Ночь, которую ты запомнишь навсегда

Ла’Мэнбург. 13:44. Съехать от родителей было одним из лучших решений, которые Джордж принимал за всю свою жизнь, конечно, кроме записи к психологу. Пусть на два месяца вперёд. Пусть он даже не уверен, что придёт, но записаться — записался. Хотя, будем честны, жизнь на окраине города, где из соседей лишь лес и магазинчик, в котором из еды только макароны да бананы по четвергам, тоже неплохая идея. Телефон бесконечно вибрировал. Это были сообщения из «Grindr». Залить свою анкету в приложение знакомств сначала не казалось такой уж плохой затеей, но после пятого снимка члена Девидсон хотел вырвать себе руки за совершённое. Одиночество — причина сумасшествия многих и такой же животный страх, как ценность своей жизни, огонёк которой ты будешь оберегать в себе до последнего вздоха, до последнего атома водорода, до последнего стука сердца в ушах. Одиночества боялся и Джордж. Совсем давно, когда юбка матери казалась лучшей защитой, а пчёлы — самым главным врагом человечества. Тогда мальчик лет девяти впервые осознал, что в одиночку намного страшнее, нежели без защитного элемента одежды. Отец, с которым они и так не были близки, оставался на работе допоздна, а мать, работавшая флористом, почему-то стала возвращаться домой ближе к восьми. По началу Джордж ждал родителей на кухне, у бабушки, в домах друзей, под окнами офисов, но через полгода поведения собачки-поводка силы того иссякли. Нежный характер мальчика превратился в нордический, а ожидание сменилось неизменной рутиной. Тогда он и узнал, что одиночество — привычка, с которой бороться он не в силах. На борьбу у него в принципе было мало сил. Он привык убегать, прятаться, будто побитая жизнью псина, но бороться? Извольте. Возвращаясь к настоящему, Девидсон не был одиноким, он был самостоятельным, полным , единственным верным человеком во всём этом ожидающем мире. Люди постоянно чего-то ждут, готовятся встречать близких после работы или командировки, но почему-то ни до кого так и не дошло, что главная ценность — ценность собственной жизни. Эх, мир психологов-критиков диванных, ничему ты не научился до сих пор. Парень шёл, не поднимая глаз. Какая разница, собьёт его машина или каменная горгулья упадет на голову. И так и так, смерть будет лишь освободителем из тела-тюрьмы. Тело — сосуд души, где та сидит в мучениях и страданиях. Ограниченное тело не в силах осилить всё то величие, что в себе несет эфемерное создание, как душа. Какие-то люди громко разговаривали, пара автобусов проезжали по грязной дороге, один голубь пытался отобрать огрызок у воробья, а Джордж всё так и не решался признаться самому себе, зачем вообще он вышел в этот день на улицу. Хотя, нужна ли ему причина в очередной раз сбегать от самого же себя? Нужна ли причина становиться фрагментом массы, которого заменить сможет любой другой Том, Лип и все по списку. Масса дополняет сама себя, зализывая раны, будто лесное чудовище. Сегодня в институте выходной — мероприятие по причине победы на соревнованиях, конечно же, никто не собирался отменять, а занятия подождут. Кошмары не снились ему уже пару ночей, но, будем честны, эти же пару ночей он и не спал должным образом, постоянно читая и смотря фильмы. Отвечать на сообщения он перестал примерно в то же время, лишь изредка кивая кому-то на парах. В голове звучала только одна фраза: «если закончить всё сейчас, то и дальше больно не будет». А ведь и правда, закончив всё сейчас, мы никогда бы не узнали, окажется ли его парень наркоманом-психопатом, при каких обстоятельствах умрут его родители, осмелится ли он посетить терапию или опять убежит. Поворачивая за угол, Девидсон врезался в какого-то парня. Удар, благодаря которому разум вышел из тумана, оказался не таким уж и сильным. Щуплый парниша, выше того на две головы, пробубнил извинения и побежал дальше. Всё бы ничего, но через тридцать секунд, когда Джордж засобирался идти дальше, вслед незнакомцу бежали восемь овчарок, разъяренно лая на того. Мда, и чего только не встретишь на улицах этого прогнивающего изнутри городка. 