сирена

      — Так значит, вы потрахались, потом вместе уснули, а на утро ты проснулся один? — я хлопаю себя по лицу, пытаясь сбить поступившее смущение, и наблюдаю за тем, как Инуи расставляет книги по цветам.       Я безумно счастлив от того, что Сейшу вернулся в привычный текущий ритм жизни. Хотя в начале, после его возвращения, мне казалось это чем-то недостижимым.       Сейшу объявился в школу неделю назад в понедельник. В тот день шёл дождь, погода плакала от такого чудесного события. Однако радостным и счастливым Инуи не казался. Выглядел он, мягко говоря, помято и разбито. В нём явно сломалось намного больше, чем предполагали все в Тосве, но он усердно пытался скрыть это за своей улыбкой, которую старательно и показательно выдавливал на публику. Практически ни с кем не заводил диалог первым, отвечал сдержанно и только по делу. Когда его спрашивали на уроках, он просто молчал и поворачивал голову в сторону окна. Я пытался разговорить его, но отбросил это дело, припоминая слова Хаджиме о том, что Сейшу сам расскажет обо всём, что с ним происходит. И я стал терпеливо ждать.       Вообще, за всё это время единственными вестями, которые я получал по поводу соседа по парте, отсутствовавшему несколько недель, были короткие смс-ки от Хаджиме, который отвечал в своей любимой манере — сухо и коротко, никаких смайликов или стикеров с картинками, только деловой стиль общения. Скучно и как-то по-взрослому. Меня порой пугало подобное поведение.       Коконой был слишком осознанным для нашей компашки, которая состояла из четырнадцатилетних и пятнцадцатилетних подростков, которым было далеко до обсуждения Данте с его «Божественной комедией». Нам было проще развести дискуссию о том, а какие лучше носить штаны, чтобы не было видно стояка или какой порножурнал лучше приобрести «Cats show» или «Hustler Humer». Конечно, порой в наши головы залетали намного серьёзнее темы, например, мы часто обсуждали безработицу и проституцию, но редко задерживались подолгу на подобных рассуждениях.       Между нами и Коконоем была огромная пропасть, и нет, это не потому, что он был старше нас на два года. Мой «наставник», например, был старше меня на целых пять лет, но общаясь с ним, я не замечал разницы в возрасте, поскольку по интеллектуальному уровню развития мы были с ним на одной ступеньке.       Когда я разговариваю с Хаджиме, я ощущаю себя бестолковым ребёнком, которому в тысячный раз объясняют, как нужно держать ложку, чтоб не пролить на себя суп. И, наверное, это правильно. Хаджиме знал ответы абсолютно на любой вопрос, разбирался почти в каждой теме, а если чего-то не знал, то делал всё, чтобы быть лучшим в этом деле. Он вдохновлял и заставлял думать, перед ним хотелось казаться мудрее, чем ты есть на самом деле. Наверное, я видел в нём отцовскую фигуру, которой мне так не хватало. Однако суп я всё равно на себя умудрялся проливать.       Старые привычки нельзя так быстро искоренить. Хаккай однажды говорил о том, что, начиная курить, человек может попрощаться со свободой, потому что эта пагубная привычка посадит на цепь. Плоскогубцами так просто не выдрать прогнивший зуб. Но я всё равно старался, как мог. Несмотря на мою лютую ненависть к книгам, Коконой заставлял меня их читать. И не только меня.       Хаджиме организовал в Тосве настоящие литературные вечера. И хотя Манджиро поначалу долго сопротивлялся такой своевольности, в конечном итоге ему пришлось сдаться, когда Кен, узнав о такой деятельности, поддержал идею Хаджиме, и по-своему уговорил командира на выделение одного дня для просвещения.       Однако Сано всё равно выставил своё условие, которое гласило о том, что он освобождался от литературной деятельности, и как бы потом Рюгуджи не старался затащить Майки на подобные вечера, всё заканчивалось тем, что они ссорились и не разговаривали друг с другом неделями. В такие недели Тосва трещала по швам, но Коконой, который был единственным, кто не вёлся на подобный детский сад, уверял, что эти двое обязательно заговорят снова за порцией пуноппан. Что и происходило практически при каждой такой ссоре.       Хаджиме не заставлял нас читать. Подобные вечера напоминали мне про литературный школьный кружок, в котором всем было плевать, читаешь ли ты книгу недели или нет. Только между вечерами и клубом была определённая и очень очевидная разница — Коконою было не плевать на тех, кто решал поделиться с ним мнением и рецензией по поводу того или иного прочитанного.       Хаджиме поддерживал любые литературные начинания, даже порножурналы обсуждал наравне с более светскими по тематике произведениями. Он никогда не смеялся над моими глупыми пересказами комиксов, поддерживал беседу, порой даже записывал к себе в блокнот название того или иного комикса, который западал своей необычной историей в его душу. Иногда мы обсуждали с ним идеи о создании вселенной, а порой тупые и иррациональные теории заговоров.       Но всё же в большинстве случаев я избегал с ним общения тет-а-тет. Мне не хотелось, чтобы Хаджиме ощущал себя так, словно общается с неандертальцем, поэтому я часто со стороны слушал, как он и Сейшу обсуждают книги о любви, порой я вставлял свои мысли, если Инуи интересовался моим мнением, но чаще я просто впитывал речи умных людей, записывая на подкорке сознания понравившиеся цитаты и рассуждения, чтобы потом рассказать об этом Баджи или Хаккаю с Такаши.       Иногда я подходил с подобным вопросом и к Манджиро, когда удавалось выловить его на перемене в потоке школьников. Сано увлечённо слушал о том или ином факте, но вечера продолжал игнорировать, ссылаясь на большую занятость в другом клубе, правда, в каком именно он не говорил. А я и не спрашивал, просто верил его словам, даже если он меня и обманывал. На обман тоже нужны свои причины, да и кто вообще в этом мире никогда не обманывал? Достаточно было и того, что он вообще приходил хотя бы в школу.       