А закаты алые.

      Январь, тысяча девятьсот сорок шестой год. Четыре года спустя.       В маленькой темной комнате, освещаемой лишь тусклым свечением ночника на тумбочке, что стояла вплотную к небольшой, но мягкой кровати, двадцати однолетний Антон бережно поправлял большое пуховое одеяло, поплотнее укрывая десятилетнего мальчика. Уже почти как год закончилась война. Закончилась победой Красной армии. Арсений Сергеевич и Шастун еще в сорок третьем были перенаправлены из подмосковного фронта в столичный, где вплоть до окончания военных действий служили в отделении минобороны. Оба согласились с тем, что не могут просто так уехать из Сяргилахты, оставив осиротевшего Никиту одного. За ним, конечно, ухаживала смотрительница станции, но обречь ребенка всю юность провести на железнодорожных путях было бы бесчеловечно, поэтому запросив разрешение генералитета, Арсений с Антоном забрали Матвиенко-младшего с собой, впоследствии временно приютили в совместно приобретенной квартире. Изначально планировалось после снятия блокады Ленинграда уже в освобожденном городе отыскать родных родителей Никиты и покойного Сережи, вестей о них никаких так и не поступало, поэтому надежда, что они живы оставалась… ровно до того дня, пока освободительный отряд не предоставил в отделение список найденных погибших, в котором числились отец и мать братьев. Было принято решение не определять мальчика в дом малютки, а так и оставить в хоть и не родной, но семье. Душа Сережи никогда бы не обрела покой, если бы его братишка был брошен на произвол судьбы без какого-либо внимания и заботы, ведь, как известно, в домах малютки дети содержались и воспитывались зачастую в скотских условиях. Миноборона не имела контроль над тем, что происходит в стенах этих заведений, поэтому Шастун с Поповым посчитали, что самостоятельно взять опеку над мальчишкой будет самым правильным и наиболее благоприятным для него исходом.       В силу возраста Никита не мог в полной мере осознать, что его родители и брат погибли. Чтобы в будущем эта информация максимально безболезненно ударила по его психике, Антон и Арсений во время разговоров об этом старались делать акцент на то, что они умерли не просто так, а за свою Родину, до последнего вздоха оставались настоящими героями, память о них свята и останется жить на века. Таким образом, Сережа для Никиты стал не просто братом, а кумиром, мальчик постоянно просил Шастуна рассказать о нем все, что знал и помнил, и Антон с удовольствием рассказывал, отвечал на детские, но временами серьезные вопросы, делился теплыми воспоминаниями о друге и моментами, проведенными вместе с ним.       Матвиенко-младший быстро полюбился что Поповым, что Шастуном, оба отнеслись к нему, как к родному, а особенно Арсений Сергеевич, для которого вновь обрести ребенка после гибели сына имело бесценную значимость. Кстати говоря, по приезде в столицу уже через полгода мужчина с парнем получили повышения. Бывший старшина зенитного взвода стал генералом армии, а курсант превратился младшего лейтенанта. Впрочем, поменялось мало что. Антон так и остался в подчинении Арсения, только уже в другом статусе. После окончания войны Дима и Сережа были посмертно удостоены званий Героев Советского Союза.       Хоть победа и была за красноармейцами, но от последствий нацистских атак страна все еще избавлялась и боролась с последними немецкими следами на своей территории, наступил достаточно серьезный кризис во всех сферах жизни общества, советскому народу по прежнему жилось тяжко, особенно гражданскому населению. Однако, пожалуй, только те, кто бывал на фронте понимали, что как бы трудно сейчас ни было, самое страшное позади, и это вдохновляло не опускать руки, а трудиться еще отчаяннее во благо и процветание великой державы. - Антон, ну пожалуйста, спой еще! - умоляюще воскликнул Никита уже как час пытающемуся уложить его Шастуну. Парень измученно вздохнул и устало покачал головой. - Никит, я спел тебе уже четыре песни. Пора спать, - с мягким напором призывал Антон, уже думая, что сейчас сам быстрее заснет. Но мальчик не унимался. - Это последняя, обещаю! - И тогда ты, наконец, будешь спать? - с игривым недоверием прищурился Шастун, ухмыльнувшись. Никита быстро закивал с невинным взглядом, и парень не смог сдержать доброй улыбки. - Ну хорошо, но это точно последний раз! - предупредил он, легонько щелкнув пальцем по кончику маленького детского носа.       