А закаты алые.

      Арсению Сергеевичу казалось, что они идут по этому чертову лесу уже целую вечность, хотя на деле прошло не более пары часов, как командир с солдатом покинули палаточный лагерь. Волнение в душе старшины нарастало, и сдерживать свои эмоции с каждой минутой получалось все хуже. Мужчина старался даже тени мысли не допускать о том, что с Антоном уже случилось самое страшное, что только могло, и они попросту опоздали. Однако, в голове уже зрел план убийства каждого фашиста, кто посмел мальчика хоть пальцем тронуть. Попова уже даже не столько волновал вопрос об общем количестве фрицев, сколько состояние Шастуна на данный момент. Ну, а Дима поневоле стал слушателем гневных восклицаний и угроз командира, которые тот разбрасывал по пути. Конечно, Позов тоже переживал за друга, причем и за одного, и за второго. О Сереже с уходом и след простыл. Если все хорошо, то он уже точно добрался до деревни и запросил подмогу, а если нет… впрочем, об этом также было тяжело думать. Тем не менее, Дима не мог не заметить уж чересчур яркую и даже несколько агрессивную озабоченность Арсения об Антоне. Чем больше старшина говорил о нем, тем меньше солдат был убежден, что это обычное беспокойство руководителя о подчиненном. Судя по реакции Попова, Шастун ему должен быть либо сыном, либо… - Товарищ старшина, - с осторожностью позвал парень, воспользовавшись наступившей паузой в заведенном монологе мужчины. - Простите, возможно, это не мое дело… И извините, конечно, что спрашиваю… - неуверенно мялся солдат, но все-таки нашел смелости озвучить: - У вас с Антоном… что-то есть? - Позов бы и в мыслях такого никогда не допустил, не то, что вслух произнес, если бы в последнее время не стал замечать некую химию между своим товарищем и наставником. Да и поведение Шастуна как-то резко стало другим, а Дима его с детства, как облупленного, знает, поэтому не обратить внимание на перемены в мальчике не мог. Арсений Сергеевич даже шаг замедлил, услышав неожиданный вопрос. Он в изумлении уставился на зенитчика, чувствуя внутри себя и возмущение, и смятение одновременно. - Ты прав, Позов, это не твое дело, - твердо ответил мужчина, солдат осекся, стыдливо опустив голову, однако по полученному ответу догадался, что все же прав был в своих подозрениях. Старшина вновь направился вперед по лесной чаще, а Дима пару секунд постоял в задумчивости и последовал за ним, вдогонку весело восклицая: - Не, вы не подумайте! Я нормально к этому отношусь, - Арсений на этот раз даже останавливаться не стал, терпеливо выслушивая взволнованный лепет Димы под боком, - … в смысле, я к этому не отношусь… в общем, если что, я рад за вас. Тем более вон, Тоха весь светится, так что я не против, - приободряюще улыбнулся Позов, постаравшись максимально доходчиво передать свое мнение. Попов брезгливо бросил на него взгляд, после чего опять внезапно остановился и широко всплескивая руками, саркастически произнес: - О ну спасибо, Позов! Раз ты не против, то я теперь хоть спать спокойно буду!       Более продолжать эту тему парень не осмелился, но в душе все же образовалось тепло и искренняя радость за товарища, пусть его выбор и не типичен для их общества и страны в целом, но с другой стороны кому какая разница? По крайней мере, для Позова было главное то, чтобы Антон был счастлив. И жив, конечно же, тоже.       Немного странно, конечно, что о личной жизни командира Дима спросить не постеснялся, а о том, какой у них вообще план ближайших действий и куда они, собственно, идут, не рискнул. Местная локация за почти два часа дороги не изменилась - все тот же густой лес, порой мальчику даже казалось, что они ходят кругами. На самом деле, до переполошенного сознания Арсения Сергеевича только спустя какое-то время дошло, что хорошо бы все продумать и обговорить, как и что при любом повороте ситуации делать, изначально мужчина, как говорится, видел цели и не видел препятствий. А цели, к слову, было две: разгромить немецкое логово и уничтожить всех недругов на территории; и, что для Попова имело гораздо более важное значение, спасти Антона из фашистского плена, во что бы то ни стоило. Сердце кровью обливалось, а грудь наполнялась свинцовой тяжестью при одной лишь мысли, что с его мальчиком могут сделать эти дьяволы. Ну хоть тресните, не мог Арсений заставить себя воспринимать Шастуна, как бойца, военнослужащего, рядового солдата красной армии, долг которого состоит в спасении своей Отчизны или смерти за нее. Вторую судьбу для парня командир даже теоретически