А закаты алые.

      Антон не сказал бы с уверенностью, сколько времени был без сознания. В чувство он возвращался постепенно в течение часа или больше, периодически открывал глаза, но из-за дикой слабости во всем теле опять проваливался в темноту. С трудом очнувшись в последний раз, первое, что почувствовал Шастун, - ноющую боль в руках, и почти сразу солдат догадался, что они у него скованы за спиной в жесткую толстую веревку. Впрочем, ею же были перевязаны и голые ступни зенитчика. Пошевелиться возможности не было: парень лежал на боку, по первым ощущениям на каких-то грязных деревянных половицах, от которых вдобавок исходил жуткий запах досок, должно быть, прогнивших от сырости. Когда зрение более-менее восстановилось, пусть не слишком детально, но Антон все же смог осмотреться. Он находился в каком-то то ли сарае, то ли изрядно потрепанной временем веранде. Из источников освещения - только щели в стенах, сквозь которые проникал дневной свет. Потолок уже на первый взгляд выглядел неустойчивым, с него местами сыпались крохотные щепки и опускалась пыль. По полу был разбросан какой-то мусор и небольшие кучки сухого сена, отчего догадки юноши о том, что это какой-то сарай или хлев, правда, в очень плачевном состоянии, подтверждались. Голова шла кругом, и даже если бы Шастун мог сейчас стоять на ногах, то все равно не удержал бы равновесия и упал. Солдат смутно помнил последние события, и только боль от удара по затылку натолкнула его на воспоминание о внезапном нападении в лесу. Кто и как его притащил сюда, зенитчик уже ответить не мог. Однако великого ума для этого и не требуется. Антон даже еще не до конца восстановленным сознанием сумел догадаться, что произошедшее с ним - дело рук фашистов. М-да, паршиво дело, что уж сказать…       Страх в душе только начал нарастать, когда дверь с противным скрипом открылась, ослепляя мальчика слишком большим потоком света, и на порог зашла высокая крупная фигура мужчины. Именно фигура, потому что сперва Шастун не смог разглядеть в нем ничего конкретного, кроме темного силуэта. Но когда человек прошел чуть дальше и остановился в стороне от прохода, Антону все же удалось рассмотреть его получше. Действительно достаточно плотного телосложения немец, с густыми русыми волосами и темными бесформенными бровями, на нем был надет черный китель с нацистскими крестами и большими круглыми пуговицами. Несмотря на то, что фашист был внушительного телосложения, лицо его было как будто немного плоским, с грубыми чертами: массивный выпирающий подбородок, тонкие поджатые губы, острый длинный нос и слегка впалые, но все равно выразительные глаза. Мимика немца с первых же секунд показалась зенитчику отталкивающей: взгляд был жестким, но при этом уголок губ приподнят в ухмылке. - Endlich aufgewacht? (Очнулся наконец?) - разрезал тишину тяжелый вкрадчивый голос с присущей немецкой картавостью. И только теперь Антон впервые за всю свою жизнь подумал о том, что не знает немецкого языка. В академии ему как-то особо не учили, все-таки основной целью было обучить солдат убивать фашистов, а не беседовать с ними. Ну в школе, конечно, были уроки немецкого, но мальчишка едва ли что-то вспомнит из них сейчас. Шастун растерянно хлопал ресницами и в итоге не нашел ничего лучше, как ответить хриплое: - Чего..? - как будто бы если фашист повторит, то ему станет понятнее. Однако тот тоже не владел русской речью, так что они в этом плане были на равных. - Ich hätte nie gedacht, dass in der Roten Armee solche hübschen Jungen dienen (Никогда бы не подумал, что в Красной Армии служат такие хорошенькие мальчики) - с усмешкой протянул мужчина, открыто рассматривая связанного и всего съежившегося парня. Давайте согласимся, что с одной стороны и слава богу, что Антон не понимает его. - Es tut mir sogar ein bisschen leid, dich zu töten (Даже немного жаль будет убивать тебя) - несмотря на то, что фашист улыбался, эта улыбка вообще не показалась солдату дружелюбной. Он нервно проглотил слюну, замерев на месте, чувствуя, как спокойствие медленно, но неумолимо покидает его. Антон смог лишь немного вздрогнуть, когда мужчина присев рядом с ним на корточки, по-хозяйски обвил пальцами хрупкий мальчишеский подбородок с таким видом, будто оценивая качество товара. - Wie alt bist du? Sechszehn? Siebzehn? (Сколько тебе лет? Шестнадцать? Семнадцать?) - спросил