, как нет?! У астматика не может не быть лекарства! Медикаменты, ингалятор - что-то из этого точно! Но сейчас тратить время на все эти выяснения было бы не резонно. Мышцы на шее Антона напрягались все сильнее и сильнее, черты лица как сводило от удушья. Лишь выработанный за десятилетия самоконтроль позволял командиру сейчас окончательно не впасть в панику, а хоть и судорожно, но пытаться найти выход. Стоит сказать о том, что ранее Попову никогда не приходилось сталкиваться с астмой. Ни он, ни в его непосредственном окружении этим недугом не страдали. Поэтому четкого плана действий при первой помощи в арсенале знаний Арсения не было. Конечно, этот факт не мог не пугать мужчину, великих сил ему стоило не показывать свой страх внешне. Бежать сейчас за лекарем через всю деревню слишком долго. Приступ Антона обострялся, мальчик уже начал слабее моргать, а кожа свою нездоровую белизну потихоньку меняла на синеватый холодный оттенок. Шастун все еще пытался дышать, однако силы его уже были на исходе. Еще немного и отключиться, а там… уже мало, что можно будет сделать.       Наконец, Попов решается на первое, что приходит ему в воспаленную голову: он встает на ноги и подхватывает за собой не сопротивляющееся тому тело солдата, голова которого опускается на крепкое плечо мужчины, а руки и ноги беспомощно свисают, как белье на веревке. Арсений Сергеевич прижимает парня к себе так плотно, как только может, и рывком вылетает с ним на улицу, на свежий воздух. Старшина не знает наверняка, насколько это поможет, одна лишь интуиция ему подсказывает, что в душном закрытом помещении лучше Антону никак не станет. Поэтому уже во дворе, в паре метров от казармы Попов останавливается и пытается поставить Шастуна на ноги в вертикальное положение. Это выходит невероятно трудно, потому что ни одна часть тела мальчишки его не слушается, держать равновесие в таком состоянии он не способен. Зенитчик уже давно не в силах просто соображать, что вообще вокруг него происходит. Чтобы он не свалился на землю, Арсению приходится удерживать его одной рукой за талию, а другой, перекинутой под его плечом, - за спину. - Не наклоняйся! Держись за меня, - старается максимально четко указать Попов Шастуну, который его хоть и слышит, но отозваться не может, все еще беспрерывно глубоко вздыхая. Парень даже не обращает внимания на то, что стоит босиком на влажной холодной траве. Он рефлекторно опускает ладони на плечи старшины и стискивает их настолько крепко, насколько только может при своем положении. В зеленых глазах стоит мутная пелена, все пространство вокруг плывет, даже лицо командира, которое находится от него в всего сантиматрах десяти, Антон рассмотреть не может. Ему страшно, с языка слетают тихие поскуливающие звуки, которые явно должны быть какими-то словами, но речь не формируется. - Все хорошо, слышишь меня? - и Шастуна и самого себя заодно пытается успокаивать Попов, но голос его все же выдает тревожность. Мужчина уже буквально вцепился руками в парнишку, и от его хватки солдату сейчас, наверняка, больновато, но еще больнее от тяжести в груди и горле. Где-то внутри себя командир и хотел бы сейчас накричать на Антона, сделать ему кучу выговоров, что он не поставил его в известность о своей болезни раньше, что не позаботился о лекарстве, что вообще так безответственно отнесся к собственной жизни, но в данный момент парень едва ли осознает свою вину, да и у Арсения пока что на первом плане стояла единственная цель - спасти. - Смотри на меня, - продолжает мужчина говорить с солдатом, попутно взяв его за лицо и повернув к себе, не давая больше ни на что отвлекаться. Зенитчик хоть и смотрит Попову прямо в глаза, но лишь отдаленно понимает, что видит. - Мы вместе с тобой сейчас будем дышать, хорошо? - вопрос риторический, но Попов старается всячески увлекать сознание Шастуна, чтобы тот не отключился. Ведь с каждой секундой этот момент все