сирена

      — Моё имя Чифую Мацуно. Казу…       Инуи кладёт от усталости свою голову мне на плечо. Я знаю, что он безумно заебался от всего происходящего, но зная Сейшу, лекции от меня о том, как важно уметь правильно выстроить режим труда и отдыха, он слушать не станет. Я говорил с Хаджиме о том, чтобы запереть нашего ботаника дома на пару дней, но Коконой сообщил мне о том, что Инуи лучше выйдет через окно, чем пропустит что-то в школе. И обсудив с Хаджиме все за и против, мы всё же решили не рисковать и не проверять подобную теорию на практике. Слишком большая ответственность накладывалась на плечи, да и потерять такого чудесного мальчика никто не хотел.       И по этой причине сейчас я вынужден подрабатывать в качестве бесплатной подушки. Однако всё честно. Пока он даёт мне списывать домашнее задание и помогает на химии, я готов служить ему хоть кроватью, хоть вешалкой для одежды, и я даже готов ходить с ним и с Мицуей по магазинам, выбирая между красной и красной тканью.       Нет, ну серьёзно! Я ни черта не понимаю разницу между красным с отливом ближе к перламутрово-рубиновому или красным, но с отливом к пурпурно-красному. Для меня тряпки этих цветов выглядят одинаковыми, а если положить их рядом передо мной, то эксперимент можно будет сразу завершать, постольку я просто-напросто не пройду подробный тест. Вот если бы меня спросили что-нибудь про разницу между наркотиками или о том, как определить под чем человек находится сейчас, вот тут я мог бы помочь чем-нибудь.       Например, если предположить, что у гражданина в данный момент крайне бледная кожа, у него сужены зрачки, затруднённое дыхание, тошнота и обильное потоотделение, проблемы с координацией, а при разговоре он начинает повторять одно и то же слово, растягивая его, тот тут явно дело в героине. А если человек употребил гашик, то сразу видны покрасневшие глаза, расширенные зрачки, заторможенность движений, ещё безумно хочется пить и сожрать сладкое. Но о таком в обычной повседневности не спросят. А очень жаль. Лучше бы учителя и приходящие активисты по борьбе с наркотиками рассказывали о том, как определить такого человека по внешним признакам, как ему помочь и, вообще, что делать с ним в случае ломки. Понимаю, что если все будут знать о первичных физиологических проявлениях, то велик шанс, что школьный комитет начнёт присматриваться ко мне, а потом ещё и подключит полицию к этому всему. Но такой подход мог бы спасти намного больше людей, чем повторяющиеся из года в год лекции о вреде наркотиков, причём, в основном на них рассказывают про героин и кокаин, забывая о том, что галлюциногены, которые можно достать из кактуса Лофофора Уильямса или из псилоцибиновых грибов.       Плакаты, конкурсы, мероприятия и профилактика первичная не поможет уже тем, кто подсел на иголку, ведь они даже и не придут на подобную ерунду. Ходят на подобные собрания люди, которые никогда свяжут свою жизнь с этой пагубной привычкой. Если человек на миг допустил себе мысль о том, что он хочет попробовать — ему пиздец. Даже лёгкие наркотики, которые используются в медицинских целях, являются крючком для того, что бы с удовольствием подсесть на эту кормушку мимолётного удовольствия. По крайней мере, первичная профилактика мне не нужна, да и вторичная на мои решения мало повлияет. Мицуя и врачи пытаются всеми силами помочь, но порой я вынужден признавать тот факт, что слова людей бессмысленны. Конечно, я не торчу настолько долго и не употребляю что-то тяжелое, чтобы попрощаться с жизнью. Но…       Иногда моё сердце стучит настолько безумно быстро, что временами я не могу правильно сосчитать сколько раз я мог сдохнуть, лёжа на чужой кровати в непонятном притоне вместе с неизвестными мне бездушными телами, которые точно так же подсели на зависимость. В такие моменты перед моими глазами возникает образ матери, которая держит икону Богородицы и крестит меня — ужасное зрелище.       