фашист, однако скоро Шастун перестал пытаться понять то, что он говорит. Внутри него все заледенело от ужаса и осознания того, что он впервые видит врага вот так близко прямо перед собой! Возможно, он чувствовал бы себя не настолько уязвимым, если бы не был полностью обездвижен и обезоружен. Положение тела не позволяло отодвинуться или уклониться от руки немца, что бесцеремонно гладила его по щекам и линиям скул. Сделалось до тошноты отвратно, особенно видя гадкую улыбку, из-под которой сверкал хищный оскал. Захотелось плюнуть прямо в эту мерзкую физиономию или со всех сил укусить за немецкий палец, что прошелся по нежной мягкой губе Антона. Но зенитчик все же понимал, что не в том положении, чтобы нарочно выводить фашиста на агрессию. - Obwohl ... wenn Sie gehorsam sind, wird Ihr Tod nicht sehr schrecklich sein (Хотя… если будешь послушным, твоя смерть не будет слишком страшной), - с какой-то почти даже теплотой произнес мужчина, приподнимая немного голову солдата.       Однако фашист был чересчур увлечен разглядыванием зенитчика и не заметил, в какой момент тот начал аккуратно и неторопливо ерзать руками за спиной. Тонкие запястья были плотно прижаты друг к другу, ими практически не получалось двигать, но Антон как мог, старался не поддаваться панике. Он вспоминал уроки Арсения Сергеевича в лагере, как раз то занятие по избавлению от узлов. Все же прав был командир, говоря, что это полезный навык, а не «извращенное издевательство!», как вопил внутри себя Шастун тогда. Но сейчас его руки были связаны на порядок крепче, чем на учениях, и это здорово осложняло и замедляло процесс. Жесткая веревка терла кожу, и солдат не сомневался, что у него останутся хорошие такие синяки. Но это ничто по сравнению с тем, что стояло на кону - его жизнь. Поэтому не теряя усердия, мальчик продолжал растягивать веревку, больше всего он переживал за то, чтобы делать это незаметно. Немец достаточно близко к нему и вовсе не двусмысленно лапает за лицо и шею. Если Антон не поторопится, то рискует быть не только убитым, а предварительно еще и изнасилованным. Мы уже говорили о том, что бог любит этого парня? Дак вот, в этом опять не остаётся никаких сомнений когда, наконец, Шастун чувствует долгожданную свободу хотя бы в руках. Ноги распутать так же незаметно вряд ли выйдет, да и времени потратится непростительно много. Буквально на одно мгновение мальчик по самую макушку наполняется смелостью и теперь освобожденной рукой замахиватся со спины и сжав ладонь в кулак, бьет фашиста точно по носу.       Из-за того что ладонь паренька довольно костлявая, удар для немца получается еще болезненней. Острые костяшки зенитчика прилетают ему прямо по переносице и разбивают ее в кровь. Мужчина вскрикивает и отшатывается назад, накрывая ладонью травмированное место. Шастун в этот момент разумно не теряет времени и пытается отползти на максимально дальнее расстояние, скованность ступней не позволяет подняться, поэтому мальчишка встает на на четвереньки и со стороны выглядит даже забавно, как он отстраняется по полу. Однако, ему не до смеха. Впрочем, как и фашисту, который злобно пыхтит, ругается, но все же приоритетные силы на его стороне. Мужчина кое-как но все же встает на ноги, а потом одним широким шагом настигает Антона, грубо хватая его за волосы. - Kleine Hündin! (Сучонок!) - гневно рычит немец, брызгая слюной. По его лицу стекает алая кровавая капля, но прежде, чем вытереть ее, враг сильно бьет солдата в область щеки, отчего тот с глухим стоном валится на бок. Не успел зенитчик осознать этот удар, разъяренный фашист начинает пинать его в живот с бешенной скоростью. Шастуну больно даже кричать, из глаз вылетают яркие искры. Он пытается прикрыть себя руками, но беспорядочные пинки лупят и по ним. Парень жадно хватает воздух ртом в то время, как из горла рвутся хриплые поскуливающие стоны. Мужчина не жалеет злости и не рассчитывает силу. Заключительный удар приходится солдату по голове, после чего пытка прекращается, ибо он вновь отключается…       Между тем дела у Сережи тоже, кстати, идут не самым лучшим образом. Вернемся немного назад. Вы же помните, что прошлым вечером на округу опустился густой зловещий туман? Причем, поистине зловещий, потому что еще ничего хорошого с момента его наступления не случилось. За исключением страстной ночи, которую