Антон полушепотом начал протягивать строчки колыбельной из какого-то мультфильма, который Никита часто смотрел с того момента, как Арсений на последний Новый Год подарил семейству одно из новых технологических изобретений - телевизор. Успокаивающий и убаюкивающий голос парня начал медленно погружать мальчика в сон еще до того, как Шастун допел до второго куплета, скоро он совсем расслабился и закрыл глаза, после чего Антон погасил на тумбочке светильник, еще раз подмял одеяло под хрупкое тельце и на носочках вышел из комнаты, стараясь не издавать ни малейшего звука.       Молодой лейтенант едва успел закрыть за собой дверь, как вдруг сзади его схватили сильные теплые руки, прижимая к крепкому телу. Шастун вздрогнул и чуть не ойкнул от неожиданности, но тихонько рассмеялся, когда почувствовал нежные губы, целующие его шею и утыкающийся в затылок нос. - Арс, он еще не крепко уснул, - хихикнув, сказал Антон, но те самые руки уже развернули его к себе, поглаживая талию. Мужчина улыбнулся и вовлек парня в мягкий поцелуй, однако с каждой секундой он становился все настойчивее. Шастун обхватил руками шею Арсения, выгибая поясницу, по которой проскользнули его пальцы, забираясь под тонкую пижамную рубашку. - Тогда тебе придется быть тише, милый, - оторвавшись от розовых губ, ласково ответил Попов, попутно водя ладонями по горячему телу под одеждой, что с взрослением так и не стало ни на дюйм крупнее. Генерал прильнул к открытой шее Антона, от чего у того моментально разбежались мурашки по коже. - Ах!.. - с тихим стоном вздохнул Шастун, ощутив, как руки любимого плавно проникли под резинку легких домашних штанов. - С тобой это невозможно… - с улыбкой произнес Антон, однако все-таки откинул голову, чтобы предоставить Арсению еще больше места для поцелуев. - Я так соскучился по тебе. На работе только и думал, как расцелую дома своего мальчика, - куда-то в ключицы парня шептал Попов, с жадностью покусывая их. - И не только, - добавил мужчина, опуская ладони на упругие ягодицы Шастуна. Тот не сильно сминая плечи генерала, усмехнулся: - Утром тебе недостаточно было? - Мне тебя всегда мало, Тош, - с томлением произнес Арсений. Как ни странно, но с годами страсть между ними ничуть не угасала. Каждый раз даже просто целуя Антона, Попов делал это с трепетом и желанием, точно как в первый раз, а от обьятий у парня, совсем как несколько лет назад, земля из-под ног уходила. Мужчина стал старше, однако возраст только красил его, придавая дурманящий рассудок кураж. Шастун тоже стал взрослее, опытнее и смелее, но для него оставался все тем же нежным очаровательным мальчиком, от которого не хотелось отрываться ни на миг. Чувствуя, что терпение уже стремительно заканчивается, Арсений ловко подхватывает его за бедра и под веселый смех парня несет его в спальню. - Вы там скоро? Я двадцать минут уже как готов! - устало кричал Арсений из прихожей, оперевшись всей спиной на стену около входной двери в ожидании своих мальчишек, которые никак не могли, наконец, собраться к выходу. - Идем уже, товарищ генерал, - с усмешкой отозвался из гостиной Антон, выходя из комнаты и попутно поправляя рукава толстого вязаного свитера. Перед ним вихрем выскочил тоже уже одетый Никита, обгоняя Шастуна с звонким криком: - Папа, смотри, смотри! - короткая маленькая ручка протянула мужчине сплетенный из тонкой проволоки и яркого бисера розочку, которую мальчик сделал полностью сам на творческом кружке в школе. Арсений посмотрел на поделку с теплой улыбкой и аккуратно потрепав Никиту по голове ответил: - Очень красивая, молодец, - ребенок аж в лице засветился от похвалы, а успевший подойти к ним Антон снял с крючка для одежды свое пальто и с досадой воскликнул: - Вот что за несправедливость? Почему ты «папа», а я - «Антон»?! - на самом деле, поначалу Попов сам удивился и долгое время не мог привыкнуть к тому, что Матвиенко-младший к нему так обращается. Его этому никто не учил и не навязывал, мальчик как-то сам определил для себя, что считает Арсения своим отцом, хотя знал, что это не так. Маленькому ребенку сложно осознать и принять, что он остался сиротой, вот подсознательно Никита и почувствовал в заботливом и любящем генерале папу, а тот особо и не возражал. Ему было приятно вновь слышать это слово по отношению к себе, да и Никитка ему и впрямь как сын родной стал. - Ты, конечно, можешь попробовать, но не думаю, что тебе удастся убедить его в том, что ты его мама, - ухмыльнулся Арсений, на что Шастун лишь саркастически поджал губы и из вредности по-детски показал язык. - Ты его всего на одиннадцать лет старше, Антош, - уже более серьезнее, но все с той же теплотой проговорил Попов, помогая мальчику натянуть и завязать на голове зимнюю шапку. - А ты меня - на двадцать с лишним. Может, тоже меня усыновишь? - взаимно подколол парень, за что получил звонкий шлепок по заднице, когда отвернулся, чтобы напротив зеркала завязать на шее шарф.       