13:20 Тренировки становились всё тяжелее, а силы, будто песок, убегали сквозь мельчайшие щели. Идею с собаками выдвинул Ник, основываясь на каком-то боевике, который смотрел в подростковом возрасте. Там главный герой, будущий генерал и недо-Шварцнеггер, бегал на перегонки с овчарками. Правда, тут есть несколько поправочек. Во-первых, в фильме было две овчарки, одна из которых в конце заболела лишаем, из-за чего и убила хозяина. Во-вторых, главный герой не был наркоманом с развивающимся психическим заболеванием. Но эти нюансы Сапнап предложил упустить. Так они и сделали. Собаки неслись парню вслед, скрежет когтей по асфальту был слышен за километр, а дыхание того иссякало. Ноги еле волочились, но адреналин всё ещё буйствовал в крови. Какие-то повороты, два парка, три перекрёстка, на которых приходилось дожидаться светофора. Сап и Квакити ждали друга у дома первого, где находился необсуждённый финиш. Прохожие расступались перед парнем, гудели по поводу собак, охали и ахали старушки, жизнь перед глазами мелькала у каждого, кто видел эти догонялки. И, возможно, пробежка оказалась бы обычной, если бы не какой-то парнишка, выскочивший на дорогу, как пугало посреди поля. Дрим влетел в него со всей скорости. Казалось, что у незнакомца вылетят несколько конечностей, но тот лишь обеспокоено заозирался и пошёл дальше. И сколько в городе таких чудаков ещё можно насчитать? Масочнику было не до подсчётов. Всего через два дня он устроит то, ради чего вообще сейчас открывает глаза после сна. Через два дня правосудие настанет, и новое государство, пусть и без планов, будет главенствовать вечно. Пока смерть не разлучит их. Восстание революционеров-неудачников должно было состояться завтра. Уже завтра первые капли крови коснуться асфальта, пропитывая воздух железом и свинцом, пока разъярённые люди со звериным рвением будут ломать друг другу рёбра, простреливать головы, выворачивать кишки наружу. Вот она, настоящая добыча. Вкус победы на губах, запах мести. Это было всё, о чём Дрим мог мечтать. Это было всё, ради чего Масочник жил последний год. Когда дом виднелся на горизонте, холодный пот обдал парня. Клэй вырвался из спячки. Уже завтра вечером его вновь накачают таблетками, запрут в подвале или чего похуже. Техно просто так им его не отдаст. Он будет бороться до последней капли. И не важно, уйдёт на это кровь Дрима или других людей. Ихор заменит океаны и реки, будет литься вместо алкоголя на праздниках, ведь будет новый праздник. Праздник Богов. Следующий день. 16:48 Ла’Мэнбург, дом родителей Джорджа. Заходить было страшнее всего. Ни уставший отец, ни очередные разговоры про «исправление» не пугали так сильно, как его сердитый голос. Девидсон мялся на лестничной клетке. Он обошёл все этажи уже несколько раз, прокатился на лифте, перепроверил телефон на наличие новых срочных уведомлений, но их, как обычно, не было. «Зайди, зайди, зайди… Они твои родители, это так легко, ну же», — Джордж прежде никогда не думал, что будет бояться чего-то больше, чем избиения в парке или буллинга на новом месте. Это он переживал уже несколько раз, но страх никуда не уходил, он лишь креп. Противный звук дверного звонка, потные ладони, опущенная голова. Открыла дверь мать. Поникшая, грустная, на неё было больно смотреть. Больно смотреть любому человеку, кроме Джорджа. Он прекрасно понимал, что это манипуляция отца, мол, вон до чего мать довёл. Дальше всё было как в тумане. Валяющиеся на полу фотографии, второй телефон парня, он думал, что потерял его, ноутбук в руках отца и сам он. Казалось, что глаза вот-вот вывалятся наружу; руки сжимали железо до белизны. — Джордж, что мы говорили про твоё увлечение парнями? — мягкий голос, аккуратная рука невесомо легла на плечо. — Папа попросил одного человека проследить за тобой… — Стоп, стоп, стоп! Вы отправили следить за мной детектива?! — Девидсон младший вырвался из оков матери, глядя той в глаза. — Мама, это не увлечение! Я такой, какой я есть! Примите меня уже! — посмотреть на отца было невообразимо страшной мыслью, от которой тот бежал