сирена

      Небо с землёй сливаются в одну кашу с комочками из звёзд. И мне тошно смотреть в окно — взгляд шарахается от стены к стене. Потолок кладовки очередного отеля отдаёт болезненно белым, словно в больнице. И это первое, что я подмечаю, когда отрываю взгляд от стен и оказываюсь прижатым к полу.       Я знаю, что сейчас будет. И знаю, что к этому можно было привыкнуть, но, как бы я не старался себя контролировать, глаза из раза в раз начинают наполняться водой и солёными каплями падать в рот. На грудь мне давит вес целого поезда — накапливать воздух в лёгких бессмысленно, всё равно задохнёшься. Перед глазами на мгновение проскальзывает склонившееся надо мной чудовище, беспорядочно лапающее за все части тела. Чувствую, как покрываюсь чёрными пятнами, которые не отмыть даже в белизне. Я не смотрю на чудовище, но готов поклясться, что у того нет ничего общего с человеком: вместо глаз — впалые чёрные кратеры, вместо рук и ног — щупальца мёртвого осьминога. С трудом перевожу взгляд на потолок, откуда с сочувствием наблюдают лампы с пожелтевшими стёклами. Они напевают колыбельную в лучших традициях ангелов из воскресных походов в церковь и оплакивают бесполезность моего бытия. Чудовище обнимает, ласкает, обсасывает пальцы и шепчет гадости. Я лишь чувствую, что мне жарко — от страха и духоты. Я каменный и парализованный: ноги не развести и не свести обратно, руки тяжёлым грузом лежат на полу, словно кто-то винтиками прикрутил, в голове лишь лихорадочно крутятся мысли и застрявший крик. Тело давно покорилось судьбе, но остатки разума судорожно цепляются за жизнь, кажется, я брыкаюсь и тычусь коленом по воздуху, но попытки остаются на стрелке с цифрой ноль. Чудовище с лёгкостью разводит мои ноги как пушинки; ласкает, оставляя везде чёрные пятна, трётся об мой член своим. Касается щупальцами продраивающихся от страха мышц ануса, а затем резко входит, предварительно смочив всё остатками пива.       Комната наполняется криком, и я вижу, что с потолка капают слёзы — Дева Мария, — будь проклята блядская картина, — оплакивает своего второго сына. Я чувствую, как по ноге стекает что-то склизкое, вероятно, моя же собственная кровь или чернила от чудовища, а может и всё вместе. Больно, ужасно больно. Толчки продолжаются ещё минут двадцать, но, кажется, что прошло около трёх часов. Чудовище заканчивает своё дело, бросает несколько купюр на пол и выходит. И за ним тут же заходит другой. Круг повторяется.       Я ужасно радуюсь тому факту, что всё заканчивается, когда последний клиент смывается за деревянной дверью. Тело ноет и с трудом собирается с последними силами, чтоб встать с пола. Дышать в разы становится легче, но окно всё же приходится открыть — блюю в основном желчью, но в некоторых местах можно найти кусочки хлеба и белые пятна, вероятно, являющиеся остатками детей от сегодняшних гостей. К запаху блевотины, каких-то смесей и пота можно привыкнуть, к запаху крови — вряд ли. Меня мутит и немного ведёт в сторону, но нужно собирать деньги и идти домой. На полу валяется около $200. Большую часть этих денег придётся отдать Хамаде, который организовал для меня отличный способ заработка для наркоты. Никому из Тосвы я не говорил о том, что внезапные синяки и деньги появились у меня не от родительских подачек. Вряд ли бы они были рады узнать, что их друг-торчок ещё и местная шлюха пред-Города.       Маленькую же часть денег мне всегда разрешали забрать в качестве заработной платы. Иногда мне удавалось стащить с собой пару стеклянных бутылок из-под пива или ликёра; за эти булки можно отыграть около $4-$10, в хорошие дни за стекло дают пакет с лапшой, фруктовую жвачку и бутылку «Sangaria Melon», которую можно обменять у детей из Воскресенского собора на «Lucky Strike» и пару спичек.       Я выхожу из «Loews Hollywood Hotel» и направляюсь в сторону вокзала, не думая практически ни о чём. Хотя что-то всё равно меня беспокоит.       Я уверен, что если бы сейчас лежал снег, то я бы уже давно валялся в холодных сугробах, кидал бы в Хаккая и Такаши снежки, а потом мы бы грелись в торговом центре и никогда не знали горя. В какой-то другой вселенной мы знаем о том, что снег означает лишь только атмосферные осадки и нет иной аллегории с ним, в какой-то другой, но не в этой. В этой же мои глаза и глаза Хаккая выдают с потрохами. Снег в нашей жизни означает лишь мимолётный экстаз.       И я знаю, что мы виноваты во всём сами. Груз всей ответственности разом ложится на хрупкие плечи. Лилит хохочет, наблюдая за барахтаньями полумёртвых детей, разрешая им опуститься на самое дно. Она не брезгует помятыми душами и водит хороводы над могилами. Но я и не прочь отдать ей свою прогнившую душу.       За этими бессмысленными рассуждениями я не замечаю, как дохожу до вокзала.       