Примерно через час все трое добрались до, пожалуй, самого тихого и спокойного места в городе. Потому что шуметь здесь по сути было некому, некуда спешить и не о чем разговаривать. Ведь это кладбище - конечная станция одного пути и начальная нового, бесконечного и безвозвратного. Семья давно собиралась сходить сюда, но как-то все то случая не подбиралось, то морально никто готов не был. Антон с тяжелым сердцем ступал по заснеженным узким тропинкам, ведя за руку Никиту между каменными могильными плитами, Арсений шел позади них, однако, тоже чувствовал зудящую тяжесть в груди. Они почти не оглядывались по сторонам и не проронили ни слова пока подходили к той самой могиле, к которой направлялись. К которой уже давно обещали сводить Никиту. На высоком деревянном кресте, по краям покрытым слоем снега висела черная табличка с короткой надписью и черно-белым мраморным овалом с изображением покойного - «Сергей Борисович Матвиенко. 1924 - 1942». Также на памятном кресте на самой вершине была прикреплена красная пятиконечная звезда с символом серпа и молота посередине - знак того, что человек героически погиб на войне. Сперва Шастуну даже немного дурно сделалось, когда он взглянул на фотографию бывшего товарища, к горлу подкатил ком, а лоб искривила линия морщины. Парень вроде и заранее знал, что увидит это, но на деле это оказалось труднее, чем он представлял. Воспоминания волной нахлынули, прокручивая перед глазами кадры почти пятилетней давности. Все было словно вчера… Кажется, буквально на днях Сережа смотрел на Антона вживую, а не с могильной плиты, он даже в голове слышал его голос и смех, будто бы друг стоял рядом. А он наверняка сейчас и находился рядом, просто никто его не видел. - Привет, братик. А мы вот в гости к тебе пришли, - спустя какое-то время вернул в реальность Антона тонкий детский голосок. Мальчик немного подступил к могиле, изучающе разглядывая ее. Он понимал, что это такое перед ним, но признаться, держался куда лучше взрослого, прошедшего войну парня. Арсений с хмурым видом подошел ближе и молча протянул мальчику купленные по пути красные гвоздики. Слабые детские пальчики обвили стебли цветов, прижимая к себе, после чего Никита вновь приближается и аккуратно опускает их на покрытую снегом землю прямо под фотографией брата. Наблюдая за этим, парень уже не уверен, что в силах продолжать держать себя в руках. И Попов это чувствует. Он отходит от ребенка, позволяя тому побыть наедине со старшим братом, мысленно сказав ему все, что хотел бы, и останавливается рядом с Антоном, кладет руку на его плечи и поддерживающе прижимает к себе. Шастун беспомощно утыкается макушкой в мужскую шею, не отводя глаз от фотографии Сережи и чувствует, как его руку сжимают в теплой крепкой ладони.       Никаких слов не требуется, чтобы понимать состояния друг друга в этот момент. Арсению ничуть не меньше больно от воспоминаний прошлого. С момента объявления победы по центральному радиоканалу не было ни дня, когда Попов не думал о том, что смерть юных зенитчиков - это его крест до скончания дней. Он не уберег, хотя и пытался делать все возможное для этого, и в их гибели виновен быть не может, это что-то личное, глубокое, то, что не искоренить и не излечить за век. - Побудь с ним. Я отойду, - вдруг шепчет Шастун Арсению, тот беззвучно кивает, понимая, куда он хочет отправиться, поэтому перед тем, как Антону уйти, передает ему еще две пары гвоздик. Парень медленно шагает дальше, он не бывал тут раньше, но ту самую могилу нашел бы и закрытыми глазами, что, собственно, и получается у него достаточно скоро. - Ну здравствуй, друг, - приветствует он негромко, останавливаясь прямо напротив уже другого креста, хоть и похожего с Сережиным, но в этот раз иной человек смотрит на него с фотографии, под которой на табличке ровным шрифтом выведено: «Дмитрий Темурович Позов. 