Обещаю себе, что прекращу, а потом снова и снова иду, как заколдованный. Меня уже не пугают сердечные и эпилептические приступы, обильная рвота и люди, которые в наркотическом бреду выходят в окно, мне не страшно, когда «наставник» в полусонном состоянии бросается на меня с ножом, думая, что я очередная страшная фигура, вызванная галлюцинациями. Иногда «наставник» рассказывал мне, что после ЛСД он видел цветные картинки, что разбитым калейдоскопом бегали перед глазами, но такие танцы были лишь в первые серии поглощения.       После длительного употребления марок, картины, как правило, тускнели и превращались в чёрные очертания смерти, которая нередко крутилась чёрными воронами около окна, зовя за собой в свободный мир. Многие брали её под руку и выходили вместе с ней.       Но я безумно верил в то, что мне будет достаточно одного раза для того, чтобы насладиться подобным искусством. Но после одного раза хочется ещё и ещё. Потом марка превращается во вторую, в третью, а потом это число начинает расти в геометрической прогрессии.       И было бы правильно, наверное, подохнуть, захлебнувшись в собственных слюнях и рвотных массах, трясясь в припадке, страшно запрокидывая голову назад. Но жизнь всё ещё заставляет меня существовать и видеть собственными глазами как умирают те, кто был мне дорог.       Я боюсь однажды обнаружить Хаккая в подобном состоянии. Боюсь увидеть его с перекошенным от боли лицом, исхудавшего, с огромными чёрными мешками под глазами, с гниющими ранками от иголок, с опарышами во рту и мёртвого. Если подобное произойдёт, я никогда не прощу себя, не смогу после его такой смерти смотреть в глаза Такаши. Я ужасный друг, никчёмный и тащащий всех вокруг на дно. Сдохнуть не страшно, трупы не умеют чувствовать и говорить. Не важно, чем и как ты убиваешь себя. Последствия отразятся не на тебе, а на тех, кто тебя окружает. Знаю, что они будут рыдать не из-за меня, а от того, что именно они потеряли, делая из себя жертву обстоятельств, жалко что-то терять. Однако я бы всё равно не хотел причинять им эту моральную боль.       Сейшу вздрагивает, когда я случайно рефлекторно сжимаю его ногу пальцами. Кажется, я снова слишком сильно потонул в своих размышлениях, пора бы уже прекращать.       Инуи тревожно смотрит то на меня, то на всё ещё сдавливающую его ногу руку. Я отпускаю его из довольно сильной хватки, извиняюсь и молюсь, чтобы на его коже не остались синяки от пальцев и ногтей. Он смотрит в мои глаза несколько секунд, громко втягивает воздух ртом, зевает и снова опускает голову мне на плечо. Вероятно, у него нет даже сил для того, чтобы разбираться с происходящим.       Его волосы забавно наклоняются вслед за тяжёлой головой, прикрывая глаза шёлковым полотном, — волосы Сейшу чёртовое пришествие Иисуса Христа, других слов у меня просто нет для того, что бы описать, насколько они у него шикарны и приятны на ощупь, хочется всё время утопать пальцами в золотистой росе, перебирая это восьмое чудо света, — и открывая вид на аккуратное аристократичное ушко. За ним я замечаю маленького жёлтого жучка, который медленно ползёт вверх по его осветлённым волосам. Жук копошится в одной из прядок, быстро потирая своими маленькими лапками, а затем бредёт дальше. Я хочу его поймать и раздавить, наблюдая за тем, как его маленькое тельце рассыпается на тысячу пылинок, но как только я собираюсь протянуть руку в сторону жука, плечо обдает болью.       