Импрозависимые

      Антон, так и не понял для чего Стас собирал их в своём кабинете — ведь ничего не объявил — да это в сравнении становится не таким важным, как побыть у Арсения — алкогольной мамочкой и присматреть, чтобы он лишнюю каплю в рот не лил. Перспектива, скажем, такая себе, но в ней Шаст разглядел возможность всё наладить.       Как прежде может всё-таки будет, он ведь прямо сейчас чешет то место где несколько минут назад был палец Арсения, ведь его глаза глядели с теплотой, невольно наталкивая на румянец.       Общались они, мягко говоря, через зубы; Арсений решил сделать первый шаг, ведь не за горами съёмки второго сезона, фанаты безусловно ждут, а им бы всё это отсрочить, пока ладно в их дуэте не будет.       То, что Попов отмахивается, чтобы Шаст не ехал — что ни сколько не подозрительно — для него ерунда — если главный тусер зовёт, значит игра стоит свеч. Тем более уж очень давно Антон пил с кем-то, кроме себя перед зеркалом.       Мрачное одиночество, с попутным ветерком в голове – величавшее себя шизофренией.       Различные голоса в одной личности, загадочного коллеги. Ему мерещится, что он повсюду.       И представить свою жизнь без него уже невозможно сложно, необратимо. Лишь бы смерть так скоро не разлучила.       Антон ходит по тёмной комнате, оглядываясь по сторонам в надежде услышать голос, увидеть лицо.       Не хочется признавать, что всё плохо.       Потому что теперь они не общаются       По пути к бару, Антон слушает как Серёжа рассказывает о том, что у него появилась девушка, просит не говорить Димке и Стасу, чтобы шутки ограничивались до двух человек. Шаст фыркает, не отвечая, подъёб из горла даже не лезет, он то и дело заглядывает в зеркало, чтобы увидеть в каком настроении прибывает Попов, но у того эмоций нет никаких: также нехотя отвечает воодушевленному Матвиенко и залипает в телефон, пролистывая фотографии чистого неба. Антон ещё помнит, как Арс себя успокаивает.       Напряжение хоть ножом режь, Антон, думает, не было бы здесь в машине — Арсений отвечал бы как обычно, радовался за Серёжу, а сейчас эта вся неловкость режет его самого по-живому.       Шастун пытается отвлечься от мыслей об Арсении — хотя, блять, как, он же рядом? — слушая внимательно Серёжу, и не говоря развёрнуто, просто поддакивая. Ему теперь кажется, что не только его с Поповым отношения испортились, но и всей команды, будто он что-то важное упустил, и теперь не знает как освоиться, и как возвращать былую дружбу.       В бар они проходят уже молча, присаживаясь за барную стойку, накинув на стулья куртки и вдыхая тепло — в перемешку с алкоголем — помещения. Антон помнит, как бывал здесь с тем самым любителем выпить, что сидит сейчас рядом с ним, и чешет нос, поглядывая в сторону Серёжи, что-то тихо рассказывая — не то чтобы обидно, просто вновь теряется, а Арс не идёт на контакт. С ним.       Арсений заказывает у бармена целую бутылку коньяка, затем наконец-то обращает внимание на Шастуна, передвигая ему рюмку, заполняя бокал золотистой жидкостью.       Антон хлопает глазами, от такого, как казалось бы простого жеста, и шепчет тихоеспасибо,опустошая залпом содержимое и немного кривится — коньяк весьма крепкий, даже для него. Переводит взгляд на Арса, тот хлещет как не в себя, даже не морщится, облизывает губы и просит принести закуску для хилого собутыльника. Шастун на это лишь качает головой и думает, что ещё не разошёлся — выпил недостаточно, чтобы всё шло как в былые совместные пьянки.       — Вот она, — Матвиенко склоняется ближе, чтобы было слышно и Шасту, практически врезаясь в Арса, говоря шёпотом, — та девушка, про которую я вам говорил, — и тычит пальцем, когда она входит в подсобку, мило улыбаюсь, — о, это знак!       Серёжа подрывается с места, поправляя дурацкую причёску — при этом зря спрашивая у ребят как он выглядит — просит подождать его пол часа, на что Арс не может промолчать говоря, про семь минут в раю, тот больше не потянет.       Напоследок Арсений просит глазами Серёжу не оставлять их, хотя бы не дольше восьми минут — практически вцепляется ему в руку, пока тот смотрит на недоумение Шаста — но у того уже свои планы: он жмёт плечами и разворачивается, радостно скрываясь за дверью подсобки.       — А она у него ничего, — включается в разговор Шаст, — наконец-то хоть кого-то себе подыскал.       И каждый раз он словно ждёт одобрения от Арсения, каждый раз думает какое слово подобрать — такое, чтобы в его лексиконе тоже присутствовало.       Господи, какой идиотский диалог.       — Думаешь это действительно его девушка, ты что Серёгу не знаешь?       Арсений не перестаёт пить, даже когда отвечает Шасту — для него это уже четвёртая рюмка — для Антона вторая, которую он не полностью выпил.       Антону хочется его остановить, поговорить нормально, чтобы оба были трезвыми, так сказать на свежую голову, а у Шаста она и без этого пропиталась шипперским шквалом новостей и пьющим, как скотиной Арсением.       Разговор не идёт вовсе, Шаст лишь жмёт плечами — хуй знает, че у Матвиенко в голове, кроме секса. Арсению виднее, а он не в силах строить теории.       Коньяк развязывает язык, спустя минут двадцать, вот такой зловещей тишины. Антон не рискует повернуть голову на Попова — но знает, что тот смотрит, осторожно, словно куда-то в зал.       Но Шастун слишком чувствует взгляд на себе. Они ведь похожи, и он много об этом думал — будь он чуточку сейчас посмелее тоже бы смотрел.       Антон не выдерживает. Поворачивается к нему, улавливая запуганный взгляд и склоняется чуть ближе.       — Арс, — неторопливо начинает он, – я у тебя никогда не спрашивал о теме шипперства, ну, нас, — он ведёт языком по нижней губе и бегает глазами по его лицу, — что ты об этом всём думаешь?       — А что тут думать?       Арсений просит бармена принести ещё одну бутылку, говоря, что сегодня он сам оплатит их отдых, но Антон останавливает его руку, прижимая к столу, отменяя заказ.       — Прекращай, Арсений, лучше поговори со мной, — приводит его в чувства Шастун, рукой удерживая плечо, чтобы тот не свалился — ему уже явно хватит, — что происходит с тобой, твоей жизнью, что с нами в конце-то концов?       Арсений фокусирует взгляд и застревает на его обеспокоеном лице, и расплывается в улыбке, затем склоняется ближе, укладывая голову Антону на плечо.       — Я просто не хочу домой — вот и всё.       Ебать ответ, выдержанный как самое дорогое вино, с томящей интригой – вкусно или стоит утопиться?       Антону не показалось, что у Арса с Алёной происходит что-то неладное, по крайней мере жёсткое, да и кто бы ему всю правду рассказывал? Одни теории, блять, из догадок, по внешним факторам.       — Как тебе помочь? — Чтобы стало не слишком поздно — хочется добавить ему, но он вовремя прикусывает язык. Сам-то из курева вылезти не может.       А ещё Антону хочется придвинуться ближе, чтобы Арсу было удобнее лежать у него на плече, поправить ему чёлку, которая лезет в глаза — ведь уже перебор, и не верится, что он стал забивать на свой внешний вид, ну и конечно же убрать всех его демонов. И своих заодно.       Это — шипперство — настолько его подкосило, что он начал пить, упиваться вусмерть. И дело не в Алёне, которая скорее всего пилит его каждый раз за новости в интернете, гадости от фанатов в её директ, или вопросы от её родителей: а Арсений, что действительно гей?       Да она уже и сама, наверное, не знает: вспоминая, каждый их интим, копаясь в грязном белье — с первого раза у него на неё вставал? Был ли он в ванной, чтобы подготовить себя, чтобы со вставшем членом выйти? Спал ли с парнями? Что у тебя с Антоном?       С одной Антона на другого, тонко, да?       И Арсений умирает каждый раз, от любого тычка пальцем в его сторону — даже от близких. Особенно от них.       Сынок, ты гей? Почему ты нам сразу не сказал? Теперь об этом вся страна знает.       Не вся.       И Антон, анализируя это сейчас, сука злится, готовый разнести бутылку с остатками коньяка об стойку, закричать, что это не их дело, и никто не вправе — даже родные — спрашивать кого предпочитает Арсений.       Да кого угодно — их ебёт?       Ему давно не двенадцать, чтобы находить журналы с гей-порно и краснеть со стыда, быть избитым отцом — ведь он выбивает дурь из головы, целясь ремнём по жопе.       Пошли нахуй, все, кто задавал этот вопрос Арсению, пытаясь чему-то научить.       Как лучше..       А лучше — идите нахуй.       