Ночь стремительно наступает, а небо медленно осыпается звёздами. Луна одиноко играет в прятки, закрываясь и утопая в облаках. Суматоха со временем начинает снимать свои обороты и укутывать в шаль из давящей тишины. Все, кто хотел встретиться, уже давно встретились, и, взявшись за ручки, уплывали в сторону домов.       На месте остаются стабильно только рабочие, что таскают коробки и прочий товар с одного поезда на другой. Иногда до меня доносятся песни на индийском и приглушённые разговоры на ломаном английском. Среди этой кучи непонятных, но ласкающих слух слов, я успеваю расслышать несколько строчек из своей любимой колыбельной.       Помню, как мама нежно напевала hush, little baby, don’t say a word, и, наверное, это является одним из моих самых любимых воспоминаний, что я так бережно храню. Даже праздники, свой собственный день рождения никогда не приносили мне столько радости, сколько мамин голос, поющий в тишине.       Я несколько раз съёживаюсь от набежавшего внезапно ветра. Закутываюсь посильнее в толстовку, отбрасываю окурок в сторону мусорки и, чуть пошатываясь, направляюсь в сторону выхода с вокзала.       Пускать пыль в глаза другим, говоря о том, что мне нравится приходить сюда в ночное время, когда последние поезда привозят романтиков в не очень романтичный Город, наблюдать за парочками, переживающими букетно-конфетный период и мечтающими найти тут себя — одно удовольствие. Однако я никогда не признаюсь никому в том, что на самом деле мне нравится совершенно другое.       Меня наполняет эйфория всякий раз, когда я представляю, как эти счастливые люди разочаровываются в жизни, в партнёре и в себе, а потом с разбитыми сердцами и надеждами уезжают обратно. Временами эти картины набирают бесчеловечные сюжеты, в которых многие люди погибают по разным причинам: кто-то попадает под поезд, кто-то умирает из-за упавшего на голову камня, а кого-то и вовсе убивает его же пассия. Чёрт, я знаю, что о таком в обществе нельзя просто так сказать, ведь сразу же найдутся те, кто тебя осудит, словно они сами никогда не завидовали тем, у кого жизнь сложилась намного лучше. Да, я могу признаться, в отличие от многих, хотя бы самому себе, что просто заполняюсь жгучей ненавистью и завистью при виде тех, кто смеет радоваться в тот момент, когда я сам находится на грани срыва.       Когда-то я не был таким. Любил каждого прохожего независимо от своего или чужого настроения, вида, пола и расы незнакомого, но жизнь заставила изменить наивные детские взгляды и стать ненавидящим всех подряд человеком. Взрослый мир ломает очень умело, скручивает внутренности аккуратно и точечно, не оставляя грубых следов на нежной детской коже.       Я вздрагиваю, отгоняя от себя очередной сюжет про оторванные ноги брюнетки, что идёт впереди, раскачивая бёдрами из стороны в сторону, и которая длинными пальцами сильнее хватается за долговязого рыжего пацана, который что-то с интересом разглядывает в путеводителе.       Я почти равняюсь с ними, и в голове вспыхивает зудящее желание столкнуть этих двоих под колёса уезжающего поезда. Представляю, как рыжие волосы окрашиваются в перламутрово-красный, который обрызгивает мерзкую зелёную бумажку в красивые пятна, выкладывающиеся в интересные картины, и как голова девушки расходится на две неровные половинки, словно разбитая чайная тарелка, но в последний момент мозг координирует движения и рука резко тянется в карман за зажигалкой. Случайные прохожие проходят мимо, и дикое желание увидеть трупы испаряется, уходя следом за парой.       Рука натыкается на шероховатый комок бумаги. Из кармана штанов я достаю потрёпанную, но такую любимую фотографию. На ней всё ещё можно было разглядеть силуэты двух людей: один чуть пониже, с зацикленной улыбкой и с расставленными в разные стороны руками, в которые можно с разбегу упасть с уверенностью в том, что тебя будут крепко держать. Другой чуть силуэт выше, но без улыбки, со строгим взглядом и со скрещенными на груди руками. Второму силуэту я бы больше никогда не доверил не то, чтоб свою жизнь, я бы ему даже воздух не доверил подержать. Когда-то люди на этой фотографии, хоть и не скажешь на первый взгляд, были безумно счастливы. Когда-то…       Я часто с горечью и обидой вспоминаю времена, когда моя семья последний раз собиралась всей компанией за обеденным столом и обсуждала последние новости. В какой-то период наша спокойная и медленно текущая жизнь перестала быть такой. Шаблон счастливой семьи порвался об острозаточенные ножницы. И вероятно, дорожку к этим ножницам медленными, но верными шагами прокладывал каждый член их семьи, поэтому не удивительно, что в какой-то момент лезвие не выдержало и соскочило, дав о себе знать не в самый лучший этап.       В один момент мама решила первой обрезать все ниточки, на которые тяжёлыми гирями были привязаны неозвученные вопросы. Она, как я помню, рубила тогда не щадя, с размаху вонзила лезвия в грудь отцу по поводу довольно интересного сообщения на почту, в котором был приложен файл с фотографиями отца, кувыркающегося с непонятной девицей в бассейне.       