Коконой вывешивал список книг, которые были разделены по жанрам, популярности и быстроте прочтения. Иногда снизу к уже висевшему списку книженций, он приписывал книги, которые пришлись по душе именно ему. Но среди ребят они не пользовались особой популярностью, поскольку чаще всего это были книги по экономике и высшей математике, которые практически никому не нравились и всегда оставались нетронутыми на полке.       Правда, периодически мы с Кейске замечали, что на полке не хватает несколько книг, и мы с ним даже сделали предположение о том, что кто-то тайно пробирается сюда или кто-то из ребят втихую выносит бедные книги по экономике и высшему матану, а потом так же незаметно для наших глаз выставляет обратно.       Мне нравились полки с психологией и фантастикой, но почему-то именно в этих двух категориях книг было меньше всего, поэтому порой я ленился топать в школьную библиотеку и перечитывал по нескольку раз приевшиеся газеты с глупыми анекдотами.       Баджи частенько садился рядом, рассматривал со скучающим лицом картинки, бездушно перелистывал страницу за страницей, и без стеснения зевал во весь рот, показывая всем, что он ебал это всё.       Ему, как и Майки, конечно, не пестрила идея посвящения вечера книжкам, но он терпеливо приходил сюда, садился рядом со мной и Харучиё и до последнего оставался в клубе, пока я не закончу с обсуждениями о очередной идеи об инопланетных существах, которые населяли нашу Землю. В такие моменты мы с Кейске не разговаривали, я не знаю причину такого поведения, но мне симпатизировало то, что он всё же пересиливал себя и приходил каждый раз, когда я просил его. И мне правда казалось, что мы наконец-то движемся с мёртвой точки, конечно, жутко медленно и долго. Но для меня этого было достаточно для того, чтобы говорить о том, что наши с ним отношения развиваются. И я был благодарен ему за это.       Часто разлетались простенькие и тоненькие книжечки, которые вся Тосва грызла как орешки везде, где только могла. Я частенько видел, как Хаккай и Мицуя за обедом тыкали в выделенные закладками страницы, на физкультуре в раздевалке натыкался на Хаяшиду, который с удовольствием читал детективы, Нахоя с Соей ударились в книги по кулинарии и частенько зависали около витрин с различными маленькими карманными книжками по той или иной кухне мира.       Сейшу, Ацуши и Такемичи увлеклись активным чтением романтических, драматических, приключенческих и мистических историй. Кен в большей степени читал журналы и биографические выписки о баскетбольных знаменитостях и о строениях байков.       В руках Мацуно я часто замечал маленькие стопочки, состоящие из различных манг или китайский новелл, иногда там красовались журналы по искусству, вероятно, рассказывающие о биографиях художников, которые существовали в различных эпохах, но большее внимание привлекал вечный сборник по насекомым, который он таскал абсолютно повсюду.       Всё текло в спокойном темпе, и даже непонятные игры с Кейске не отягощали мою жизнь. Ребята, Тосва, клуб, уроки и литературные вечера не давали мне снова погрузиться во тьму. Благодаря им я мог отвлекаться от ломящего чувства потребности в употреблении наркотических веществ. Мицуя не спускал с меня взора, стараясь сделать так, чтобы я не оставался надолго один. Он знал, что в школе существует подпольная наркоторговля, однако было невозможно выявить матку, из которой подобная дрянь вылезала и просачивалась по школьным коридорам. Товар продавался практически на каждом миллиметре школы, но чаще всего скопление этого дерьма было в школьном подвале и туалете, поэтому без Такаши в подобные места я не ходил.       Но как бы «Така-чан» не старался уберечь меня от этого всего, я всё же нашёл маленькую щель — Баджи, который любезно делился со мной травкой, когда мы оставались в пустом классе совершенно одни или когда сидели у него дома под предлогом того, что нам надо делать совместную работу.       Кейске упоминал, что покупал пакетики с дурью у некого Шуджи Ханмы, который, как выяснил потом Харучиё, не числился в нашей школе. Шуджи был призраком для учителей, но зато был «героем» для наркош со школы.       Я частенько просил Кейске о том, чтобы он познакомил меня с Ханмой, ибо мне не всегда было удобно ждать, пока Баджи освободится после занятий по баскетболу. Но тот лишь отмахивался от меня, говоря, чтобы я больше не трахал ему мозг подобными запросами и вообще, чтобы я никогда не поднимал эту тему, иначе это грозило бы тем, что Такаши был бы посвящен в мои «подвиги». И я сразу же после такого отлип и перестал допытываться по поводу местонахождения продавца. Однако моя просьба была исполнена, и знакомство с Ханмой состоялось, правда, не в той форме, в которой я ожидал.       Привёл меня к Ханме не Баджи, а… Хаккай.       Сказать, что я был шокирован таким поворотом судьбы — это ничего не сказать. Шиба как-то умудрился пронюхать, что мои суженные зрачки не были даны мне с рождения, а было что-то такое, что заставляло их сужаться, а иногда и расширяться до невероятных масштабов. Признаться честно, я думал, что потолок в деяниях Хаккая — это курение бычков и воровство журналов, но нет. Шиба проникся этим безумным азартом и хотел испытать новые ощущения. Благодаря тому факту, что Юзуха периодически крутилась в кругах местной полиции, Хаккаю не составило труда подкупить одного из полицейский на то, чтобы тот нарыл информацию по поводу того, где чаще всего проводит время Шуджи. И благодаря подобным махинациям мы оказались напротив машины, которая должна была привести нас прямо к Ханме.       Порой у нас есть шанс изменить ситуацию, пока она не вышла из-под контроля. Я чувствовал, что должен был остановить Хаккая, когда он воодушевлённо шагал напрямую в никуда. Я же знал, чем заканчивается подобный путь и знал, что билетов назад у нас нет и не было никогда. Но я всё же толкнул засомневающегося на полпути Шибу, просто потому, что безумно хотел погрузиться в пучину беспамятства. Даже голос Мицуи, который раздавался из глубины сознания, звучал лишь как противный комар, который я предпочёл тогда проигнорировать Последняя частичка здравого ума потухла, когда дверь такси открылась.       