Арсений и Антон провели в палатке в объятиях друг друга. Но сейчас не об этом. Матвиенко достаточно быстро пересек лесистую местность и вышел в бескрайнее ржаное поле. До деревни в целом оставалось не так уж и много, и парень смело рассчитывал уже сегодня связаться с московским руководством. Он был крайне сосредоточен и не мог думать о чем-то, кроме того, как поскорее добраться до нужного места. Несмотря на то, что Арсений Сергеевич строжайше наказал ему идти исключительно той дорогой, которой они добирались сюда, ибо она уже проверена и исследована, а значит, наиболее безопасна, Сережа не послушал и решил обойти большую часть округи краткими путями, чтобы побыстрее выполнить задание. Им вовсе не страх руководствовался, а, как он посчитал, рациональное мышление. Ну зачем идти длиннющей дорогой и тратить драгоценное время, когда можно то там свернуть, то здесь обойти? Всяко короче же будет. Зенитчик ведь осознавал, что дело серьезное и промедлений не терпит. А старшина все равно никогда не узнает, какими тропами шел Матвиенко к цели. Если все выйдет удачно, то он сам Попову с гордостью расскажет об этом, мол, видите Арсений Сергеевич, как я умно догадался! Хотя… нет, лучше не стоит.       Но ведь командир же не просто так растрясает воздух, когда указывает своим подчиненным, как им следует действовать. Разумеется, самовольно свернув в другую сторону, Сережа напоролся на немца. Причем, абсолютно внезапно. Благо, хоть он первым засек фашиста на горизонте, а не наоборот. Тот вышел к устью местной реки, а через ближайшую к ней опушку как раз пробирался зенитчик. Даже сквозь туманную пелену он смог узнать в замеченном человеке фашиста, больно уж примечательные на их кителях ордена всегда. Вообще, на случай экстренной ситуации, старшина велел Матвиенко не идти в атаку, а даже если наткнется на немцев, постараться уйти без боя, потому что мужчина все еще не предполагал, сколько недругов пребывает на территории всего, и если уж они вчетвером одолеть их не смогли, то Сереже в одиночку вообще пытаться нет смысла, только патроны тратить. Но солдат посмотрел издалека на этого фашиста и подумал «Всего один… Ну грех упустить!». Внутри себя мальчишка ощутил просто небывалую решимость и даже на мгновение не засомневался в успехе своей идеи. Он оперативно нашел укрытие за листвой густого дерева и одним движением зарядил винтовку. Туман изрядно мешал взять прицел, и зенитчик не стал тратить на это много времени, побоявшись, что фашист скроется. Очередное нарушение. Первый патрон пролетел, не задев фашиста, но вот внимание его привлек. Гитлеровец оказался не из ряда тех, кто при атаке придерживается тактики исчезновения, поэтому немедля перешел к ответному наступлению. Он открыл короткий огонь в сторону нападающего красноармейца, который, благо, сумел от него благополучно уйти. И вот здесь началась настоящая погоня двоих людей друг за другом. Сережа, попутно вставляя новый ряд патронов, пригнувшись пробежал несколько метров к реке сразу же принял боевое лежачее положение. Несколько минут стояла безмолвная глухая тишина, зенитчик наблюдал за видимой местностью, однако немец показался с совершенно не с той стороны, откуда его ожидали…       Гитлеровец выскочил откуда-то сбоку метрах в семи. Мало того, что экстремально близко, дак еще и с ходу же открыл огонь. Парень сперва растерялся, совершенно неготовый к такому выходу, и некоторое время фашист действительно не мог попасть в него. Матвиенко чисто на удачу принялся стрелять тоже, но… был опережен ответным выстрелом в ребро. Острая боль моментально раскатилась по всему телу, но шок не дал горлу воспроизвести крик. Парень согнулся пополам, хватаясь за продырявленный китель, из которого медленной струей полилась кровь. Уши тут же заложило каким-то свистом, и враг готов был добить солдата еще одной пулей, однако в решительный момент выяснилось, что патроны в заряде у него закончились. В глазах Сережи резко помутнело, будто туман с улицы упал и на них. Мальчишка лежал полубоком, кряхтя и вздрагивая, такие же дрожащие ладони прижимались к ранению, и любое малейшее шевеление приносило нестерпимую боль. Охваченный яростью немец не стал перезаряжать ружье, а даже отбросил его на землю и с размаху накинулся на подстреленного парня. Сереже прилетали сильные удары по лицу, груди, шее, животу, но ни один из них не мог