Отец отмалчивался долго. Каждый вечер с невозмутимым лицом выслушивал скандалы и претензии по поводу того, как он подонок и мудак. Он не пытался оправдываться за свой поступок, но и не признавался в своём деянии. Приходил с работы, стабильно садился на своё законное место за кухонным столом, накладывал себе еду, временами трепал меня по голове и смотрел стеклянными глазами на мать, которая, не выдерживая постоянного игнорирования и тайн, закидывала его различными столовыми приборами.       И в один из таких вечеров она промахнулась, попав мне по руке. Вилка точным движением прилетела в руку и отозвалась жутчайшей болью. Я несколько секунд наблюдал за тем, как белоснежная скатерть медленно наполнялась коричнево-красными красками, словно это были проделки ребёнка, что разлил акриловые краски на новую чистую рубашку, только-только купленную, постиранную и выглаженную. И это зрелище настолько поистине показалось мне будоражащим и волнительным, что первые крики матери и отца пролетели мимо моего застывшего сознания. В голове и в теле боль сменялась на удовольствие и приятное хвыкание в селезёнке.       — Вызовите скорую, — дрожащий женский голос мимолётно проносился где-то далеко, частично задевая и попадая в мой разум, который продолжал отключаться, наблюдая за тем, как кровь большими каплями собиралась около дырок от вилки, а затем густыми струйками стекала вниз по столешнице к кроссовкам, образовывая глянцевую лужицу. Тепло чужих рук опаляло плечо, с тяжелым рвением отрывало и тащило меня к раковине. Соседка, что сидела тогда с нами на ужине, разрывала рукав на моей рубашке и в трясущемся танце пыталась открутить вентиль с холодной водой. Я упирался локтями к раковине, мысленно считая до десяти, приходя в себя. Меня тошнило, и я ощущал, как в животе плясали ленточные черви, готовые вот-вот вылезти наружу. — Здесь должна быть аптечка, она же обязана быть на кухне, я же вчера заносила вам бинты. — Соседка в панике распахивала шкафчики, выгребая оттуда всё содержимое и бросая ненужное на пол. Наконец, когда удача улыбнулась ей, она дрожащими пальцами сжимала пузатую потрёпанную аптечку, поливая почти прозрачной жидкостью вату и мою рану. Моё лицо бледнело с каждой секундой, а в глазах начинало темнеть. — Только не падай в обморок. Почему вы ничего не делаете?!       Последнее, что запомнил перед тем, как отключиться — испуганное лицо соседки, которое застыло в маске ужаса, которая навсегда отпечаталась на бедной женщине.       В больнице время тянулось разжёванной жвачкой и медленно стекающими минутными жучками по часам. Я следил за движениями каждой стрелки и за тем, чтобы каждая цифра в циферблате была задета и покрыта тенями, принадлежавшими секундной и минутной стрелкам.       Мама тихо всхлипывала и держала за руку, утирая то свои слёзы, то моё вспотевшее лицо в тот момент, пока доктор щебетал что-то про постоянный уход за больной рукой и про настоятельные рекомендация по посещению психолога. Поскольку его будоражит тот факт, что последняя методика, пройденная мной на отъебись, показала, что я с трудом могу связать нарисованные картинки со словосочетаниями и моими фантазиями, в которых некоторые люди заживо сгорали или захлёбывались кровью.       Отец молчал всю дорогу от больницы до дома, старательно игнорируя лежащую в бардачке карточку с приблизительным диагнозом.       — Иди в свою комнату и подумай над всем, что произошло. Не верю, что из-за какой-то вилки мой сын может оказаться психом, — папа с силой захлопнул дверь машины и побрёл в сторону дома.       — Мама…       — Иди, милый, в свою комнату, отец прав.       Комната встретила меня болезненно зелёным — как стены в больнице, где мерзкие врачи без капли сожаления мазали руку разъедающей мазью, совершенно не боясь занести инфекцию в открытые раны.       Дома находиться было намного лучше, чем среди страшно-ослепляющих белых халатов и криков других больных. Но на деле эти все процедуры были бесполезны. Я здоров, подумаешь, нравилась кровь и представления, где другие умирают в агонии, это же не преступление. Самое главное, что это просто фантазии. Конечно, мама обеспокоена моим состоянием, но ей нет смысла переживать. Она же случайно попала вилкой, я сам виноват в том, что не в подходящее время оказался на кухне. Мама хорошая, просто так вышло.       Я продолжил отслеживать свет, проникающий в комнату через щель между занавесками. На потолке образовывался чёрный купол, внутри которого танцевали различные насекомые.       Но чаще всего там были именно пауки, плетущие махровые паутины и ловящие жирных мух, которым не посчастливилось оказаться в хитрой ловушке. Купол концентрировался над головой, временами он то дышал, то расширялся, прикасаясь липкой массой к моему телу, то сужался до крошечных размеров. Лёгкие временами наполнялись пыльным воздухом, из-за чего циркулировать кислород было трудно. Мне казалось, что я задыхаюсь, и пауки заползают прямо ко мне рот, шурундя в затылке, и создают колющее и ноющее ощущение в теле. Но эти наводнения быстро спадали, рассасываясь в тошнотворном головокружении.       