не рассматривал. Ну какой черт толкнул это нежное зеленоглазое создание пойти когда-то на фронт?! Видимо, тот самый, который никак не желает покоя душе Арсения Сергеевича…       Не успел мужчина начать раздумывать о дальнейшем маршруте и плане атаки, как вдалеке, метрах в тридцати-сорока, не ближе, зрительно улавливает человеческую фигуру, которая покидала зеленые плотные заросли, направляясь к опушке. Даже секунды не тратя на раздумья, мужчина быстрым движением вытаскивает из кармана кителя армейский бинокль и меньше, чем через минуту убеждается, что на горизонте засек самого настоящего гитлеровца. Боже, да этот лес просто кишит немцами, потому что Попов уверен, что именно этого он видит впервые. Старшина сообщает о своем наблюдении Диме, и зенитчик, решив, что правильно понял приказ, навостряет винтовку. - Нет, убери, - вдруг жестом руки останавливает его старшина. Дима сначала даже ушам не верит, но тело послушно выполняет приказ. Солдат удивленно хлопает ресницами на Арсения, и тот поясняет: - Проследим за ним. Глядишь, он выведет нас к остальным, - Позов ненадолго впадает в шок от такой простой и в то же время гениальной идеи. Точно!.. Если они будут убивать всех немцев поштучно, которых только увидят на пути, то никогда не доберутся до эпицентра, где сосредоточены основные силы врага. И почему раньше до этого никто не додумался?       С этой минуты ни Дима, ни командир стараются даже не дышать лишний раз, чтобы не попасться во внимание преследуемого фрица. Красноармейцы держат от него расстояние не менее пятнадцати метров, дабы не потерять из виду. Приходится обострять все чувства и быть крайне осторожными, чтобы оставаться незамеченными. Выигрышно для них то, что их родная великая страна богата густыми, местами почти непроходимыми, высокими лесами, в одном из которых как раз и находятся военные. За одной пушистой еловой веткой они могут спокойно скрыться вдвоем, плюсом темно-зеленая форма хорошо сливается с местными красками, а вот черный немецкий китель с металлическими блестящими крестами очень ярко выделялся и был заметен даже невооруженным глазом. Пожалуй, в этом и состояла достаточно крупная часть успеха, минут через пятнадцать-двадцать фашист действительно пришел к территории вырубленных деревьев, где на их местах стояло несколько скромных построек особо не отличавшихся друг от друга ничем. Впрочем, не они привлекли все внимание что Арсения, что Димы. Две пары ошарашенных глаз, чьи хозяева притаились в каких-то кустарниках неподалеку, синхронно уставились на толстый грязный деревянный столб, к которому полулежа за руки был прикован бессознательный Антон. Его голова была отклонена вперед, растрепанные волосы спадали, закрывая обзор на искалеченное лицо, белая рубаха вся перепачкана в смеси грязи и крови, местами порвана, определенно не подлежит ни стирке, ни шитью. На камуфляжных штанах, что буквально свисали с длинных тощих ног, также отчетливо виднелись обширные пятна крови, ступни сделались черные от земли, кое-где тоже кровоточили из неглубоких царапин.       Арсений Сергеевич в ужасе рассматривал своего солдата, вернее, то, что с ним сделали, и эмоция потрясения все больше искривляла его черты лица. Все внутри болезненно сдавило, а к горлу подкатил горький ком. «Тоша!.. Господи…» - только и смог в мыслях пронести Попов, не находя даже в голове слов, описывающие его чувства. Первым делом, конечно же, захотелось рвануться со всех ног к зенитчику, но вокруг было полно опасных препятствий. Например, разгуливающий в разные стороны штабс-ефрейтор напару с одним из немецких солдат, дежурный пост, на котором момент сейчас стояли сразу два караульных, еще один фриц чуть дальше что-то мастерил из обломков дерева и гвоздей. Русского командира радовало лишь то, что прямо сейчас над Шастуном никто не издевался, наблюдать за этим было бы выше всяких сил мужчины и он точно бы не выдержал, вмешался, раскрыв свое присутствие, в результате чего был бы мгновенно убит. Вместе старшина с Димой подсчитали всего пять немцев, и то только тех, что были на улице, сколько фрицев еще находятся в укрытиях и находятся ли вообще - неизвестно. Хотя как ни крути, в любом случае очень много для двух красноармейцев. М-да уж, и сколько бы их еще было в сумме, если бы нескольких, но все же не удалось уничтожить ранее?.. - Есть идеи, как быть, командир? - уже оценив безнадежность положения, нервно спросил Позов тихим голосом. Ну а какие здесь могут быть идеи? Если придумаете, подскажите Арсению