А закаты алые.

      Вновь Антон приходит в себя уже на закате. Еще не темно, но видимость в сарае из-за недостатка света на порядок хуже. Повторное пробуждение дается солдату намного труднее, чем первое. Едва открыв глаза, он издает протяжный хриплый стон, вызванный жуткой болью во всем теле, да такой, что парень не уверен, что у него ничего не сломано. На его щеках большие темные синяки, одна бровь разбита, а на нижней губе уродливая гематома с уже засохшей кровью. Светлые волосы стали грязными, почти черными, под рубахой Шастун не может рассмотреть ряд страшных синяков на животе и ребрах, а также ссадины и ушибы, однако чувственно их ярко ощущает. Должно быть, немец еще продолжал избивать его уже после отключки, и с одной стороны Антон рад, что не помнит эти удары. Его руки и ноги вновь крепко связаны, хоть как-то шевелить возможно только головой, но это приносит дикую боль, от которой с побитых губ срываются приглушенные стоны и неприязненное шипение сквозь зубы, что еще каким-то чудом оставались у мальчишки в полном составе. Из-за непонятной тяжести в груди дышать получается трудно, кислорода как будто не хватает, хоть и шея солдата не скована. Он буквально глотает воздух кусками, однако чувство удушья так и не пропадает. Разумом-то солдат понимает, что надо срочно что-то предпринимать, но его ослабленное искалеченное тело не в силах совершать какие-либо действия. Когда зрение окончательно возвращается и пространство перед глазами перестает плыть, Антон начинает осматриваться по доступным его взору сторонам. Окружающая обстановка не изменилась, это все тот же полуразрушенный сарай со знакомым отвратительным запахом, от которого к сдавленному горлу подступает тошнота. Вонь ощущается даже на языке, и рефлекторно Шастун сплевывает слюну, чтобы хоть частично избавиться от неприятного привкуса. В какой-то момент чисто случайно его помутневший взгляд падает к его связанным поджатым ногам, под которыми в паре метров он замечает… ржавую длинную кочергу с изогнутым концом. Откуда она здесь взялась, зенитчика мало интересует, но чем дольше он на нее смотрит, тем четче в голове выстраивается рискованный, но спасительный план.       Для его осуществления сперва необходимо освободить хотя бы руки. И Антон прибегает к уже известной ему практике, правда, на этот раз дело занимает намного больше времени, мышцы поддаются слабо, и зенитчик быстро выматывается при каждой попытке. Очень долго у него совсем ничего не получается, крепкая петля не ослабевает ничуть, и кисти начинают слегка синеть от недостатка поступающей в них крови. Шастун уже потихоньку отчаивается, но заставляет себя не сдаваться. У него же получилось в прошлый раз, значит, должно получиться и сейчас. Больше всего парень боится, что сюда в любой момент могут прийти фашисты и застать его за попытками освободиться, едва ли их терпения хватит снести еще одну такую выходку русского солдата и, наконец, не прикончить его. Запястья уже в кровь содраны, когда тугая веревка все-таки спадает с них, но шибкой радости Антону это не приносит. Шевелиться все еще трудно, из-за многочасовой фиксации конечностей они затекли настолько, что мальчик их почти не чувствует. Он выставляет развязанные руки перед собой и начинает их медленно разминать. Это достаточно больно, но после всего пережитого вполне терпимо.       