Мухи барахтались в беспомощном состоянии, а птицеед весело прыгал по шелковой верёвке. Я тянул руку в сторону паука, желая остановить членистоногого, но тот лишь распадался в одночасье, превращаясь в пыль и блёстки, летящие прямо мне в глаза. Я зажмуривался в страхе, а когда открывал глаза, купол испарялся, и комната снова становилась похожей на прежнюю. Я отчаянно моргал глазами, желая вернуть концерт из биологической ветки обратно. Но на потолке больше ничего не менялось, лишь одинокая лампа свисала и со строгостью смотрела на меня. Свет фар от проезжающих машин разрывал обвиняющие взгляды и заставлял меня повернуть голову в дальнюю часть комнаты.       Сознание рисовало страшный силуэт, который раскачивался ногами взад и вперёд, вероятно ожидая момента, когда на него обратят внимание. Меня парализовало, и голова приковано лежала на боку.       Сначала крошечный, а затем увеличивающийся в размерах незнакомый силуэт дёргался и беспорядочно метался по всей территории, издавая клокочущие звуки каждый раз, когда его размытое лицо оказывалось вплотную ко мне. Я не мог пошевелить руками и ногами, которые наливались свинцом или были приварены к кровати.       Надо было только подождать, и мерзкий силуэт испарился бы сам. Перетерпеть. Рано или поздно этой галлюцинации пришёл бы конец.       Галлюцинация, словно читая мысли, останавливалась в сантиметре от моего лица и, изображая различные страшные гримасы, садилась на край кровати. Я чувствовал, как матрас прогибался под чужим весом. Моё сердце билось в крупной дрожи, и тело предательски тряслось вслед за ним. Мысли, что хоть как-то плыли в черепной коробке, лихорадочно собирались в кучу. Страх холодным ливнем проливался на меня, заставляя тело осыпаться в узоре из мурашек. Внутри несколько раз что-то обрывалось, когда трупные руки сминали кожу на ногах, шкрябая и разрывая плоть. Одеяло из защитных механизмов растворилось из-за чего я рефлекторно поддался за ним, пытаясь нащупать. Зовущая галлюцинация пригласила в танец из телесной боли. Хрупкая реальность разрывалась на части, и всё сливалось в одну кашу. Подсознание раскалывалось на несколько частей. Рука синего силуэта блуждала дальше, добираясь до горла и с силой сжимала, вырывая последние капли жизни. На меня обрушился потолок, и мысли о собственной никчёмности потащили в могилу.       Я расслабился и позволил потолку обрушиться на тело, раздавив все органы. Монотонное кряхтение силуэта сливалось со свистом падающего бетона и перемешивалось с криками родителей. Я резко поднялся и ухватился за горло, с жадностью всасывая в себя воздух.       — Если бы ты не кувыркался со всеми подряд, то этого бы и не случилось, — я с трудом наладил контакт с реальностью, чужие голоса заставили резко проснуться и прислушаться к крикам.       — Да если бы ты была хоть как-то похожа на женщину, которую я бы хотел видеть в своей спальне, то не изменял бы, — голос отца был невозмутимым, он вообще редко когда поднимал тон, предпочитал придерживаться тактике отмалчивания и ухода от проблем.       Я схватился за раскалывающуюся голову и пытался встать, но тут же сел обратно. Всё кругом плыло в чёрно-серых оттенках, и мир на несколько секунд сузился до размеров лёгких.       За эти несколько месяцев я привык к тому, что родители устраивали скандалы абсолютно по любому поводу, поэтому вздрагивать и заливаться слезами я разучился быстро.       Мама часто бросала резкие слова в сторону отца, а он в свою очередь впитывал всё губкой, накапливая агрессию. И когда-нибудь этот шарик должен был лопнуть об острую иголку, но каким-то чудом резине вечно удавалось держать удары. Я не мог обвинять родителей в этом, они взрослые и должны сами были решать свои конфликты.       В окно кто-то постучал. И от такой неожиданности я подскочил, а затем пошёл проверять окно.       Тёмный силуэт, что показался сначала очередным глюком, проявился и показался слишком знакомым и родным.       Такаши помахал рукой, указывая на запертую ручку. Я быстро сообразил по поводу того, что от меня хотят, и впустил друга внутрь.       — Да, Казу, ну у тебя и бардак. Ты тут дрался с кем-то? Чего у тебя всё разбросано? — Мицуя скептически осмотрел комнату, а затем устремил взор на меня. — Да и сам ты потрёпанный какой-то. — Такаши протянул руку вперёд и с заботой пригладил растрепавшиеся волосы.       — Мицуя, помнишь момент, когда ты звал меня к себе в гости для того, чтобы показать новую юбку Луны, что ты сшил для неё?       — Да. Ты тогда сказал, что занят с «наставником», — Мицуя сел на кровать, которая тут же скрипнула под ним. — А почему ты об этом вдруг заговорил?       — Когда я сказал тебе о том, что проведу время с «наставником»… Я… Солгал тебе. Никуда я с ним не ходил, я проходил патопсихологическое исследование. Ты же знаешь о том, что родители заинтересовались тем, что я стал курить лёгкие наркотики, а потом ещё и эта ситуация. В общем, мама отвела меня к врачу в больницу. Там мне сказали, что оно нужно для того, чтобы дать психологическую оценку моей личности и определить поведенческую проблему. Мне сказали, что у меня нарушение мышления и сознания. Но это ложь, Такаши, они все врут. Глупые врачи со своими исследованиями. Нет у меня шизофрении и эпилепсии. Знаешь, одно из испытаний было направлено на определение связи между объектами. Так вот, я сказал, что есть связь между жуком и лопатой. Жук возится в земле и лопатой можно копаться в земле, логично же, что они связаны и находятся в одной группе. А медсестра сказала, что я не прав. Глупая сука. Затем они попросили меня нарисовать глупые картинки, которые у меня ассоциируются со словами. Там было словосочетание тёплый вечер, я и нарисовать два треугольника. Потом сказали про праздник детский и победа, я и нарисовал сюжет, в котором человек взбирается на гору, задувая параллельно свечки, а рядом ползает тот самый жук и скалолаз капает землю лопатой. Ещё было задание, где меня попросили сказать, что такое часы, я и сказал, что часы — это жизненный импульс, необходимый людям для того, чтоб не выпадать из ветки современного мира. Все же это прекрасно знают. Что за бред, зачем меня спрашивать о таких общеизвестных фактах? Они бы ещё спросили, что такое солнце. Известно, что солнце — это луна на оборот, горячая и целующая нас своими лучами. Меня несколько раз попросили исправить ошибки, а я всё ещё не могу понять, где я не прав. Вроде всё логично и лаконично. Они мне ещё сказали что-то про нарушение сознания. Я начал злиться и говорить, что их тесты фигня полная, собрался уходить, как женщина спросила у меня про употребление наркоты. Ну, я сначала опешил, а потом подумал, что можно рассказать им про галлюциногены. Конечно, я начал замечать, что временами забываю то, о чём всегда помнил и знал, например, начали выпадать даты, дни рождения, пароли всякие. Врач сказал, что это из-за дерилия и ещё чего-то там. Типа, эта штука является острым обратимым психическим расстройством нарушения сознания, которое сопровождается возбуждением, галлюцинациями, неадекватным поведением, нарушением сознания, а ещё он сказал, что дерилий приводит к бредовой симптоматике, инфекции центральной нервной системы. Ещё попросили составить картинку из кубиков, или как они их называют Кубики Кооса. Ну, мне было скучно просто составлять картинки, поэтому я составил башенку, на которую должен был залазить скалолаз из прошлой методики. Видел бы ты лицо всех там сидящих, глаза у них просто горели от лопнувших от злости капилляров. Всё же логично. Башня — это холодная гора, по которой решил забраться человек. По пути он решил отметить свою победу в виде достижения вершины, достал торт — весёлый праздник, а затем заметил жука, капающегося в земле и ищущего что-то. Решил помочь жуку, достал лопату и принялся копать землю. А ещё светило солнце в этот момент и вечно раздавалось тиканье часов. Врач сказал, что я больной. Думаю, что он нарушил этические правила. Поэтому я пожаловался на него и больше не приду в больницу. На карточке теперь у меня красуется Sc, но только, кажется на древнегреческом языке, а может или нет, собственно, мне плевать, что за язык они там используют. Мне сказали, что так они сократили слово «шизофрения» для того, чтобы другие врачи не задавали мне лишних вопросов. В общем, я не знаю, как ты воспримешь этот факт, ведь по сути меня признали ненормальным, что в корне является неверным. Разве ненормальный человек будет вот так по полкам разлагать свои мысли? Думаю, что нет. Бредовая на самом деле вышла ситуация.       — Казу, я верю тебе. Но давай ты прямо сейчас пообещаешь мне, что ты больше не будешь употреблять. Хорошо?       — Я… Постараюсь.       Мицуя ласково погладил меня по голове. Я заметил, как его губы чуть поджались, а потом рот открылся для того, чтобы сказать что-то ещё, но его прервали крики, которые доносились из какой-то части домика.       — Меня вызывают в школу, отрывая от работы из-за состояния нашего сына. Ты знала, что он вместе со своей тупорылой компашкой поджог листья около забора соседского? А ещё то, что он наблюдал за этим и угрожал прохожим тем, что если они его ещё раз назовут психом, то он зальёт бензином их дома? Ты вообще видишь, что творится с нашим мальчиком? — Отец продолжал держать тон голоса на привычном для него уровне, но в некоторых словах отчётливо прослеживались ноты отчаяния и беспокойства.       — А это не ты ли говорил о том, что с твоим сыном всё хорошо? Не ты ли карточку его несколько недель игнорировал, хотя я специально оставляя её на видном месте. Это я-то плохая мать и не знаю о том, что вытворяет её сын? Может, это ты виноват во всём? Где ты шляешься постоянно? Ты хоть знаешь и помнишь, когда день рождение у твоего сыны? — Мама, не скрывая злости и агрессии, обрушила лавину из обидных уколов, которые тяжёлыми металлическими стрелами врезались в абсолютно каждого, кто находился сейчас в здании.       — Я не обязан перед тобой отчитываться, я приношу деньги и вожу сына в больницу, я забочусь о нём больше, чем это делаешь ты, — слова с лязгом проскользнули бляшкой от ремня по самооценке женщины и опустились на дно пяток в стыдливом коме.       На мгновение всё затихло. Но я больше не мог терпеть происходящее. Игнорируя расспросы Такаши, я выбежал из комнаты и пошёл в сторону криков и разбросанных вещей.       Пауки из чёрного купола повылазили из своих норок и с интересом наблюдали за происходящим. Я игнорировал их, отмахиваясь от ленточек из паутины. Мягкая теплая субстанция, похожая на тесто, и стекающая вниз по поверхности моей гортани с трудом сглатывалась, руки тряслись в лихорадочном маскараде. Голоса из неразличимого гула прорывались вскриками. Я ускорял шаг, стремительно шагая в сторону эпицентра шума. На потолке висел паутинный капкан с трофеями в виде мёртвых мух, а на кухне разлетались всхлипы, заставляющие подавиться тестовым страхом. Ноги немели и с трудом позволяли командовать собой. Паутина растворилась и перед глазами показался перевёрнутый стол, капли крови, стекающие с костяшек отца, кровавая кашица из стекла и волос, на полу сидела мать. Она жалась спиной к кухонным ящикам, держа руки около головы, из которой тонкой струйкой стекает кровь. Я завороженно смотрел на алую кровь, что ручейком бежала по хрупким дрожащим пальцам. А затем мой взгляд ухватился за вырванные комочки темных волос, сгорбленную фигуру и на доведённого отца. Шарик всё же лопнул, оторвав большущий кусок от красной резины. Отец разжимал кулаки и хватал себя за голову.       — Этого ты добивался своими ебанутыми рассказами про какие-то купола и силуэты? — глаза у отца были наполнены кровью и злостью, он развернулся ко мне, потирая ушибленные кисти.       Бабочка влетела в распахнутое окно и села около матери, которая временами тихо всхлипывала и прижималась к ящикам в спасательном жесте.       — Это же не повод срывать свою обиду и гнев на маму. Она тебе ничего не сделала. Это ты ей изменил и нарушил покой в нашей семье, хочу, чтоб ты сгорел к хуям со своей шмарой, что сидит в машине и ждёт, когда ты заберёшь свои шмотки, — я скрипнул зубами, наблюдая за тем, как лицо отца сначала краснело, затем побледнело, а потом снова окрасилось в красный. — Извини, что оторвал тебя от твоей пассии и избиении моей матери, но ты должен убраться отсюда немедленно.       — Какого чёрта ты позволяешь себе разговаривать со мной в таком тоне и используя такую лексику? Это тебя твой дружок-пидорок научил?       — Забавно вообще наблюдать и слышать от тебя что-то про тон и лексику, учитывая тот факт, что не я избиваю свою жену и мать твоего же ребёнка. Ты говоришь мне о том, что я научился чему-то плохому, но разве насилие не хуже этого? Как ты, работая в юридической компании, позволяешь себе избивать человека? Себя засудить не хочешь? Да, я временами вижу странные картины, но вместо того, чтобы помочь мне, ты запираешь меня в комнате, обливаешь холодной водой и просишь врача назначить мне лошадиные дозы лекарств. Ты думаешь, что я не заметил, как ухудшилось моё состояние после того, как я посетил психотерапевта? Он выписал мне дохуя таблеток. А ты хоть знаешь, какие там побочки после них? Ты говоришь о том, что заботишься о нас всех. Но кто из нас подсматривал за соседской дочкой? Ты мерзкий и отвратительный тип. Ещё раз подойдёшь к маме и я убью тебя. И ты знаешь, что меня не посадят за это с моим диагнозом.       — Иди туда, куда ты шёл, — процедил отец сквозь зубы, приблизившись почти вплотную.       — Значит, ты не отрицаешь факта того, что ты подглядывал за малолеткой?       — Рот свой поганый закрой, пиздюк, ты ещё не дорос до того, чтобы говорить мне что-то или диктовать свои правила, — отец сжал горло и с силой надавил на вену. — Все женщины — шлюхи.       — Моя мама не шлюха, — я разозлился и с силой замахнулся на отца. Всё в мгновение превратилось в смазанное пятно и отдалось болью в пальцах. Отец отшатнулся назад и тут же приложил руку к носу. — Педофил, тебе в тюрячке сидеть нужно.       — Казутора, ты что творишь? — мама, которая за время этой потасовки успела отлипнуть от шкафов, стремительно подлетела к отцу и помогла тому остановить кровь. Слёзы с уголков её глаз тут же исчезли, а лицо заломилось в содрогающихся жестах. — Сынок, ты совсем идиот?       — Мам… Ты…       — Что здесь происходит? — раздался знакомый голос. Руки Такаши замерли надо мной, а затем опустились и затрясли меня за плечо. Несильно, но требовательно, чтоб я отошёл и показал происходящее. — Вали отсюда. Быстро. Я сейчас разберусь.       