и близко сравниться с впившейся в его ребро пулей. Гитлеровец шипел какие-то ругательства, но голос его слышался Матвиенко отдаленно и невнятно, будто он находился под водой. Оказывать сопротивление получалось плохо. Фашист придавил его тело собой к земле и навалился сверху, до крови кромсая лицо кулаками и ногтями. Зенитчик пыхтел и мычал что-то, но враг только ускорялся и прибавлял силы. Сознание почти покинуло парня, когда в его голову закралась мысль, которая, возможно, могла бы спасти его…       Каким-то неземным чудом терпя побои и пытаясь хоть как-то укрываться от них, Сережа протянул руку к боку своего пояса, где прикреплен самозарядный пистолет. Из обычного пистолета ему бы не удалось осуществить выстрел сейчас, ибо его в ручную надо заряжать. А в этом достаточно только нажать спусковой крючок, благо, патроны были заранее вставлены. Солдат понимал, что у него в запасе одна единственная попытка, второй раз он руку уже элементарно поднять не сможет, если вообще будет еще жив. С протяжным болезненным рыком, превозмогая боль и слабость, парень выставил оружие прямо в голову фашиста и в эту же секунду выстрелил. Брызги немецкой крови разлетелись в разные стороны, попав в том числе и на Сережу. Но это не сильно изменило его вид, его лицо и так было уже одно сплошное кровавое месиво, а на кителе виднелись крупные темные пятна. Гитлеровец посмертно выпучил глаза и раскрыл рот, и с такой застывшей эмоцией рухнул с Матвиенко. Однако, со стороны так однозначно и не скажешь, на чьей стороне была победа. Парень еще долго не мог не то, что подняться, а вообще пошевелиться. Его дыхание было глубоким и шумным, но постепенно оно утихало, а глаза все больше закатывались за веки…       В палаточном лагере тоже все было крайне неспокойно. Прошло уже несколько часов с момента исчезновения Антона, и к этому времени ни у Арсения, ни у Димы уже не оставалось сомнений, что с ним случилось. Попов был в ярости. Он беспокойно метался из стороны в сторону, никак не находя себе места. Командир во всем винил себя. Ну какого черта он не вышел ночью на караул?! Знает же, что ситуация опасная, расслабляться ни на секунду нельзя, как и терять бдительность. Вот и результат, пожалуйста! От одной только мысли, что Шастун… да что там! Тоша, его Тоша в руках фашистов, хотелось уничтожить весь свет. Позов тоже отчаянно негодовал и успевал только взволнованно поглядывать на старшину, отметив про себя, что, пожалуй, впервые видит его таким заведенным. - Если хоть один волос с его головы упадет, я всю их Германию с лица Земли сотру! - ненавистно почти прорычал Арсений, наконец, останавливаясь перед Димой и стискивая ладони в кулаках. Взгляд старшины был отчасти даже безумен, голубизну глаз накрыла темная нехорошая завеса. Мальчик даже испугался, на мгновение почувствовав, будто мужчина угрожает ему лично, и судорожно осекся. - Арсений Сергеевич… - неуверенно протянул он в ответ. - Я думаю, нам надо успокоиться, скоро прибудет подмога и тогда… - И сколько до тех пор пройдет времени?! - громко перебил Арсений, взрываясь новой вспышкой злости. - Я не собираюсь бездействовать, пока эти ироды убивают его! - на последних словах голос Попова истерично взвизгнул, что заставило Диму всего сжаться. - Но… что мы можем сделать..? - осторожно спросил он, словно боялся, что за свой вопрос сейчас отхватит по голове. Старшина отвернулся от подчиненного и сделал несколько широких шагов к краю палатки. Остановился и устремляя тяжелый взгляд куда-то в пустоту, задумался. Нет, ну предпринимать что-то определенно необходимо. Арсений никак не может позволить хоть чему-либо в этом мире навредить Антону. Однажды он уже не уберег любимых и еще раз допустить того же посмеет. Останется ли тогда вообще смысл жить..? Сердце Попова болезненно дернулось, отчего мужчина даже нахмуренно опустил голову. Однако, душевным переживаниям сейчас предаваться не время. Повернувшись снова к зенитчику и набрав воздуха в легкие, старшина твердо и отчасти холодно воскликнул: - Отправимся сейчас, разыщем фашистское логово и, наконец, покончим с этим. Брови Позова изумленно поползли вверх, а глаза, кажется, стали раза в два больше. - Вдвоем..? Но как же… - только и смог выдохнуть ошарашенно парень. Однако Арсений без тени сомнения произнес: - Как по уставу, Позов, «вероломно и незамедлительно». Подготовь орудие.