ближе, гипоксия организма уже началась, в запасе Арсения не больше пары минут, а учитывая, что специальных препаратов под рукой нет, и того меньше. Остается только на чудо и надеяться. Мужчина первый начинает медленно набирать носом воздух, побуждая и мальчика сделать так же. Тот собирает остатки своих сил и все их направляет на выше указанное действие. Получается с трудом. Рефлекторно хочется опять начать задыхаться, потому что кислород как будто бы выталкивается изнутри, едва достигая гортани. Антону приходится очень сильно стараться, чтобы это игнорировать и вздыхать более-менее ровно. - Вот так, молодец, - ласково хвалит старшина его после первой попытки, не опуская рук с мальчишеского лица и поясницы, одной только кожей ощущая, как он весь содрогается. - Давай еще раз, - говорит командир и вновь делает вдох. За ним следует и зенитчик, в этот раз уже лучше. Мужской глубокий голос - единственное, что он способен слышать и воспринимать, поэтому больше ничего и не остается, кроме как следовать его указаниям, пусть даже не совсем осознанно, но послушно. Плавно ладонь Арсения скользит с щеки Антона на его шею и совсем слегка надавливая, начинает аккуратно массировать, словно уже физически проталкивая вдыхаемый воздух. Мальчик чуть запрокидывает голову наверх, при этом не разрывая зрительного контакта и продолжает пытаться восстановить дыхание. Руки старшины все же успокаивают и помогают сосредоточиться. С каждым новым вздохом, хоть и по чуть-чуть, становится легче, но Попов не расслабляется. Какое-то время они также одновременно продолжают постепенные дыхательные манипуляции, во время которых командир так все и разминает шею солдата, пальцами поглаживает кожу, не спешит. Спустя еще минуты четыре Антону удается более-менее очухаться и прийти в себя. Во всем теле еще пульсирует слабость, но в целом состояние медленно стабилизируется.       После пережитого стресса у Арсения Сергеевича даже нет сил обрадоваться, когда все, наконец, закончилось. Он лишь обнимает обмякшее туловище Шастуна, что устало расплылось в его руках, и облегченно прикрывает глаза. Так они стоят еще немного, после чего Попов вновь подхватывает слабо соображающего Антона и опускается на неподалеку стоящую деревянную лавку, усаживая мальчика себе на колени. Тот совсем затихает, расслабленно прижимаясь к мужчине, рука которого нежно и лениво поглаживает его по волосам, нашептывая под ухо что-то успокаивающее и убоюкивающее. Для командира в этот момент нет ничего важнее, чем, наконец, ровное дыхание мальчика, которое он слышит близко к себе. Невольно в голове возникает мысль о том, что последний раз мужчина так нервничал, когда у Алены, его покойной жены, начались схватки, и они кое-как добрались до больницы. Ровно как тогда, сейчас Арсений готов был благодарить судьбу за то, что все закончилось хорошо... Да уж, в его-то возрасте еще парочка таких инцидентов и до инсульта недалеко будет.        Антон уже задремал на руках Попова, когда тот, вернувшись с ним в казарму, бережно опустил солдата на его кровать. Дима, все это время никак не находивший себе места, изумленно наблюдал за этим, но про Позова старшина не подумал и вовсе, он заботливо укрыл мальчика одеялом и вдруг почувствовал себя настолько вымотанным, что не смог даже подняться и сам опустился рядом с Шастуном на свободной части койки. Насколько это уместно и тактично, он подумает завтра, а сейчас просто закрыл глаза, мгновенно проваливаясь в сон. Ну а Диме не оставалось ничего, кроме как потупленно почесав голову и тяжело вздохнув, тоже вернуться в свою постель.       