стремглав. — Сыночка, понимаешь, папа просто попросил меня нанять этого человека… он лечит таких, как ты, успешно лечит, — женщина подошла к мужу, поджимая губы. — Скажи же, — взгляд на мужчину, наивная надежда на мирный разговор. — Джордж, что это? — самое страшное стало реальностью. Отец повернул ноутбук экраном вперёд, на дисплее которого была запись Девидсона с очередной «одноразкой». Съёмка через окно, но чётко видно, что это был парень, похожая на тысячи других комната, которая сейчас была противно особенной. И чужие руки на голом теле. Обнажённое, трепещущее тело просило «ещё». Ещё прикосновений, ещё поцелуев, ещё ласки, ещё контакта, ещё, ещё, ещё. И чужие руки давали это, соглашались, предлагали и предлагали. А Джорджу всё было мало. — Ты… ты не имеешь права снимать это! — захлопнув кружку компьютера, Девидсон посмотрел прямо в глаза своему убийце. Прямо в глаза своему палачу. — Джордж, я твой отец! Ты думаешь, что мне нет дела до твоих… твоих потрахушек с каким-то мужиком? Кто это? Это то, ради чего ты съехал? Сукин ты сын, надо было ещё в детстве тебя пороть за это! — схватив парня за руку, мужчина затряс его, будто осиновый лист. Земля из-под ног медленно, но верно проваливалась. Хотелось убежать, скрыться, застрелиться, утопиться. Всё, что угодно, кроме как проживать это наяву. — Раз я вам так противен… — голос предательски дрожал, но это было не важно, сейчас важно другое — свобода, от которой Джордж не хотел отказываться. — Если я для вас неправильный, то и сына у вас больше нет, — вырвав руку из кандалов, парень выбежал из квартиры, задыхаясь в слезах. Лестничные пролёты не казались больше невообразимой трудозатратой, звуки почти не доносились из-за звона, сердце вот-вот норовило выпрыгнуть из груди. Упав на ближайшую скамейку, Джордж осознал, что пути назад уже нет. Глоток воздуха — атомы грязи, лжи и похоти. Капли слёз — спасение, искупление, опустошение. — Джордж! Джордж! — знакомый голос, такой же мягкий и встревоженный, как в квартире. — Джордж, я молю тебя, поднимись, позволь ему договорить! — Мам… я всё сказал, — подняв голову, парень только сейчас осознал, что во всём этом мире единственная, кому он и правда был нужен, встала на сторону его страшнейшего врага. — Я не изменю своего мнения, если он не поменяет ко мне отношение. Последние слова, последняя встреча. Не такой себе Девидсон младший её представлял. О том, что она последняя, он подозревал, ещё когда шёл на разговор. Чуйка редко его подводила, так что готовиться к худшему он привык заранее. Взрывы, взрывы, ещё взрывы — истинный, животный страх вновь одержал победу. Девидсон включил телефон, что разрывался от уведомлений. Первое, что он нашёл — места митингов. Как же он ужаснулся, когда увидел, что дом его детства — начало маршрута. «Нет, нет, нет, у меня ещё есть время! Может, они успели уйти оттуда?!» — но, конечно же, ничего они не успели. Первое здание подорвалось раньше, чем жильцы успели среагировать на странный запах и шум из подвала. Жилой комплекс сложился как карточный домик. Обновления новостей ссыпались во всех пабликах города, но парень не отчаивался. Он пытался найти подтверждение своим словам, пока не увидел его — список умерших за ближайший час. Одной из первых была фамилия «Девидсон». Холодный пот обдал кожу. Самые страшные мысли оказались реальностью. Несмотря на недавнюю ссору, он всё ещё не хотел верить в то, что его дома больше нет. Нет его семьи, детских рисунков, которые он каждый праздник дарил маме, нет больше коллекции игрушечных машин, которые собирал отец с юношеского возраста. Всего этого нет. Внутри что-то рухнуло. Сообщения всё ссыпались, стали приходить новые уточнения последующих взрывов, и Джордж надеялся увидеть там свой дом. Увидеть свой район, квартиру, этаж, но кому есть дело до окраины города, граничащей с лесом, если королям нужна кровь. Девидсон помнил это с детства, людям нужно зрелище, и лишь тогда она насытятся им. Ни безопасные баталии, ни дипломатические разговоры, лишь пафос и сила, власть и рабство. Парень не мог не