Машина везла нас по абсолютно голой и пустынной дороге до тех пор, пока не остановилась около отеля. Пока Шиба расплачивался за проезд, я осматривал территорию, узнавая знакомые мне здания, — с Мицуей мы часто выбирались в эту часть пред-Города, — а затем потормошил Хаккая за плечи, указывая на огоньки. Вывеска отеля слепила глаза, из-за чего мне приходилось сощурить взгляд. Всё вокруг сверкало и блестело, но я знал, что это была просто внешняя оболочка для наивных дурачков.       В домах, в магазинах и даже в отеле, всё совсем не так радостно и весело. Если пройти чуть дальше, заглянуть вглубь, где мерцание огоньков становится тусклее, то можно обнаружить атмосферу разрухи и бедности. Домики в один этаж, расположенные рядом с многоэтажными домами богачей выглядят, как декорации для цирка уродов, где уродами выступает правительство, забившее болт на жителей без серебряной ложки в зубах; куча собак, подростковая проституция и ранняя беременность, валяющиеся шприцы и использованные презервативы, беспризорники и преступники в одном флаконе.       Здесь дети сражаются друг с другом за игрушки, за внимание, за власть через насилие и агрессию. Там идёт целая война за выживание и лишь единицам удаётся выбраться из трущоб и добиться чего-то в жизни. В основном всем попавшим и родившимся в таком месте прописан лишь один сценарий — сдохнуть никем без права на другую жизнь. Маленькие гетто, расположенные в разных концах страны обречены на плодоводство таких же бедных и прогнивших насквозь людей. И самое ужасное, что абсолютно любой может оказаться среди них, всего одна неосторожность, всего одна случайность или погрешность во вселенной и ты станешь деталью огромного механизма, катящегося под откос.       Если бы Адам с Евой видели всё это, они бы добровольно совершили суицид, не в силах смотреть на страдания своих детей. Из Воскресенского собора доносились звуки колоколов, заглушающие крики ребятни, которая выбегала из магазина с пакетами от охранника. Я знал об этом всём не понаслышке, я рос тут, наблюдая собственными глазами за этим всем.       У Хаккая на лице отражалась красная неоновая полоска с надписью «Loews Hollywood Hotel», из-за чего он выглядел, как ребёнок в магазине игрушек, узнавший, что родители купят ему самую дорогую пластмассовую безделушку; он улыбался во весь рот и пытался поймать руками свет от огоньков. Шиба буквально светился от всего происходящего, и на мгновение я остановился и наблюдал за ним, чтобы запечатлеть последние моменты свободного и счастливого человека в нём.       Плечи Хаккая чуть подрагивали, но он, переступая через себя, брёл в сторону отеля. Впереди слышались звуки разрывающихся колонок и крики пьяной толпы; лицо окрашивалось сначала фиолетовым, потом на резко сменяющие друг друга красный и зелёный.       Внутри бушевал хаос, но среди пьяных тел мы сразу же обнаружили официанта, который довольно сильно выделялся благодаря своей до безумия белой рубашке. Он скептически осматривал нас, но стоило Хаккаю сообщить тайный код, который заранее был выслан ему на почту, официант одобрительно кивнул и пригласил нас пройти за ним. Я сразу понял, что этот человек не официант. На его бейджике я заметил корявым почерком написанное «Хамада», которое тогда было на слуху у многих в деревне и пред-Городе.       «Наставник» рассказывал мне о том, что Хамада или «папочка клуба», — так его называли работники отеля и клуба, — являлся одним из старичков, что крутился в этом бизнесе. Ходила легенда о том, что он жил ещё в те времена, когда молодёжь считала модным и крутым называть гашиш по-английски «хэшем». А ещё поговаривали о том, что он заправлял местным клубом проституток, в котором часто на витринах можно было заметить совсем молодых девчушек и мальчишек. «Папочка клуба» так же часто любил отмечать и рассказывать при любом удобном случае, что он презирает голубых и старается не контактировать с ними, поскольку боится запачкать свою репутацию приличного «натурала» и примерного семьянина, хотя и не прочь иногда пойти против принципов и содрать «капусту», которая никогда не бывает лишней.       Я с опаской посматривал на Хамаду, который зажимал в зубах бычок «Seven Stars» и пробирался в самую глубь зала, где была куча народу.       Девушки танцевали, где только можно: кто-то залез на барную стойку, кто-то ютился около кабинок туалета, зажимаясь и пряча пакетики с наркотой в лифчики и трусы, но в основном все располагались в центре. Мужики наблюдали со стороны и выбирали себе очередную жертву на вечер. Мне несколько раз за время нашей долгой прогулки по залу пришлось перешагивать через пьяные тела, протискиваться между горячими телами и не обращать внимания на зовущие меня или Хаккая «кис-кис», которые исходили из каждого уголка.       — Пришли. Дальше уже не мои владения, поэтому идите сами, — Хамада указал куда-то в темноту, а затем повернулся ко мне и отдал непонятную бумажку. — Это отдашь девушке.       Я кивнул, наблюдая за тем, как широкая фигура скрывается в красном зале. Что же обратного пути нет.       В VIP-зоне я ощущал на себе взгляд около двадцати пар глаз, которые с жадностью сканировали вошедших. Хаккай указал мне на дальний столик, за которым сидел предполагаемый Шуджи Ханма.       Однако когда мы подошли к нему, он не промолвил ни слова и лишь вопросительно смотрел на нас, раскуривая гашиш и пуская шланг по кругу.       