1925 -1942». Выше также можно наблюдать советский военный орден. У Шастуна перехватывает дыхание, когда он кладет на могилу цветы, а потом, остановившись сбоку, начинает разговаривать с умершим, будто тот его слышит. Хотя опять же, кто сказал, что они ничего не слышат? - Ты прости, я не приходил к тебе раньше. Мы оборону держали. Блокаду с Ленинграда сняли, представляешь?.. - Антону приходится прерваться, чтобы в очередной раз собраться с силами, он горько ухмыляется, выдыхая из себя: - Трудно было, я уж думал, что тоже к тебе отправлюсь… - вновь тишина. Шастун смотрит на изображение Димы, не мигая, как зачарованный. Протягивает голую ладонь к кресту и бережно стряхивает с него снег. - Знаешь, - попутно продолжает он, - …мне тебя не хватает, - слова идут уже не из головы, а из сердца, и лишь на секунду Антон улыбается, представляя, как на это сейчас с доброй иронией ответил бы Позов «Ну, развел тут слезомойку, Тох!» - Нет, правда! - словно отзываясь на это оживленнее восклицает парень, - Я не справляюсь тут без тебя совсем... - к глазам начали подступать горячие слезы, которые Шастун даже не пытался смахнуть рукой. Он помолчал еще немного, полностью погруженный в себя, и произнес, опять взглянув на могильное фото: - А хочешь, я спою тебе? - и в сознание ударила мысль о том, что он никогда сам не предлагал этого. Обычно, Позову требовалось подолгу уговаривать Антона исполнить что-то. Теперь даже как-то стыдно за это стало.       Дрожащим тихим голосом парень в пустоту пропевал слова песни, прямо как когда-то давно вечерами под гитару в компании товарищей. Папиросы только не хватает… Хотя почему не хватает? Рука сама потянулась во внутренний карман пальто, где лежала почти полная пачка папирос и коробок спичек. Давно Антон не курил однако… Да и как? Арсений рядом всегда, если заметит - прихлопнет. Эту пачку Шастун купил вообще чисто просто так, ну вдруг совпадут желание и возможность. Вот и совпали. Какое-то время его уединение с могилой ничто не нарушало. Парень вдыхал терпкий дым, выпуская его изо рта, и периодически что-то говорил Диме, причем, с самыми разными эмоциями, как будто действительно получал ответы от него. В реальность заставил вернуться голос уже живого человека, а именно - незаметно подошедшего Никиты. - Антон, ты что, куришь? - озадаченно спрашивает удивленный ребенок. Шастун потерянно обращает на него взгляд, лишь на мгновение растерявшись, и спустя несколько секунд грустно улыбается. - Да, только папе не говори, - и озорно подмигивает мальчику. Тот смотрит на него спокойно, ровно, почти по-взрослому, это даже немного вводит в ступор, но после Антон, опомнившись, говорит недоуменно: - Кстати, а где он? - Ушел куда-то и просил подождать, - пожав плечиками, отзывается мальчик. Шастун хмурится, впадая в легкое замешательство. Вздыхает и подходит к Матвиенко-младшему. - Ну пошли искать тогда, - он берет маленькую, одетую в меховую варежку ладошку и уводит Никиту в сторону, попутно выкидывая папиросу, конечно же, подальше от могилы.       Арсения они находят совершенно случайно спустя пять или десять минут. Он стоит напротив одного из отдаленных надгробий, не шевелясь и, кажется, даже не дыша. Сперва Антон изумленно рассматривает его с расстояния, не решаясь подойти, но интерес берет верх и осторожно, но он все-таки подходит к мужчине, утягивая за собой ребенка. Шастун хотел спросить, в чем дело, но его взгляд уже сам упал на неизвестную ему могилу и прочитал гравировку: «Алена Михайловна и Владимир Арсеньевич Поповы. 1908 - 1941; 1934 - 1941». И все сразу становится понятно без слов. В отличие от Антона, Арсений все же сумел сдержать эмоции, слезу не пустил, но в лице побледнел. Внутри даже боли не было, только опустошение и совершенно бессмысленная тоска. - Надо было еще цветов взять, - произносит Шастун, с нежностью кладя руку на спину мужчины. Он понимает его. Он знает, что ему нужно было сюда прийти.       А вот Никите совсем ни о чем не говорят ни имена, ни фотографии, висящие на крестах, но мальчик чувствует, что это что-то очень важное для папы. Он не может понять, что именно и почему, но вдруг вытаскивает из кармана своего полушубка ту самую самодельную розочку, которую случайно ухватил с собой, и даже ничего не произнося и не спрашивая, опускает поделку под крестом. Оба с добрым изумлением смотрят на Никиту, после чего вдвоем обнимают его, а Антон опускает голову Арсению на плечо.       Они выиграли войну, но определенно проиграли что-то более важное.