Я, ничего не осознавая, хлопнул потерянными глазами. Я всё ещё на грани непонимания происходящего. Мама только что билась в истерике и в слезах из-за того, что её нехило так приложили, и она вместо того, что убежать, помогла и приложила холодный лёд к разбухающему носу отца. Такаши недовольно зашипел, взял меня за руку и потащил в коридор, где сразу же протянул ключи. Мне стало вдруг страшно. И я посмотрел на неё большими, круглыми глазами, которые пугливо мерцали в темноте. Но ничего сказать не смог, только с трудом перенимал дрожащими пальцами предметы, которые мне совали в руки. Мицуи чуть ли не за шиворот вытащил меня из дома, закрывая за мной дверь.       Оказавшись на улице, я пришёл в себя и несколько раз ударил кулаком об дверь. Из дома всё ещё доносились ругань, которая сопровождалась хрустом тарелок и чашек.       На улице потихоньку наступал влажный вечер, который обдавал пряным запахом сирени и влажной земли, но я на этот запах лишь рефлекторно закрывал нос. Затем достал из кармана сигарету, чиркнул последней завалявшейся спичкой и прикурил. Пахло кислым табаком. Дымок от сигареты убегал от меня куда-то в небо. И я понимал, что на этом можно поставить точку.       Наконец-то мысли успокаиваются и укладываются в нужные кровати. Я снова очухался от ужасных воспоминаний и совершенно не помню о том, как оказался на привокзальной лавке. В сердце вспыхивает ноющее и болезненное желание, руки начинают дико трястись, мне хочется привлечь к себе внимание и вызвать небольшой ажиотаж. Но нельзя же просто пойти и сжечь поезд, меня и так уже слишком часто задерживали за поджог сухой травы, и если будет ещё один поход в полицию, то не видать мне спокойной жизни. Нужно позвонить кому-нибудь, но во рту всё ещё комок чего-то мерзкого и вязкого и язык заплетается.       «Мне нужна помощь, адрес вокзала ты знаешь.»       Сообщение отправлено. И через пару минут приходит короткий ответ:       «ОК, 10 мин.»       Баджи действительно пригоняет на своей машине через десять минут.       — Что случилось? — Кейске изредка поглядывает на свернувшегося калачиком меня.       — Родители вспомнились. А ещё возникло дикое и зудящее желание посмотреть на огонь, — я тихо скулю, из-за чего Баджи приходится выкрутить ручку радио до нуля, чтоб хоть что-то разобрать в этом бормотании.       — Смотри, — Кейске притормаживает и указывает рукой на пакеты с мусором. — Давай так, мы поджигаем один пакет, наблюдаем за огнём до тех пор, пока у тебя не пропадёт навязчивое желание, а потом едём ко мне домой. Хорошо?       — А если нас спалят? Меня отправят в исправительную колонию.       — Значит, сделаем так, чтоб нас не спалили. Вылезай из машины.       Мы оба вылезаем из машины, стремительно подходя к пакетам. Я несколько раз настойчиво щёлкаю около чёрного полиэстера зажигалкой до тех пор, пока пакет не окрашивается в красно-буро-оранжевый. Я чувствую, как по телу растекается приятная жидкость, которая согревает и отбрасывает всё неприятное, что происходило.       —Казутора, отойди, — Баджи хватает меня за толстовку и тянет обратно в тот момент, когда я уже собирался прикоснуться пальцами к огню. — Слушай, пошли отсюда. Только потушим, у меня как раз есть огнетушитель. Не очень мне нравится этот район. Точнее, он такой знакомый. Если тут живёт кто-то, кого мы знаем, то нам будет плохо. Пошли.       — Ещё несколько секунд, ну, пожалуйста, я больше не смогу насладиться этим моментом. Последний, — я скрещиваю руки в молящем жесте и свожу брови в ломаных линиях, выпячивая нижнюю губу. — Последний раз, ещё буквально секунд десять и будем тушить это. Обещаю.       — Хорошо, — Баджи сдаётся, но из хватки меня не выпускает, не позволяя приблизиться ближе к огню. — Знаешь, я, кажется, вспомнил, кто тут живёт и кому принадлежит эта территория. Чёрт, тут же живёт этот... Точно, этот грёбанный Тетта Кисаки. Знаю о нём только то, что раньше он состоял вместе с Шуджи не в очень хорошей компании. Наркотиками торговал. Хей, Казутора, ты меня вообще слышишь?       — Ага, — я облизываю засохшие губы и переплетаю свои пальцы с пальцами Баджи. — Только он же уехал.       — Схуяли я грёбаный? Нет, не уехал. А ещё я, блять, не наркоман. Торгаш, ну, возможно. Но не нарик, — неожиданно из темноты вылазит мордашка Кисаки, которая с интересом наблюдает за происходящим. — Какими судьбами тебя и твоего дружка занесло сегодня ночью ко мне?       — Мы… Зачем ты спрашиваешь, Тетта, если видишь, что горит мусор, — Баджи раздражённо отвечает и ещё сильнее прижимает меня к себе. — Пиромания у него. Психотерапевт посоветовал нам иногда делать для него огненное шоу, сожалею, но сегодня нам пришлось пожертвовать твоими мешками и мусором. Ты не против?       — Так мило, что ты всё же решил спросить у меня разрешения. Ну ладно, не буду препятствовать терапии, но, если ты не против, то я всё же буду тушить это безобразие, а то сейчас огонь пойдёт к соседям. И твоего дружка тогда точно повяжут за причинение вреда и ущерба чужому имуществу, — Кисаки обходит нас стороной и тушит огнетушителем небольшой костёр. — С этим покончено. Мы с этим придурком знакомы давно, но вот с тобой. — Тетта отряхивает руки от попавшей на них пены и протягивает правую руку в мою сторону. — Я Тетта Кисаки, а ты?       — А он Казутора Ханемия, — Баджи толкает меня в плечо и тянет за собой. — Сорян, что без приглашения сегодня пришли к тебе.       — Ах, Ханемия, точно, припоминаю такого. Вам повезло, что вы пришли именно ко мне во двор, а не к соседке, такооой быыыыл бы скандал, — Кисаки театрально раскидывает руки в стороны, чтобы наглядно показать какой скандал мог бы быть разыгран, если бы мы ошиблись двориком. — Кстати, вы что-то про Шуджи говорили. Он вам нужен?       — А, да твой мальчик всю школу подсадил на наркоту. Вы там совсем охуели детей на наркотики подсаживать? Если ещё раз придёт к нам в школу, то пусть иконку с собой принесёт. Может эта штука, — Баджи указывает пальцем в небо и прыскает в руку. — Поможет.       — Ох, иконка, да? О, раз ты сам завёл эту карусель. То у меня будет к тебе и твоему неразговорчивому дружку предложение, — Кисаки хитро щурится и расплывается в широченной улыбке. — Давайте так, я не жалуюсь вашим родителем по поводу того, что вы чуть не устроили из моего дома огненную вечеринку, разговариваю с Ханмой по поводу поставки этого дерьма к вам. Но взамен я хочу, чтоб твой Ханемия больше не приходил в отель. Если я правильно помню, то его папаша крутится в юридической среде, что очень сильно портит нашу репутацию. Смекаешь?       — Ещё бы ты пошёл жаловаться нашим родакам, ага-угу, так я тебе и поверил, ябеда-придурок. А ещё тут роль играет ключевое слово чуть, — Кейске опускает меня и скрещивает свои руки на груди, ожидая продолжение сделки.       — Кто тут ещё придурок? Ты бы хоть иногда следил за тем, что выдают тебе твой мозг и рот. Я тебе сейчас серьёзный совет даю, как старший брат младшему брату-балбесу. Знаешь, тебя когда-нибудь твой же язык и погубит, поэтому хоть иногда приноси или таскай с собой скотч и заклеивай себе дырку на лице. Знал я таких умников, как ты, и знаешь, как они все кончили? В могиле лежат. А всё из-за чего? Из-за своего языка без костей, так что будь аккуратен. И ещё повезло, что я пошёл себе воды налить ночью и увидел в окне, как что-то полыхнуло огненно-красным. Не известно, что и было бы, если бы я не вышел, — Кисаки трёт затёкшее плечо и прикрывает ладонью зевок. — Но уже не суть. Я снова всех героически спас и даже не жду благодарности в ответ. Ну, не совсем так, кое-что я всё же хочу получить в обратку. Так вы поняли? Чтобы больше Ханемия не смел появляться в пред-Городе.       — Ой, да понятно. Нашлась мне тут мамочка, — Баджи наклоняется в сторону, когда чужая рука пролетает мимо уха, чуть не задевая голову. — Да хорош мне щелбаны ставить, поняли мы уже. Ладно, хорошо. Я и сам не рад, что Казутора ввязался во всё это.       —Тогда договорились. Будет сложно, конечно, вот так в раз перекрыть трафик в вашу школу. Но на дел я тоже не рад тому, что подростки пристрастились к этому. Другое дело — взрослые. Которые должны сами думать своей башкой, а с этих малолетних придурков бессмысленно ожидать осознанности.       — Устал, — я сонно тру слипающиеся глаза и складываю свою голову на плечо к Кейске. Я не очень хорошо улавливаю и понимаю то, о чём ребята только что говорили.       — Мы можем уже идти? А то, — Кейске проводит рукой по моим чуть вспотевшим волосам. — А то у нас тут соня появилась, домой ему к себе нельзя, а до меня добираться долго. Мы пошли. Извини, что решили сегодня побеспокоить тебя.       —Что-то ты сказал? Я не расслышал последние строчки, ты что-то там пробормотал, — Тетта с удовольствием наклоняется ближе к Баджи и прикладывает ладонь к уху. — Ладно, ты же знаешь, что я шучу и не жду от тебя слов извинений и так далее. Вези свою сонную диву домой.       — Да пошёл ты на… Хрен с тобой.       — Я всё ещё не расслышал, куда мне пойти?       — На три буквы, пидарас, — Кейске с силой сжимает ключи от машины в кармане и снова трясёт меня, чтобы я не засыпал по дороге.       — От такого же и слышу.       — До свидания, — я лениво поднимаю и опускаю руку, идя в сторону машины, куда меня с силой тянет раскрасневшийся Баджи. — Кейске, подожди, не тяни меня так сильно.       — Как ты меня назвал? — Баджи резко тормозит, из-за чего я влетаю в его спину.       — Кейске…?       — Казутора, повтори моё имя полностью и чётче, — на щеках Баджи я замечаю скопление мокрых дорожек, которые с каждой секундой увеличиваются в размере. Я не понимаю причину его слёз.       — Тебя зовут Кейске Баджи, — я пристально и очень долго смотрю в лицо Баджи. Нет, он точно шутит. Он же играет сейчас со мной? Кейске, чтобы он сдох, играется стоит со мной? Ему забавно от этого? Какой Чифую? Я с Мацуно ток в Тосве тусую. Да и почему Баджи плачет? Может, я умудрился сейчас сделать что-то не то? — Твоё имя Кейс-ке Бад-жи.       — Нет, Казу, моё имя Чифую Мацуно.