Сергеевичу, пожалуйста. Потому что он на несколько минут впал в полнейшую апатию, обычно в сложных ситуациях решение само по себе приходило ему на ум, а сейчас… звенящая пустота. Старшина понимал, что в большой опасности не только его собственная жизнь, с которой черт бы уже, но и двоих еще совсем юных курсантов. Не сообразив ничего получше, Попов поворачивается к Диме с невозмутимым выражением лица и абсолютно серьезно произносит: - Дим, - парень аж вздрогнул от названия своего имени, которое впервые в жизни услышал из уст руководителя. Вытаращил на него пораженные глаза и нервно сглотнул, затаив дыхание, а Арсений продолжил: - у тебя сейчас есть два варианта. Выбирать тебе, и какой бы выбор ты ни сделал, я пойму его и приму без осуждения, - зенитчик недоуменно нахмурился, не узнавая своего командира. Никогда он не говорил с ним так спокойно, даже несмотря на стоящую перед ними проблему, и уж точно никогда не давал никаких выборов. Все курсанты с первого дня были надрессированы: приказ - выполнение. Однако, перебить мужчину хотя бы вопросом не осмелился. - Первый - мы вместе сейчас открываем огонь, а дальше по правилам свободного боя и усмотрению господа. Второй - ты можешь уйти, вернуться в лагерь или еще куда-нибудь, где будешь в безопасности.       Солдат ушам собственным не верил, когда слушал Попова. Он отчаянно пытался найти в интонации его голоса или в мимике привычную холодность, строгость, но перед ним будто находился совсем другой человек, никогда не являвшийся его наставником, тем самым жестким, суровым командиром, не терпящим слабости и презирающего трусость. Он видел перед собой… обычного человека, словно равного себе, перед которым не было страха и чувства обязанности. Лишь понимающий взгляд и открытое сердце. Слишком долго Дима над полученным выбором не раздумывал. На самом деле, он принял его уже давно, когда только решил связать свою жизнь с армией. Поэтому он не мог сказать ничего другого, кроме: - Озвучьте команду, товарищ старшина, - и резким движением зарядить автомат, принимая боевую позицию.       Арсений Сергеевич только на пару мгновений задержал на нем восхищенный взгляд, наполняясь вдохновением от храбрости и твердости мальчика, и подумал о том, что все-таки никогда в жизни ему не везло так сильно, как в день прибытия троицы забавных, но отважных сердцем зенитчиков.       Два красноармейца на абсолютно равных силах понеслись в огненную атаку, едва указание слетело с губ старшины. Страха не было, как и вообще любых мыслей в голове. В первые же секунды удалось смертельно ранить одного из дежурных фашистов в голову, тот упал тяжелой тушей на землю. Завертелась суета среди остальных немцев, в том числе и штабс-ефрейтора, который по какой-то иронии оказался единственным безоружным из присутствующих немцев. Собственно, поэтому, пока его подчиненные судорожно готовились к ответному удару, сам он поторопился удалиться в одну из деревянных построек и прижаться к полу в защитной позиции, ибо подготовить оружие к бою командир, конечно, мог бы попытаться успеть, но шибко уж испугался. Однако, не испугались другие гитлеровцы, и хоть и сбитые с толку и всполошенные до ужаса, но все же принялись давать обратный обстрел, попутно ища надежные преграды. Позов и Попов не стреляли с одной точки, они условно поделили все импровизированное поле боя на две части, на каждой из которых было по два фашиста, ибо к вражеской стороне вскоре после начала огня присоединился еще откуда-то из глуши выбежавший фриц.       Столб, к которому был прикован лишенный чувств Антон, располагался чуть поодаль, почти за тем самым сараем, где первый день своего плена парень и провел. В ту сторону ни Дима, ни Арсений, конечно, старались не целиться. Шастун в отключке провел достаточно много часов, однако громкие выстрелы, крики, русские и немецкие ругательства, почти слившиеся в один несвязный гул, видимо, пробили сознание мальчика, и оно к нему начало постепенно возвращаться. Сначала он даже не понял, что приходит в себя, потихоньку проявляющаяся перед глазами картинка показалась сном, иначе Антон никак не мог объяснить, почему в нескольких метрах от себя видит своего друга Диму, слившегося в огнестрельной схватке с одним из ранее избившем его немцем. В том, что это действительно не видение, Шастун окончательно убеждается в тот момент, когда Позов удачно попадает фашисту в грудь, и тот, на секунду замерев, падает спиной вниз. - Дима… - сам себе не веря, шепчет Антон, а потом уже кричит хрипло из-за слабости, но отчаянно: - Дима!       