Куда затруднительнее получилось сесть, чтобы развязать ноги. Голова кружилась и гудела от прошлых многочисленных ударов по ней, пальцы дрожали, но все же сумели расправиться с узлами. Антон лишь на четвереньках смог подползти к кочерге и притянуть ее к себе. Благо, не слишком далеко та лежала. На самом деле, самая сложная часть плана как раз начиналась с этого момента. Шастун прячет железное орудие за спину, держа его в руках так, чтобы спереди визуально они казались все еще связанными. Садится на колени, скрывая ступни под собой и несколько минут морально готовится. Однако, очень долго медлить нельзя, солдат старается отбросить все мысли о страхе, насколько это возможно, и вдохнув поглубже, громко выкрикивает: - Эй! Фрицы, есть кто? - зенитчик подозревает, что поблизости наверняка находится кто-то из дежурных немцев. Не обезвредив его, выбраться у мальчишки не получится, поэтому он восклицает еще звонче: - Хенде хох там, ну же!.. Я не знаю больше по-вашему ничего… - последняя фраза была произнесена уже чуть тише и больше самому себе, нежели немцам, но как-то привлечь к себе внимание все-таки нужно. Впрочем, на это не потребовалось много времени. Спустя минуту скрипучая деревянная дверца сарая открылась и на пороге появился уже знакомый Антону фашист. Воспоминания о избиении волной окутали сознание, но парень не мог позволить себе поддаться панике на полпути к свободе. Немец непонимающе взглянул на солдата, а тот, пока смотрел на него в ответ, подумал о том, что даже очень хорошо, что на его крики пришел именно этот гитлеровец. Из уже имеющегося опыта «общения» с ним Антон быстро сообразил, чем бы его можно было отвлечь. - Warum schreist du hier? (Чего ты тут вопишь?) - пренебрежительно бросил немец, с явным презрением глядя на мальчика. Для того не имело особого значения, что он говорит, все равно ни черта не понимает, поэтому Шастун сразу же перешел к действиям. Убедившись, что фашист не замечает ничего необычного, не отрывая от его лица глаз, парень вдруг нежно улыбнулся, после чего прикусил и так разорванную губу и немного наклонил голову в бок, демонстрируя тонкую изящную шею. - Так скучно валяться здесь совсем одному, от тоски быстрее помрешь, чем от пули, - мягким соблазнительным голосом протянул он на тот случай, если фашист все-таки понимает русскую речь. Мужчина изумленно выгнул густую бровь и немного даже как-то растерянно хмыкнул. Не нужно было понимать, что говорит ему мальчишка, чтобы заметить его на удивление раскованное поведение. Антон нарочно как можно громче вздохнул с томным горячим стоном, а немец потихоньку начал клевать на удочку… - Hast du dich entschieden, ein guter Junge zu sein? (Все-таки решил быть хорошим мальчиком?) - ухмыльнулся он, сделав шаг ближе. Шастуну было до жути отвратно, но мысленно он как мог успокаивал себя и повторял, что в его ситуации это единственный выход. Даже побитое лицо паренька выглядело все так же невинно и очаровательно, вдобавок он специально сверкнул глазами и сладко проговорил: - Тебе тут тоже скучно, правда? Не хочешь… расслабиться немного? - «Я блевану сейчас!.. Так, спокойно, Шастун, держись…» - попутно вел он с собой немой диалог. Через силу мальчик вытащил кончик языка и провел им по окровавленной губе, ее неприятно защипало, но Антон старался не обращать на это внимания. Немец окончательно сдался и уже в полном удовлетворении поведением солдата, подошел к нему совсем близко с едкой улыбкой. - Kleiner Teufel (Маленький чертенок) - озорно воскликнул мужчина, не в силах оторвать глаз от симпатичного и такого покорного мальчика. Фашист наклонился к его лицу, совсем потеряв бдительность, чем, собственно, и воспользовался Антон. В решительный момент он замахивается из-за спины той самой рукой, в которой сжимает кочергу и во всю силу бьет ею гитлеровца по голове.       