Он теперь сильнее, до дрожи цепляется за Арсения, который почти уснул — рядом сопит ему на ухо, и Шастун кусает кулак, чтобы не заплакать, поднимает взгляд на яркие лампы в баре и не моргает — чтобы не скатились, горькие, обжигающие, из-за такой несправедливости, слёзы.       У Антона ведь с этим легче — никто его не упрекает, как многие в окружение Арса, говоря о позоре, и что в России с этим нужно быть осторожнее.       А собственно с чем?       Правильно — их ебать не должно.       Может это сам Антон подался в одиночки, никого не подпуская ближе чем на метр? Желающий дома, в кромешной тьме видеть лишь один образ. Он тоже, будучи в неведении, уже не соображает как заглушить боль от слухов шипперского потока. Скрывает абсолютно ото всех, что пьёт, примерно на том же уровне, что и Арсений.       Тупая привычка трепать языками; теперь больно, из-за того что их больше нет друг у друга.       Привязанность к его голосу; он повсюду слышится, особенно ночью, как обострение. Сидишь в углу комнаты, лелеешь себя, что ты ещё нужен.       Что-то слишком родное, внезапно уходит в тень, оставляя отголоски. И это словно сон, вроде было, но не исполнилось наяву.       Арсений молчит, скорее всего делая вид, что не слышал его вопроса. У Антона сердце стучит бешено, и он это чувствует, перекладывая руку ему на грудь — успокаивая.       Антон удивляется, как глубоко смог докопаться до сути, и выстроить все свои предположения по полочкам — дело теперь лишь за Арсом, чтобы всё подтвердил.       Серёжа возвращается спустя ещё десять минут и не может не улыбнуться с такой милейшей картины — от подъёбов теперь вовек не избавиться, но Антон готов, с этих минут, брать все удары на себя.       — Ну чё, потащили?       Взгляд его хитрый — знал на что брал Антона — и без лишних слов, за что спасибо, он склоняется к Арсу толкая в плечо, чтобы тот хотя бы куртку надел, не совсем самостоятельно, конечно, но Шастун поможет.       Антон считает хорошим вариантом поднять его на руки и дотащить до машины, на что Серёга с облегчением соглашается. Он вроде с виду худой, не сможет назад опрокинуть.       Он выносит его на свежий воздух — не сказать, что Попов тяжёлый, но его эти громкие возгласы, и взмахи руками, с мольбой чтобы его покружили — заставляют Шастуна искренне ему улыбнуться и получить такую же светлую улыбку в ответ.       — Мне так хочется сказать тебе спасибо — за всё, — говорит Арс, сцепляя руки у него на шее.       Антон озадаченно смотрит на Серёгу пока тот открывает им дверцу машины, и крутит пальцем у виска — сообщая о его сумасшествии на все эти возгласы.       Арсений цепляется за Антона, пока он бережно укладывает его на заднее сидение, стукнувшись головой, когда тот не хочет его отпускать.       — Останься здесь, со мной.        Просит, сука, просит, а Антону, что отказывать?       Серёжа смотрит на них в зеркало заднего вида и лыбится — кажется он теперь и сам фанфик напишет, причём на реальных событиях.       Арсений дует губы в ожидании ответа — Антон смотрит на него и видит ребёнка, которого только на ручках носить, сказки читать, да убаюкивать любимыми песнями.       Антон лезет к нему назад и прикрывает дверь, Арс радостно виснет на нём, положив голову уже на законное место — на плечо.       — У меня сегодня планы нарисовались — домой он не хочет ни в какую, значит, — Серёжа делает паузу и уже движется в сторону дома Антона, решив всё за него, — остался ты, пусть у тебя переночует, а завтра утром я его заберу.       Антон краснеет, думая какую отговорку бы придумать и смотрит в зеркало на Серёжу — тот довольный уже песню напевает. Значит с той девушкой действительно всё серьёзно, как он и думал.       — Серёг, я..       — Тебе, блять, че так трудно что-ли? Ты же один живёшь — а бросать его одного сейчас не варик, ещё сделает с собой чё-то.       Антон пугается, смотря вниз на заснувшего Попова, а что если и правда что-то сделает? Может вообще? Домой не хочет, и Серёга его так сплавляет грамотно, зная на что давить, что Шастун, сука, безотказный.       Нельзя оставлять, нужно позаботиться, и не дуться на Серёгу за его любовь — пойти потрахаться. Шастун и сам давно забыл, что это такое.       — Хорошо, — спокойно, на выдохе, соглашается Антон, — буду сообщать тебе о его состоянии.       Сегодня точно не усну — забыл он добавить.