согласиться, что Шлатт был не лучшим правителем, да, местами он был консерватором и коррупционером, но жизнь при нём не походила на бесконечную пытку. Кануть в лету — единственный выход, который Джордж видел в этой ситуации. Испариться, спрятаться, исчезнуть — всё, что угодно, но только не проживать революцию наяву. Пусть в книгах и учебниках по истории, пусть в фильмах и документалках, но только не так, не в своей жизни. Девидсону написал парень, с которым они были на том видео. На том злосчастном видео, что крутилось перед глазами со вчерашнего вечера. «Джордж, ты в безопасности? Если нет, я могу за тобой заехать, я уезжаю из города» Что за глупый интерес? К чему он? Зачем ему всё это? Но Джордж ответил. Выход представился сам собой. Упаковать вещи, выключить свет, взять документы, бутылку воды, на еду насрать, сейчас не до этого. Оказалось, что все вещи парня могут уместиться в рюкзаке и паре карманов на штанах и куртке. Вот так живёшь, живёшь, а все твои двадцать с хвостиком умещаются в старом рюкзаке, который помнит ещё длинные коридоры старшей школы, спрятанные деньги в шкафчике и первую любовь. Оказывается, что рюкзак помнит больше, чем ты сам запомнишь за всю свою жизнь. Так Джордж и сбежал в ту ночь. Он струсил, в очередной раз. Сбежал как заяц от лисы, прячась за чужой, незнакомой, неизведанной спиной. Убегать от проблем он научился у отца, который колесил по миру, скрываясь от своих страхов и травм. Парень, взявший Девидсона с собой, обеспокоено расспрашивал того о здоровье, где его близкие, что он будет делать, но Джордж лишь эфемерно отвечал, ссылаясь на усталость. Где его близкие? Да вот, сравнялись с землей где-то часа полтора назад. Что он будет делать дальше? Как всегда, убежит и спрячется, чего ещё ожидать-то. «Бежать, бежать, бежать не глядя назад, бежать, будто свет — твоё спасение, хоть спасённым ты будешь только смертью». 19:48. Центральная Площадь Ла’Мэнбурга. Шлатт лежал в луже крови, протягивая руку навстречу парню, пока дух исходил из него последними хрипами. В глазах блестел неприкрытый ужас. Ужас от принятия смерти, от потери власти, от незнания твоего убийцы. Незнание страшнее смерти, незнание страшнее боли, незнание — вот с чем человечество не может бороться вечно. Что-то определенно выиграет. Бежать на крышу, бежать, чтобы закончить план, бежать, бежать, бежать. Масочник выл от шока, дрожал от холода на крыше небоскрёба. Дрим ликовал, Клэй сходил с ума. Уверенная рука нажала кнопку. Дрим ухмылялся в лицо смерти, бросая той вызов. Клэй молил о пощаде. Секунда — кнопка нажата. Вторая — где-то в конце города прогремел взрыв. Третья — город обратился в один большой фейерверк, яркий, пёстрый от крови и вонючий, воняющий горелой кожей, жареным мясом и кровью, литрами крови. И лишь безумная улыбка во все тридцать два зуба, которыми мог похвастаться парень. Тварь какая, все идеальные тридцать два зуба, идеально белые, как раз для таких уродов, как он. Смерть, что же ты прикрыла свои очи? Неужто испугалась? Неужто нащупала нового противника, что одолеет тебя в вечной схватке? Смерть, победишь ли ты вновь, или твоя коса притупилась за все годы? Так открой же себя вслед ночи, унеси с собой все горести этих несчастных пустышек, что Масочник использовал для себя, для новой дороги. Смерть, отомсти тому, кто решил играться с тобой. Смерть, займи свое место. Когда взрывы грянули, машина мчалась по автомагистрали сквозь ночные огни. Землю пошатнуло, Джордж обернулся на город, который весь пылал так, будто после извержения вулкана. Прежней жизни больше нет. Прежнего Джорджа нет. Ничего нет. Парень за рулём посмотрел на Девидсона: — Пути назад, видимо, уже нет… Тебе есть куда идти? — Нет, — голова упала в сухие ладони. — А мы куда вообще?.. — Можешь пожить у меня какое-то время, а едем мы в *****, там погода хорошая, тебе понравится, — Джорджу было всё равно, куда его везут, что за деревья там растут и чем пахнут персики. Главное уехать, убежать, бежать, бежать, бежать…