Немец, совершенно не подготовленный к такому, тут же валится на бок с диким раздирающим горло воплем. Шастун уже не медлит ни секунды, быстро вскакивает на ноги, и принимается наносить резкие неразборчивые удары железкой по фашисту. Тот кричит и барахтается на полу, пытаясь уворачиваться, вытягивает руки, чтобы схватить зенитчика, но парень лупит по ним, убирая от себя. Никогда он не чувствовал такой агрессии и силы в себе, именно сейчас это помогает ему даже не ужаснуться, когда изо рта мужчины брызгает кровь, сопровождаемая мокрым кашлем. Удар за ударом, один сильнее другого, темп замахов только увеличивается, и скоро солдат даже не видит, по каким именно частям тела гитлеровца попадает. Фашист весь скручивается, хрипит, ибо орать уже не может, стремительно его сопротивление ослабевает. И даже когда немец совсем перестает двигаться и издавать какие-то звуки, Антон не останавливается, парень злостно рычит, и бьет уже бездыханное тело. Специально старается травмировать особо уязвимые и хрупкие места, такие, как шею, голову, глаза, нос. Кочерга достаточно тяжелая, но в руках мальчика выглядит будто невесомой, но тем не менее наносит роковые повреждения врагу. Его лицо теряет какие-либо черты, превратившись просто в кусок окровавленного мяса, форма изрядно испачкана, несколько пальцев сломаны и неестественно оттопырены. Да и с кочерги обильно стекают красные струйки крови, пол вокруг фашиста заляпан, как и руки, а также одежда самого зенитчика. - Тупица! - с ненавистью фыркает Антон, наконец, отбрасывая железку в сторону. - И как вы с такими мозгами пол Европы захватили? - задает мальчишка риторический вопрос уже трупу, после чего чувствует во всем теле еще пущую слабость. Он последний раз кидает взгляд на тело фашиста, а потом, шатаясь, выходит из сарая на улицу.       В мыслях и душе Шастуна полнейшее опустошение, он даже не осматривается назад, когда медленно шагает вперед голыми грязными ступнями по холодной траве. Вокруг все та же тишина, но в ушах стоит свист, а кисти все еще крепко сжаты, будто до сих пор удерживают кочергу. Антон все норовит упасть, но в последний момент удерживает равновесие, не останавливаясь, хоть и ноги запинаются друг об друга. Со стороны он похож на пьяного, однако резко замирает на месте, когда внезапно слышит сзади себя картавый мужской голос: - Hände hoch! (Руки вверх!) Парень не сразу решается развернуться, сперва он ощущает ледяную бестелесную волну, прокатившуюся по позвоночнику, а уже потом медленно поворачивается и видит перед собой невысокого немца, направляющего на него дуло автомата. Шастун судорожно проглатывает слюну и осторожно вытягивает вверх руки, расправляя перепачканные в крови ладони. - Kann mir jemand erklären, wie ein rotziger Junge es geschafft hat, einen erwachsenen starken Soldaten zu töten?! (Может быть, кто-нибудь мне объяснит, как сопливому мальчишке удалось убить взрослого сильного солдата?!) - уже ближе к рассвету ругался штабс-ефрейтор на своих подчиненных, что стояли перед командиром, угрюмо повесив головы. Он был в настоящей ярости от случившегося, каждое слово, слетевшее с его языка, отдавало чуть ли не самым настоящим ядом. - Wir wissen es nicht, Commander, (Нам неизвестно, командир) - в свою очередь оправдывался один из немцев, неуверенно помявшись. - Er hat ihm vorher die Nase gebrochen, wir dachten, dass nach dem Schlagen nicht mehr schnappen wird (Он до этого ему нос разбил, мы думали, что после избиения больше рыпаться не станет) - произнес он. Однако, это разозлило штабс-ефрейтора еще больше. Он злостно выпучил глаза на солдат и рьяно жестикулируя, фыркнул: - Wir haben keinen Gefangenen, sondern einen Ripper! Oder habe ich ein paar blöde Idioten in der Armee?! (У нас прямо не пленник, а потрошитель какой-то! Или у меня в армии одни бестолковые идиоты?!)       