По спине пробежали мурашки из-за ветра, созданного девушкой, вошедшей в комнату. Я сразу же узнал её по татуировке в виде самолётика, расположенной на левой ляжке. Это была одна из продажных женщин, которая стояла около входа в клуб «4play». «Наставник» постоянно пускал на неё слюнки, но познакомиться с ней так и не решался, лишь крутился рядом с ней, отпугивая потенциальных покупателей.       — Ты что-то хотел? — холодная рука проститутки прикоснулась к моей кисти, заставляя задрожать от такого действия. На Шибу же внимания она не обращала, старательно игнорируя замершего подростка. — Просто положи деньги на столик, котик. На бумажке укажи адрес и время, в которое нужно будет доставить тебе товар. На этой территории нельзя продавать ничего.       — А ты… Тебя же зовут Миди?       —Да, зайчик, — Миди облизала губы и покосилась на Ханму, который указал рукой на шланг от кальяна. — Вот я не гостеприимная. Хочешь?       — Мы, пожалуй, откажемся. Вот, деньги, — я протянул девушке руку с помятыми купюрами.       Она улыбнулась и перехватила деньги, которые тут же передала Шуджи. Он несколько секунд крутил бумажки в руке, проверяя их. А затем жестом показал Миди на дверь.       — Снег и ямба, хм, интересные у вас предпочтения. Удивительно, что филю не взяли, — скрипучим голосом произносил Ханма, когда Миди закрывалаза нами дверь.       Мы с Хаккаем вышли на улицу, пытаясь прийти в себя. Дорога выстроена, оставалось только дождаться товара и спустить свою жизнь в унитаз.       — Казу, скажи честно, мы с тобой идиоты? — Шиба одарил меня испуганным взглядом.       — Хаккай, мы с тобой в полном дерьме. Такаши нельзя знать об этом.       — Ладно, надо позвонить Коко, он обещал нас забрать.       Через пару минут к нам подъехала красная «Toyota Camry», в которой сидел Коконой. Порой он соглашался на то, что бы отвести меня, Хаккая, Мицую, Инуи и сестру Инуи, Акане, домой в деревушку.       Мы сели в машину, и я сразу же уставился в окно. Мимо пролетели тысячи таких же машин и спешащих людей, куча баннеров с рекламой новых брендов; по радио крутили мишуру, сотканную из липовых новостей, изредка радио подключалось к настоящей полицейской волне, по которой вещали о новом преступлении на окраине города, но в основном играл клубняк. Шиба по-хозяйски переключал на станцию, где крутили колыбельные для малышей, а апостолы в моей голове находили приют в Колыбельной региона Тюгоку. Но такая спокойная ночь была явным вестником приближающегося ужаса.       — Хэй, Казуторочка, ты пропадаешь, — Сейшу трясёт томиком «Анти-Карнеги» перед моим лицом. — Ты о чём-то задумался?       — Да так…       — Рассказывай своё «да так», — Инуи скрещивает перед собой руки, выставляя одну ногу перед собой. В такой позе он напоминает маму, которая обычно собиралась меня отчитывать за очередное позднее возвращение домой, но от Сейшу я не ощущаю отвращения и пренебрежения.       —Просто вспомнил прошлый понедельник, когда ты снова вернулся в школу, — чувствую, как мои уши начинают болезненно краснеть от смущения. — Я так рад, что ты снова вернулся в Тосву и снова посещаешь вечерние чтения.       — Спасибо, я правда рад слышать о том, что вы беспокоились обо мне. Хаджиме рассказывал мне о том, что ты заваливал его смс-ками с вопросами о моём самочувствии, — Сейшу немного наклоняет голову вперёд, вспоминая о чём-то ещё. — Точно. Коконой злился с этого. Он так забавно морщил нос всякий раз, когда ты после каждого предложения дописывал скобочку. Я правда скучал по вам, Тосве, вечерам и школе. И я был безумно удивлён, когда вы подарили мне «Москва-Петушки», очень редко читаю что-то из русской литературы, всё время руки не доходили, но эта книга словно знак, чтобы я начал интересоваться и иными писателями. Надеюсь, что я снова втянусь во всё это, и я очень надеюсь, что вы не будете против помочь мне в этом. Знаешь, тяжело что-то выращивать в вытоптанном поле, но если к этому полю найти подход, то даже на нём начнёт снова расти жизнь. Хаджиме уже завалил меня списком книг, которые мне желательно прочитать. Но среди этого хаоса тут тяжело что-то обнаружить.       Сейшу крутится вокруг себя, раскидывая руки в разные стороны, и указывает на бесчисленное множество валяющихся книг.       И действительно, пока Инуи не было, никто не удосуживался ставить книги на место. Теорию про сломанное окно мы подтвердили на «отлично». Кен и Коконой в какой-то момент попытались разгрести эти завалы, но через день всё возвращалось на место. Сейшу разбирался в этом лучше всех, я слышал, что он специально изучил кучу книг и даже сходил однажды на курс по правильной расстановке предметов. Инуи признавался, что это успокаивает его и заставляет в процессе решить много внутренних проблем, поэтому он иногда даже рад, когда в нашей маленькой библиотеке происходил хаос. Но сейчас Сейшу нужно было разгрести завал длинною в целый месяц. Надеюсь, что он не свихнётся здесь.       — Ох, точно, — Инуи хватается за полку с книгами по психологии, растирая виски, чтобы избавиться от головной боли после кручения. — Голова закружилась, больше не буду так крутиться. Так. Значит, вы с Баджи переспали и на утро ты остался в кровати один?       — Пожалуйста, не произноси его имя и фамилию. Да. Я встал, но соседняя сторона кровати оказалась холодной. Скажи мне честно, я сделал что-то не так? Может, не нужно было поддаваться этому желанию?       — Казуторочка, нашёл ты, конечно, у кого спросить. Я не мастер в любовных делах и явно не тот, у кого ты мог бы спросить о гомосексуальном сексе. Если бы я разбирался в отношениях, то не читал бы так много романов. Сам же должен понимать, мы читаем и интересуемся тем, чего нам не хватает в реальной жизни, а книги — отличный способ сбежать в иной мир, погрузиться в приключения, найти друзей и понять, что такое любовь. Но это всего лишь теоретический опыт, причём, даже не наш собственный. Реальность и ожидания не совпадают. Почему бы тебе не спросить об этом Хаккая и Такаши? Я уверен, что они уже давненько ведут половую жизнь и лучше тебе расскажут про отношения между парнями.       — Тут есть маленькая загвоздочка, — я с интересом рассматриваю линолеум, который тут же начинаю усердно натирать носком потрёпанных кед. — Им я не могу рассказать об этом. Да и никому вообще я не должен был говорить. Тут… Ну… Я… В общем, не могу я с ними обсудить это. Понимаешь?       — Нет, не могу понять, объясни, — Инуи прожигает меня глазами, и я чувствую, что он требует зрительного контакта, но сейчас я могу лишь протирать невинный пол.       — Просто, я знаю, что ты не пойдёшь рассказывать кому-нибудь про наш диалог. Я не могу рассказать тебе о причине моего сопротивления. Просто не могу и всё. Извини. Давай сделаем вид, что этого диалога не было.       — Казу, — Сейшу тяжело выдыхает, а затем подходит ко мне вплотную, обнимая. — Всё хорошо, я понимаю тебя. Я никому не расскажу об этом. Достаточно и того, что ты нашёл в себе силы рассказать об этом опыте хоть кому-то. Мне льстит тот факт, что ты решил поделиться этим именно со мной. Кстати, с Коко я не спал.       — Спасибо, — я обнимаю Инуи в ответ, но параноидально осматриваю помещение на наличие посторонних людей, и, убедившись, что кроме нас никого, прижимаюсь сильнее. — Ох, правда? Прости всю Тосву за тупость, мы думали, что вы встречаетесь. Вы просто выглядите как парочка.       — Эх, дурни, — Сейшу легонько щёлкает меня по лбу. — У нас довольно сложная ситуация, но я не думаю, что мы перейдём порог из «друзей» в «любовники». Кстати, ты так и не сказал, зачем тебе Эверетт Шостром? И давно ли у нас пятнадцатилетки интересуются психологией? Все вокруг меня успели стать умными за этот месяц. Я чёт слишком сильно отстаю от этой жизни.       — Не, Инуи, это не ты отстаёшь, мне просто понравилось это направление. Ты же знаешь о том, что я и Хаккай вынуждены ходить на психологические тренинги для наркозависимых. Скучное дело, но в самой больнице довольно часто проводят лекции, где поднимают довольно много остросоциальных тем. Посторонним обычно не разрешают посещать такие занятия, всё это делается для студентов, которые обучаются на психологии, психиатрии и медицине, но у нас Шибой есть разрешение от врача. Он говорит, что мы правильно делаем, что посещаем не только тренинг, но и дополнительно слушаем лекцию.       — Давай сядем. Я бы хотел послушать о чём-нибудь, — Инуи разъединяет объятия и указывает на рядом стоящие стулья.       — Ты мне сейчас напомнил Мацуно, тот тоже попросил о чём-нибудь рассказать. Хм, ладно. На одной из лекций одна студентка попросила рассказать про типы темперамента. До этого я вообще никогда не слышал про подобные типы и не особо был настроен на подобный рассказ, да и сама лекция была по другой теме, но решил, что нет ничего плохого в том, что узнаю что-то новое. Преподаватель рассказал нам про Симонова. Так вот, Симонов предложил концепцию, в которой разделил системы на две группы: информационные и мобилизирующие. К информационным он отнёс лобную кору и гипокамп, а к мобилизирующим — гипоталамус и миндалину. В соответствии с концепцией темперамент определяется тем, какие две структуры оказываются ведущими. Если происходит доминирование гипоталамуса и лобной коры, то Симонов говорил о том, что это холерический темперамент, холерики, или сильный, возбудимы тип по Павлову. Гипоталамус подкрепляет функционирование эмоций и доминантную потребность. Лобная кора обеспечивает целеустремлённое поведение, направляет на удовлетворение потребности. Гиппокамп оказывается слабым, малоактивным. У холериков идёт быстрое достижение цели, поведение направлено на сиюминутное удовлетворение, оно не пластично, а эмоции и реакциями оказываются ярость, гнев и агрессивность. Нахоя сюда очень вписывается, а ещё частично Ясухиро. Хотел ещё сказать, что Кейске напоминает мне холерика, но всё слишком расплывчато, чтобы сказать наверняка о нём. Да и я должен тебе сказать, что не так просто выявить тип, просто проблема в том, что мы все обладаем качествами всех четырёх типов, просто, что-то из этого списка будет лидировать и преобладать над остальными. Люди безумно многогранны, и я бы не хотел прям ставить точки над и в этом вопросе, нужно увидеть людей во время различных ситуаций, отследить их поведение, оценку ситуации и скорость реагирования и принятия решения. Поэтому, я лишь делаю предположения о том, что ребятам подходит именно тот или иной конкретный тип. Чёт я отвлёкся от концепции, так вот. Если доминирование идёт со стороны гипоталамуса и гиппокампа, то это сангвиники, или сильный, уравновешенный тип. За доминирование потребности отвечает гипоталамус, но за выбор поведения — гипокамп, который предлагает большое количество достижений к потребности. Поведение разноплановое, пластичное, достаточно настойчивое, преобладание положительных эмоций. Сангвиники открытые, любознательные, у них интерес к новым событиям. Вот это точно про Такемичи, Хаджиме и тебя, как мне кажется. Вы все довольно любознательные и любите узнавать что-то новое. А ещё я бы в этот список добавил Хаккая. Так, третья группа. Кажется, там идёт доминирование гиппокампа и миндалины. Гиппокамп предлагает большое количество вариантов развития событий и факторов, которые необходимо учесть для достижения потребности, он перезагружает миндалину, затрудняя для неё выбор доминирующей мотивации. Это меланхолики, или слабый тип. Постоянная переработка информации, иногда незначительная информация оказывается в спектре значимости. Для них характерны нерешительность в поведении, бесконечные колебания от одного к другому, поскольку каждая потребность важна. Волнуются по каждому поводу, повышенная чувствительность, переоценка важности сомнительных задач, тревожны и мнительны, любая информация важна. Это про Ацуши прям, он вечно тревожится, когда нужно сделать выбор. Помнишь, как мы выбирали ему скейт? Прошло около часа, когда он не мог выбрать между двумя одинаковыми досками, пока Баджи не скинул ему в руки ближайшую. А ещё это подходит для Сои. Я помню, как он долго переживал из-за теста по истории, о котором вскользь сказала учительница. Бедный Соя ночь не спал, готовился к тесту, но его так и не провели. И четвёртый тип. Доминирование лобной коры и миндалины. Флегматики, или сильный, уравновешенный тип. Характерна хорошо сбалансированная сфера, это связано с тем, что лобная кора учитывает лишь высокозначимую информацию, миндалины игнорируют малозначимые раздражители, что позволяет выбрать наиболее нужную ветку поведения. Думаю, что этот тип подходит для Мицуи и Кена. Вот только, я всё ещё не знаю, куда в этом списке поставить Майки.       — Казутора… — Сейшу, который всё это время сидел с открытым от шока ртом, с трудом смыкая затёкшие челюсти. — Мне сейчас показалось, что я разговариваю с доктором психологических или медицинских наук. Как ты это всё умудрился запомнить? Я поражаюсь твоей памятью. Зря ты, Казу, принижаешь себя, говоря, что ты глупый человек. Глупый человек не разбирался бы в таком большом количестве тем. Я помню, как мы однажды на биологии пытались определить тип конституции человека. Ты же тогда единственный из класса выполнил задание на «отлично». Или ситуация, когда ты спорил общажником про домашнее насилие. Не каждый же вообще понимает, что прячется за этими буквами.       — Ты меня решил сегодня убить от смущения. Да и не то, чтобы спорил с ним… Просто высказал первое, что пришло в голову, — снова вру, но кажется, Инуи даже не замечает этого. — Кстати, ты не замечал никогда, что полка с экономикой и высшей математикой совсем опустела?       — Аааааааа, — на лице Инуи появляется хитрая улыбка, и я могу заметить ровный ряд белоснежных зубов. — Вам всем так интересно, кто берёт книги оттуда? Считай, что это такой же секрет как у те…       Инуи не успевает договорить фразу, поскольку чужой кашель заставляет подскочить от неожиданности на месте.       В дверном проёме оказывается до боли знакомая фигура. Мне приходится поднапрячь зрение, чтоб разглядеть очертания Баджи, который стоит, уперевшись плечом в деревянную балку. Я не спускаю с него глаз, наблюдая за тем, как его грудь очень медленно вздымается, и если бы я не видел, как двигаются его зрачки, то подумал бы, что он умер.       Кейске напрягает челюсть, вероятно, скрипит зубами, — он всегда так делал, когда что-то шло не по его задуманной траектории, — а затем отлипает от двери и идёт к нам. И честно сказать, я знаю почему он такой злой. Нет, он точно не мог увидеть то, как я и Сейшу обнимаемся.       Блять, я забыл, что он пригласил меня прокатиться на его машине. Куда точно не знаю. Но знаю, что я опоздал к нему как минимум минут на тридцать. У меня просто вылетело это из головы. Чёрт-чёрт.       — Ханемия, ты лучше расскажи Инуи о ментальности и ясности культурного сознания. На прошлом вечере ты рассказывал про первую цивилизацию, которая сложилась на востоке. Расскажи об этом подробнее, а то ты так и не успел рассказать мне и Харучиё об этом, — Баджи подходит ближе, и я ощущаю тяжёлое напряжение и боль, охватившие моё плечо.       Кейске с силой сжимает мою плоть, не отрывая контакта с Сейшу, а затем садится рядом со мной, кладя руку мне на ногу. Я нервно сглатываю накопившуюся слюну. Ощущаю, как комок скользит по гортани и падает тяжёлым камнем в мой желудок. Приходится пару секунд молча молиться о том, чтобы Инуи не начал скандал. Но Сейшу лишь подкладывает руку себе под голову, ожидая, когда я начну очередной рассказ. Баджи щипает меня за внутреннюю сторону бедра, замечая, что я слишком долго не могу собраться с мыслями.       — Точно, я вспомнил, — Кейске расслабляет кулак и теперь просто поглаживает меня по бедру, хотя от этого спокойнее мне и моему сердцебиению не становится. — Я в прошлый раз говорил о том, что движение развития с востока на запад является очевидным и не может пройти бесследно для нас с вами. Существует восточная и западная культура мышления, сознания, восприятия. Сначала Китай, Индия, затем Греция, Египет, Северная Америка. Например, в какой-то момент влияние Китая сдвигается, и всё мышление скатывается к Америке, которая становится центром мира. Нью-Йорк, Нью-Джерси, различные южные штаты — это всё восточная культура, которая была доминантой с начала 15 века до нашей эры. Затем всё снова сместилось на запад — Лос-Анджелес, Голливуд. Существует и полярная культура, но она не является третьим типом, она просто есть и находится между востоком и западом. Полярная культура сложилась из-за плодовитости, глубины, доминантности ландшафта и климата, об этом мы говорили уже с тобой. Так вот, полярный тип это Россия, Англия, Британия. Открытые и закрытые границы, воспитываемые востоком и западом. Менее продуктивными полярными культурами являются Казахстан, Киргизия, потому что они имеют гены востока, но взращены они на западной идеологии, около 70 лет их пытались сделать европейцами под влиянием исламских государств. Наверное, мне лучше рассказать на примере сравнения востока, запада и России, поскольку тут ярче всего прослеживается разность в восприятии. Так, начну с пространства. Пространство в восточной культуре является воплощением Дао, в нашей речи нет слов, чтоб дать определение Дао, но оно является местом всех мест, без которых мы не можем существовать. Пространство на востоке не имеет границ, оно есть и существует, но потрогать его нельзя, можно только ощутить на высшем уровне. Это пустота. Но не пустота коробки или ящика, в котором нет вещей, эта пустота среди нас, среди наших пальцев и за пределами леса и деревни. На западе пространство — это логос. Слово или порядок. Оно имеет границы, которые обязательно нужно очертить, ведь без границ начинает жечь и зудеть. На западе нужна определённость и граница, чтоб почувствовать себя уверенно, нужно у свой мир. Греция, кстати, навязала это, написав в своих трактатах о