***

Лас Невадос. 21:11. Джордж лежал на Масочнике, что развалился на кровати. Бытовуха превращалась в хобби, а не одиночество, которое они делали вдвоём. А отдых после неё был самым заслуженным отдыхом за всю жизнь. — Клей, а каким ты был до Революции? — задрав голову, мужчина подвинулся на том. — В смысле? — опустив подбородок, Масочник прищурился. — По характеру или внешне? У меня где-то фотки были, сейчас гляну. — Как они у тебя сохранились? Тогда ж весь город подорвало… Из-за кое-кого, — сев на матрасе, Джордж поправил спавшие на лоб волосы. Патчес устроилась на коленях того, приглушённо мурлыкая. — Ник всё на жесткий диск перенёс и с собой захватил, а я их скачал просто… И… вот! Нашёл, гляди, это я лет восемь назад, — протягивая смартфон, Клэй довольно улыбался. На снимке был худощавый парень в тёмной толстовке, белая кожа из-за отсутствия солнечного света блестела болезненно-мраморным оттенком, с которым ассоциируют вампиров из всяких романов для подростков; на заднем фоне небольшой дом, выкрашенный в пастельно-голубой цвет, и… восемь овчарок. — Это что за собаки? — указав на угол картинки, Джордж оживлённо заерзал. — А, да я тренировался какое-то время с ними, так сказать тренировки с дополнением, — посмеиваясь, Масочник смотрел то на парня в смартфоне, то на Джорджа. — А что? — Да так… вспомнил кое-что… — рассматривая фотографию, Девидсон не мог представить себе, что Клэй когда-то был таким. Нет, даже не так. ТАКИМ. Худым, бледным, с огромными синяками под глазами, мутными зрачками и потухшим видом, будто его из затхлого болота достали. А сейчас эта Роза с помойки цветет да пахнет. Ну ещё бы, домашний кот как-никак. — Джордж, а в ту ночь… ну, Революции, ты где был? — Масочник подвинулся к партнеру, закидывая руки того себе за шею. — С чего такие вопросы? Что, былые времена вспомнил? — усмешка вылетела сама собой, нервная, конечно же. — Ну, интересно. Где я был, ты знаешь, а где ты, я и предположить не могу, — стукнувшись носом и нос того, Клэй и не заметил, как уже устроился на чужих коленях. — Ну… Меня увёз из города парень, с которым мы спали. Как оказалось позже, он скрывался от такой же гомофобной семьи, как и у меня. А одному ему было страшно, — глаза бегали по комнате, вспоминая чужую спальню, украшенную фотографиями из поездок, самого парня, имя которого вылетело из головы, вместе с сердцем Шлатта из грудной клетки. — В то время… в то время я не решал проблемы, а убегал от них. Ну вот поэтому и уехал. В этой «командировке» я был до первых разговоров про Лас Невадос, а как только там начала появляться первая застройка, то уехал. Ну, вот так и живу тут… — оказалось, как и двадцать лет можно уместить в рюкзаке, так и несколько лет в небольшом, совсем не Фамусовском монологе. Клэй гладил волосы мужчины, путая пальцы в локонах. Ему было нечего говорить и показывать, Джордж знал всё сам. Всё было понятно по шрамам, скрывающимся под одеждой, по отсутствию фотографий с семьёй, по скудным традициям, наркомании в прошлом и страху бедности. Если у Девидсона за спиной была трагедия и драма, то у Масочника документальный фильм про серийных убийц и расследование трупов. Но несмотря на эти дикие различия, они нашли друг друга. Они, именно они сейчас создавали что-то наподобие семьи, с родителем номер один и родителем номер два, а ребёнок, подобранный на улице, любил их и такую необычную семью. Найти кого-то, кто будет оберегать и любить тебя на протяжении всей твоей жизни, — настоящее испытание. Кому-то оно даётся легче, а кто-то так и никогда не доходит до финиша, не взирая на пройденный путь. Нужное время и нужное место? Возможно. А может, так судьба решила поиздеваться над ними, мало ли, что дельного выйдет. Раньше Джордж боялся одиночества, теперь — утраты. Зная всё прошлое Масочника, легко догадаться, что здоровье у него далеко не идеальное. Пережить век своего партнёра так же страшно, как и век своего детища. А вдруг всё будет наоборот? Вдруг это Девдисон, зная его неуклюжесть и рассеянность, поскользнётся в ванной и разобьёт череп о бортик? Судьба утаивает множество секретов, ответы на которые вам покажет лишь время.