Фашисты не успели что-либо ответить руководителю. Их отвлек веселый смех рядом прикованного к деревянному столбу Антона. Парень сидел на коленях, прижатый к нему спиной, на этот раз его руки были прикованы металлической колючей проволокой, которая болезненно царапала кожу, но гарантировала невозможность выбраться из нее. Если честно, моральное состояние зенитчика уже не отображало какой-либо страх, он был до того измучен и вымотан, что здравый рассудок испарился, заменив себя какой-то полубезумной истерикой. Немцы синхронно повернулись к Шастуну, смерив странными недоуменными взглядами. Тогда парень все так же хихикая, произнес: - Простите, просто вы так смешно ругаетесь, ну правда! - Ich habe manchmal Angst vor diesen Russen… (Меня порой пугают эти русские…) - вновь поворачивая голову к солдатам вполголоса произнес им немецкий командир, с опасением косясь на парня. - Bringt ihn um! (Прикончите его уже!) - со злостью приказал он, оскалившись, после чего торопливо покинул двор, все еще продолжая бросать тихие ругательства себе под нос.       Едва первые лучи солнца рассекли предрассветное небо, в дом Арсения Сергеевича, кое-как перебирая ногами и держась за ближайшие твердые поверхности, вошел полуживой Сережа. Какое-то необъяснимое чудо все еще держало его на ногах, позволяя хоть и криво, но стоять. Кожу его лица было практически не разглядеть под толстым слоем крови, также кровавые следы он оставлял за собой на деревянных половицах. Дыхание было сбивчивым и затрудненным, глаза почти ничего перед собой не видели, кроме смутных очертаний стен и предметов мебели. Матвиенко уже не придерживал ладонью огнестрельную рану, сил на это просто не было, да и боль постепенно стала настолько привычной, что перестала чувствоваться. Злата Ивановна в своей спальне еще крепко спала и не слышала прихода зенитчика, а он и не пытался ее как-то тревожить. Не за этим пришел. Каждый шаг стоил огромных усилий, заставляя пыхтеть и морщиться. Руки онемели и побледнели, пробераемые нервной дрожью. Солдат плохо осознавал, как добрался до командирской комнаты, он уперся локтями о рабочий стол и опустился на колени. Ему потребовалось какое-то время, чтобы собрать оставшуюся волю воедино и притянуться к трубке телефона. Пачкая кровью кнопки, Сережа медленно набрал короткий номер, прикладывая трубку к уху. Долгие, мучительные гудки, курсанту казалось, что они просто бесконечные, но все же в динамике, наконец, раздался твердый громкий голос: - Московский фронт, генерал-адмирал Фролов слушает. - Зе-зенитчик Матвиенко на… на связи, - слабым голосом вымолвил парень и стараясь не терять время, произнес тут же: - сто семьдесят первый разъезд подмосковного фронта… требуется подкрепление. Заявление мальчишки вызвало тревожное волнение на том конце связи. Алексей Михайлович, явно напрягшись, более обеспокоенно спросил: - Что у вас случилось? - если бы он знал, какого труда стоит Сереже хотя бы дышать, то наверняка не задавал ему каких-либо уточняющих вопросов. Но солдат еще мог оставаться в сознании, а значит, поторопился ответить: - Тревога… немцы на территории… - В каком количестве? - не унимался Фролов с нарастающим напряжением. - Неизвестно… - выдохнул Матвиенко в трубку. - Пришлите подмогу, генерал… И как можно скорее.       Далее продолжать разговор курсант не смог чисто физически, он даже не сумел обратно повесить трубку на телефон, так и отпустил ее свисающей на проводе с края стола, после чего с глухим стоном поднялся на ноги и поплелся обратно на улицу. Он дошел… выполнил задание. Он справился и не подвел старшину и друзей. Лишь об этом Сережа думал с легкой счастливой улыбкой, когда рухнул на землю, уже зная, что больше не встанет. Боль постепенно отступала, а темнота затягивала, но на сердце было легко, а чувство долга удовлетворено. Для солдата нет большей чести, чем погибнуть за свою Родину. Перед тем, как сомкнуть веки, Сережа последний раз подумал о Никите, облик брата лишь бегло промелькнул в сознании, после чего оно покинуло зенитчика навсегда.