том, что должна быть граница между мясом, что идёт в жертву богам и мясом, что идёт в еду бедным. В России пространство безгранично гранично, и нет это не ошибка, там действительно трактуется именно про границы внутри безграничного. Проще сказать, что пространство — это дорога. Русский человек может начать границу, но никогда её не закончит. Другой фактор, играющий роль в разграничении — время. На западе время носит предметность и структуру, оно хронотопично. Жизнь для них начинается с точки большого взрыва. Они отмечают дни рождения и смерти. Делят время на настоящее, прошлое и будущее. Время — это вещь. Промежуток настоящего не мыслится, оно есть, но ничтожно мало. Самое большое значение они отдают будущему. Прошлое важно, оно уже сделано, и оно временами утешает и убаюкивает, но будущее. «Холодный» материал, который можно лепить, его можно вкусить. Западный человек не может двигаться без дневников, ежедневников. Вечные планы на будущее. Они не мечтательные, но планирующие. На востоке время не мыслится, оно мгновенно и бесконечно. Это прослеживается в хокку. «Хруст песка на зубах, я понял, что я старею». Красиво, моментально и расплывчато во времени. Удивительно, что, несмотря на то, что у тут нет будущего, настоящего и прошлого, как в западной культуре, тут есть цикличные даты, которые повторяются из года в год. Ещё есть двенадцать праздников. 3 день 3 луны — собирание снега в гору, 6 день 6 луны — в августе появляется особая луна, которая как спелый персик поливает небо и всё вокруг оранжевым. Вечная сансара, вечное возвращение, рождённое природой. В России же человек не может осмыслить начало, но он не боится смерти. Что-то берётся из западной парадигмы, а что-то крадётся из восточной. В российском направлении настоящее слито и объёмно. Прошлое всегда находится с ними на одной волне, и оно плавно течёт в настоящее и будущее. Будущее в данном случае будет не в планах, оно в мечтах. Баджи, помнишь, я тебе рассказывал однажды про роман Ивана Александровича Гончарова «Обломов»? Так вот там есть момент, когда Обломов, снимая свой халат и делая Агафью Матвеевну Пшеницыну своею женою, всё время возвращается к звёздам и поцелую. У него уже есть дети, жена, да и сам он живёт хорошо, но всё ещё находится в халате и возвращается мечтам. В будущем мы льём счастливые слёзы, но боимся, что реальность окажется хуже. Русская душа и хотела бы жить настоящим, но прошлое, хоть хорошее или плохое, возвращает обратно. Хорошее хочется вспоминать постоянно, а плохое охота перебирать из раза в раз, выискивая пути решения прошлых проблем в настоящем. А ещё есть отличие в том, что враг в западной культуре обязательно есть. Внешний враг подтверждает, что они находятся в безопасности и у них есть граница. На западе смертельно боятся смерти. Яро сгорать от выдуманных иллюзий. В России враг и смерть смягчены. Смерть не страшна, это как выходить на поле в одиночку. На востоке концепции врага вообще не наблюдается. Как самураи. Есть только ты да я. А ещё есть различия в знаках, образах и символах. На западе чаще всего встречаются знаки. Индексальность, помогающая передать точное содержание. На востоке — образ. Локализация и коммуникабельность, открытость и безграничность. В России — символ. Власть, знания больше знака, но меньше образа. Например, рыба — это символ Иисуса. Можно, например, представить лису, поедающую рыбу. Холодную, безмолвную, нечеловеческую глубину рыбы. А ещё социум. Безусловно социум определяет культуру. На западе социум начинается с «я». Есть только я и я. Как мужская культурная форма. Если есть я, то не нужны другие. В России я сознательно. Мы продолжаем рефлексию до трагической мысли о сиротстве. Наши мысли драматичны и наделены печалью от того, что мы одни. «Мы» уходит не в блаженность, а стихийность и безысходность. Трудность бытия словно вода, уходящая в песок. Больше всего мне самому нравится восточная культура. Инь и ян, создающие мир и возникают лишь после того, как появились. У них одного я не достаточно. Жизненные роли могут меняться, но связь между инь и ян остаётся. Моего я не достаточно и мне нужен ты. Для мира нужны двое.       — Блять, Ханемия, ебать ты ботаник, конечно, — Баджи приподнимается со стула, но руку с моего бедра убрать не спешит. — Инуи, я вижу, что ты тоже в ахуе от происходящего. Но вынужден прервать эту чудесную и безумно поучительную лекцию о культуре и сознании. Нам пора.       Сейшу ничего не говорит в ответ, только поджимает губу и чуть-чуть кривится после слов Кейске, проводит рукой по гладкой обложке «Анти-Карнеги», а затем передаёт её мне. Я киваю ему в ответ и резко поднимаюсь, задевая ногой угол стола. Не меняясь в лице от боли, снова сглатываю тяжёлую слюну и плетусь за Баджи, который, убрав свою руку с моей ноги, тянет меня за джинсу куда-то в сторону двери.       Мы с Кейске не говорим ни слова, пока не выходим из школы. Он разворачивает меня к себе и утыкается своим холодным носом ко мне в шею. Я провожу рукой по его гладким волосам и не понимаю, как в этом человеке так быстро меняется настроение.       Баджи разрывает объятия и осторожно подхватывает меня за руку, ведя в сторону вишнёвого потёртого «Forda Mustang» 1966 года.       Сидение подо мной скрипит. В салоне приятно пахнет еловым освежителем, и я чувствую себя здесь в безопасности. Иногда мне кажется, что машине Кейске живёт добрая фея, которая заботливо напевает колыбельную, успокаивая пылкий нрав Баджи.       —Ханемия, ты же знаешь, что я беспокоюсь о тебе? — Баджи отпускает баранку, придерживает руль одной рукой, а вторую руку снова кладёт мне на коленку. — Я не очень хочу устраивать такие показательные сцены перед кем-то из Тосвы, да и вообще рассказывать кому-либо о наших отношениях. Ты сам должен понимать, что это не совсем безопасно. Не обижайся на меня. Но я не могу пока что вести себя по-другому.       —Кейске, я понимаю. Но прошу, больше не делай мне физически больно. От твоих синяков порой сложно избавиться, — я кладу аккуратно свою руку поверх его и легонько поглаживаю.       — Я не могу тебе этого обещать, но я постараюсь. Хочешь, я могу включить радио, если ты не против.       — Включи, — я ощущаю небольшое облегчение после его слов. Может быть все мои страхи просто высосаны из-за моей неуверенности?       — «Joy Division», какая неожиданность. Ах, точно, это же только я тащусь по ним, особенно от мини-альбома «An Ideal For Living», ну как хорошо у них вышел инструментарий. А тебе нравится… Тhe cule …       — «The cure», да. Особенно от вокалиста в восторге. Роберт Джеймс Смит. Мне безумно нравится, что он не только является вокалистом, но ещё и то, что он использует множество различных гитар, педалей эффектов и усилителей. Мрачные и печальные настроения, что может быть лучше?       — Не знаю. Хэй, мне стоит ревновать? Ты так влюблённо о нём рассказываешь, — Баджи нервно хихикает и с силой сжимает руль.       — Останови машину около этого здания, кажется оно заброшено и там нет людей. Я хочу тебе отсосать.       — Что?       — Я говорю о том, чтобы ты остановил машину, я хочу тебе отсосать. Помнишь, во время нашего секса, ты хотел, чтоб я сделал тебе приятно, ну так вот, сейчас самое время.       — Ты… Ладно, хорошо, — Баджи судорожно нажимает на тормоз и резко останавливает машину, ладошки быстро потеют и пот холодными каплями неприятно скользит по кожаному рулю. — Ты уверен? Не хочу тебя заставлять. Я же всё ещё виноват перед тобой за то, что ушёл и выебал Эмилли.       — Да, я уверен. Только нам нужно перейти на задние сидения, если ты боишься по поводу камер, — я в успокаивающем жесте оглаживаю коленку Кейске, когда вижу, как тот тревожно вглядывается в лобовое стекло, ища камеры. Не хочу сейчас вспоминать о том, что было на вечеринке и на утро после неё. Хотя, сейчас я немного в замешательстве от того, что Баджи так сильно встревожен. Он не ожидал, что предложу ему это? Или причина кроется в ином?       — Только не дури, просто отсос, а то мы заляпаем все сидения спермой. Ты и об минете читал на сайтах?       — Боже, Кейске, да, я читал об этом. Ах ты, засранец, да ты боишься больше за машину, чем за меня, — я толкаю его на сидение, а сам лезу следом за ним и устраиваюсь между его ног.       Баджи изумлённо охает и откидывается на спину, позволяя желанию затопить себя с головой. Он приподнимает бёдра, наблюдая за тем, как я ловко ловлю языком змейку молнии на его джинсах.       Я тяну холодный металл на себя, а Баджи, помогая снять с себя брюки вместе с нижним бельём, чуть приподнимается на локтях. Прохладный воздух касается члена, но эта волна прохлады быстро уходит, поскольку я не даю Кейске привыкнуть и тут же смыкаю свои горячие губы вокруг влажной головки. Парень протяжно стонет и вцепляется пальцами в скользящую кожу. Я уверен, что ему неимоверно хочется толкнуться бёдрами глубже, но он сдерживает эти порывы ради меня.       Я вижу, как вена на его шее взбухает, и мне хочется вырвать её, находясь под ошеломляющим возбуждением. Я хихикаю, выпуская головку из оков рта и быстро прилипаю к губам. Горячие руки Баджи блуждают по моим бёдрам, и изредка задевают мой возбуждённый член в игривых жестах. Но сегодня я управляю процессом, а не он. Я недолго мучаю его губы и снова стекаю вниз по чужому телу. Баджи прикусывает губу, когда я втягивают щёки, стараясь заглотить как можно больше. Кейске кусает кулак, чтобы хоть как-то сдержать стон, но я настойчиво мешаю этому жесту, поскольку хочу услышать сладкие и липкие стоны, хочу прочувствовать упругость мышц и твёрдость члена на полную катушку. Тело Кейске одно сплошное поле чувствительной эрогенной зоны, и порой мне кажется, что интуитивно знаю, что ему нужно сделать, чтобы в считанные минуты довести парня до края. Подумать только, а ведь себя я собирался винить за подобное проявление чувств. Дурак.       Я снова, на этот раз более крепче обхватываю губами его член, и Баджи с небольшим давлением сжимает свои пальцы на моих плечах. Кейске стонет и вскидывает бёдра, его голова мечется по нагретой сидушке. Скольжу и снова приподнимаюсь на четвереньки в попытке склониться и поцеловать налитые кровью губы. Я мягко целую Баджи. Он обхватывает меня за шею и заставляет склониться ниже. Чувствую, как тело Кейске напрягается, и в следующую секунду вижу, как его прошибает дрожь. Баджи выкрикивает моё имя и вжимается меня со всей силой. Хватка на плечах становится болезненной, но мне абсолютно плевать. Я отстраняюсь, глядя на искажённое наслаждением лицо, запоминая каждую черту.       Мышцы Баджи ослабляются, и он опускается на нагретое место, тяжело дыша, не открывая глаз. Тихие стоны сводят с ума. Я чувствую тёплое семя на своей ладони. И меня посещает спонтанное желание попробовать Кейске на вкус. Подношу ладонь ко рту и медленно слизываю белёсые капли, наблюдая за тем, как глаза Баджи изумлённо расширяются.       Я радостно сажусь на сидение, нашаривая в отсеке переднего кресла салфетки, чтоб стереть следы спермы. Найдя нужное, протягиваю тряпку в сторону запыхавшегося парня, и наблюдаю за тем, как тот благодарно кивает и вытирает себя. Несколько минут мы лежим в тишине, просто разглядывая друг друга, впитывая образ удовлетворенной усталости.       — Надо чаще просить тебя делать так, — Баджи впервые за долгое время радостно улыбается и пересаживается обратно на переднее сидение, таща меня за собой. — Ладно, принцесска, поехали сегодня домой.       Кейске заводит мотор и крутит ручку радиоприёмника.       Все радиостанции в один голос прокручивают колыбельные для малышей, которые Баджи любезно решает оставить. Он знает о том, что они являются для меня самыми любимыми песнями в лирическом жанре.       Я сонно тру уставшие и раздражённые глаза и засыпаю под тихое papa’s gonna buy you a looking glass.