И как ни странно, Позов услышал его вопль. Обрадованный и одновременно испугавшийся за товарища солдат вмиг забыл обо всем, и не подумав, помчался освобождать его. В критической близости врагов не было, в самого ближайшего зенитчик только что замертво пальнул, поэтому и подумал, что наверняка может успеть помочь Шастуну, ибо один только вид того говорил о том, что если он еще хоть мгновение пробудет с этой острой металлической проволокой вокруг рук, то непременно скончается либо от боли, либо от потери крови, что струями скатывалась по тонким пальцам. И Дима скорее всего действительно успел бы, если бы прежде, чем поторопился выручать Антона, убедился в том, что подстреленный фриц мертв и безвреден. Увы, это оказалось не так.       Самое последнее свое издыхание немецкий солдат посвятил выстрелу в развернувшегося к нему спиной мальчика, после чего со зловещей улыбкой закрыл глаза. Дима широко раскрыл глаза от неожиданности и внезапно пронзившей все тело насквозь боли, вражеский патрон попал прямо в голову, поэтому зенитчик свалился сразу же, как получил его, всего-то в паре метрах от все это видевшего Антона. Видевшего смерть. Видевшего смерть лучшего друга.       Весь мир сократился до одного единственного бездыханного тела, лежащего спиной вверх и не подающего ни единого признака жизни. Звуки реальности для Шастуна исчезли. Какие-либо внешние ощущения - тоже. На него словно резко сработала доза анестезии, заставляя на долю секунды забыть о действительности, но почти сразу же возвращая в нее только уже с ужасом осознанного. - Дима-а-а-а! - разорвал тонкое горло страшный истошный, почти даже звериный крик. Состояние шока не дало даже слезам из глаз выплеснуть, Антон поддался вперед, хотел приблизиться к Диме, но острые шипы проволоки вонзились в вены, заставляя издать еще один душераздирающий протяжный визг.       Невероятная громкость голоса Шастуна отвлекла единственного еще оставшегося в живых фашиста, с которым в это время как раз вел уже рукопашный поединок Арсений Сергеевич. Немец, как и все его сослуживцы, был уверен, что русский пленник мертв, его тело должны были выбросить в реку после обеда. Собственно, поэтому его крики, а вскоре и горький плач ввели гитлеровца в искреннее замешательство, чем не упустил возможности воспользоваться Попов. Он навалился на него со спины и одним движением перерезал горло вытащенным из пояса ножом. Алый поток крови полился на землю, а фашист хрипел и беспомощно барахтался, пытаясь прикрыть ранение ладонью, но ничего не получалось. На всякий случай Попов нанес еще несколько ножевых травм в спину фашиста, из-за чего его руки и часть лица очень быстро тоже испачкались в крови.       Командир кое-как, шатаясь, но все же поднялся на обе ноги, он сейчас выглядел ничуть не лучше Антона, к которому помчался на максимально быстрой, какая ему была сейчас доступна, скорости. Сначала Шастун даже не заметил мужчину, слезы целиком наполнили глаза, изо рта беспрестанно вырывались то глухие стоны, то звонкие крики. Арсений смутно соображал, когда разрезал окровавленным лезвием проволоку на руках мальчика, но после всего произошедшего это далось ему с легкостью. Старшина, уже сам почти лишаясь рассудка, упал на колени перед Антоном, ловя его трясущееся в истеричной агонии тело. - Все закончилось… все хорошо, я здесь… мой родной, мой любимый!.. - как в бреду, горячим шепотом лепетал Попов в макушку Шастуна, крепко обнимая того и немного укачивая. Мужчина сам за собой не заметил, как тоже пустил слезу, изо всех сил прижимая к себе парнишку, словно боялся, что если отпустит, то больше не прикоснется к нему никогда. Антон до боли в костяшках сжимал в ладонях ворот его кителя и сам жался плотнее, не прекращая рыдать, но и не в силах хоть что-то произнести. Никто бы из них двоих не сказал, сколько они так просидели, стискивая друг друга в объятиях и захлебываясь слезами. Место, время, дата - все потеряло свое значение, будто по волшебству перестав существовать. Было только тепло двух тел, так рьяно нуждающихся друг в друге сегодня и до скончания этой жизни. Арсений был и расслаблен, и напряжен одновременно. В его руках был Антон. Его. Родной. Живой. В события настоящего Попова вернули далекие, гудящие звуки мотора в небе. Сначала мужчине показалось, что они раздаются в его голове, но устремив свой взгляд наверх, командир не смог сдержать резко накрывшей его радости и счастья. - Тоша… свои! Свои! - дрожащим голосом вымолвил он, узнавая в облаках советское знамя.