До утра старшина так даже ни разу и не поменял своего положения на кровати. Проспал всю ночь на одном боку, приобнимая лежащего к нему спиной Антона, который также крепко и благо, спокойно спал. Проснулся Арсений первым из всех присутствующих в казарме от птичьего чириканья, доносящегося с улицы. По ощущениям было еще очень рано, минут двадцать-тридцать до общего подъема. Попов медленно открыл глаза, жмурясь от ярких солнечных лучей, падающих с окна прямо на его лицо. Несмотря на то, что сон его был глубоким, по пробуждению командир чувствовал себя так, будто последние часов двадцать разгружал вагоны с бетоном. Первым делом прежде чем подняться, мужчина чуть ближе придвинулся к сопящему под одеялом Шастуну и уловив его мирное размеренное дыхание, с облегчением выдохнул. События ночи с новой силой охватили его, заставляя внутренне вздрогнуть. Сердце в груди застучало быстрее от воспоминаний, и Арсений садится на кровати, опуская ноги на пол, накрывает лицо ладонями, дабы собраться с мыслями. Голова ощущается невероятно тяжелой, словно от жуткого похмелья, виски гудят и старшина с трудом сдерживает измученного протяжного стона, уже прикидывая мысленно, сколько за эту ночь у него прибавилось седых волос на голове. Ведь в какой-то момент ему действительно же показалось, что все, потерял он Шастуна. Особенно, когда тот уже синеть начал от нехватки кислорода. Командир за свой век повидал разные пугающие картины раненых солдат, в муках убитых красноармейцев, сгоревших домов, обстрелов, детских слез от голода, да много всего, на самом деле… Но почему-то ничто из этого не воспроизводило на него столь ужасающего впечатления, как задыхающийся зеленоглазый мальчишка. Фантазия уже успела нарисовать самые трагичные сюжеты, как мог бы закончиться этот несчастный приступ. Ну Шастун, ты точно просто какой-то невероятный любимчик бога!       Но во всем везти Антону все равно, конечно, не может. Это становится понятно, когда Арсений Сергеевич убирает руки от своего лица, и чисто случайно его взгляд падает к ножке кровати, где стоит… железная тарелка с молоком. Все внимание командира тут же переключается. Он смотрит на эту тарелку с поднятой в непонимании бровью и никак не может предположить, откуда она могла здесь взяться. Попов только начинает обо всем догадываться, когда на койке под одеялом зашевелилось тело Шастуна. Парень просыпался. Окончательно разлепить глаза и оглядеться у него получилось лишь еще спустя полминуты. И первое же, что привлекает его все еще немного сонливый взор - это товарищ старшина. Гамма различных чувств одолевает паренька, какое-то время он молча глазеет на руководителя, удивленно хлопая ресницами, а потом почему-то решает проследить за его взглядом и то, куда Арсений смотрит, Антона совершенно не радует!.. Кажется, кто-то крупно влип. Шастун открывает рот, чтобы залепетать какие-то оправдания, но его опережает Попов, не давая и слова вставить: - Я надеюсь, ты из нее пьешь? - ледяным тоном произносит командир, заставляя мальчика всего сжаться. Даже смятение от того, что мужчина сидит в его кровати так близко, как-то резко пропадает и густо краснеет Антон уже не от этого. На соседней койке Дима, к слову, тоже уже проснулся и быстро сообразив, что сейчас происходит, молчаливо замер, взволнованно наблюдая за обоими, немного привстав на локтях. Шастун растерялся настолько, что на полном серьезе ответил Попову: - Эм… да, - прозвучало до того абсурдно и неправдоподобно, что Позов, несмотря на то, что нервничал, бесшумно усмехнулся, а Арсений иронично поднял брови вверх. Одному Антону сейчас было вообще не до веселья. Командир подозрительно прищурился, пытаясь понять, кого этот солдат держит тут за идиота: его или себя. А потом потянулся к своему ботинку, что стоял рядом, решив, что во всем разобраться гораздо правильнее будет в подобающем виде. Наклонив немного обувь, чтобы натянуть ее на свою ногу, мужчина со ступором увидел, как из ботинка полилось что-то. Что-то, чему было одно единственное определение - моча. Переведя невозмутимый взгляд на Шастуна, Арсений даже не дрогнув, произнес: - Это тоже ты сделал? Это было последней каплей Димы. Он не выдержав, уткнулся лицом в подушку, заливаясь громким смехом.