Два урока назад я случайно врезался в Кена, который, увлёкшись игрой в баскетбол, не заметил, что за его спиной кто-то стоит. Будь моя воля, я бы даже не вызвался бы добровольно приходить на уроки физкультуры, — Мицуя и Рюгуджи насильно притаскивают меня в раздевалку, а затем так же насильно на ручках затаскивают в зал, — а что уж говорить о добровольной игре? Нет, простите, но нет. Если в зал я могу, стиснув зубы, прийти, то проявлять какую-либо активность на уроке — это задача совершенно иного уровня, которая мне просто не по силам.       Но поскольку четверть подходит к концу, Пакэнт настоятельно порекомендовал мне хотя бы постоять в углу поля для того, чтобы наскрести на тройбан. Вот я и постоял на свою голову, что отбил себе руку и плечо. Настоялся, так настоялся, больше не хочу. Запомню этот момент на всю жизнь. Ну, зато хотя бы Хаяшида смог вдоволь нахохотаться из-за произошедшего. Когда я летел безвольной куклой на пол, я заметил, что Харуки хватался за свой живот, сгибаясь от тяжести смеха и хохота.       Рюгуджи потеряно поднимал меня, проверяя, живой ли я ещё или нет. Я даже смог насчитать, что он извинился передо мной раз сто, хотя по сути вины его в этом не было, я сам встал за ним, решив, что это самое лучшее и безопасное место. Правда, моя оплошность аукнулась мне не только ушибом, но и долгими походами Кена за мной, который плутал за мной по пятам целых два урока и каждую секунду спрашивал о том, а как моя рука. Спасибо ревнивому Манджиро, который, завидев эту картину, быстро перехватил Рюгуджи в свои владения. Не знаю, что у них там за отношения такие, но очень надеюсь, что не рабовладельческий строй.       Сейшу мотает головой в сторону учителя, и жёлтое существо, которое не давало мне покоя, испаряется в пучине пространства. Я хмыкаю от такого поворота судьбы и поворачиваюсь следом за Инуи.       В класс заваливается учитель по обществознанию, который, жадно хватая воздух маленьким ртом, выуживает из глубоко кармана цветной платок и протирает лоб, на котором проступили жирные капельки пота. Учитель Ито осматривает нас своими свинячьими глазками и мерзко облизывает палец, чтобы зацепиться за тонкую бумагу журнала. Он медленно проводит маленькой ручкой по столу, бегая взглядом по учебному плану, что лежит у него на столе под толстым стеклом, — эту жирную стекольную станцию купил ему Рёхей после того, как с психу на истории шандарахнул по столу, — и поворачивается к банке с цветным известняком.       Ито чихает, вдыхая меловую пыль, а затем с противным скрежетом стучит по доске, ведя за собой череду букв, превращающихся в слово «насилие».       Мне хочет смеяться во весь голос от происходящего, но в голове играет лишь тупой песней немое «что?»       — Кто-нибудь из вас наверняка слышал об этом. Знаете, я был бы рад, если бы в школу вернули мальчиков для битья или бы снова разрешили использовать розги. Как по мне, то в большинстве случаев это правильная тактика для решения многих вопросов. Физическое воздействие — шикарный способ подчинить слабого и пытающегося качать свои права несмышлёныша. Такое воспитание пошло бы всем на пользу. А то развелось поколение недоумков. Кто-нибудь из вас, тупиц, сталкивался с этим? Или все у нас домашние цветочки? — Ито мерзко улыбается, отряхивает штанину от мела и смотрит в воцарившуюся тишину.       Меня разрывает на части от его слов. Старый тупорылый учитель специально выводит на конфликты. Знает прекрасно, что никто не согласен с его высказываниями. Хотя. Я осматриваю класс на наличие людей, которые думают точно так же. И, увы, но похоже, что я в меньшинстве. Вижу, что только Сейшу злится и сдавливает ручку, костяшки на его руке побледнели и сам он насупился, сдвинув брови к переносице. Спасибо, что хоть кто-то ещё не боится показать своё несогласие с этим безумием.        Я задумываюсь над несправедливостью этого мира почти постоянно, ведь это происходит каждодневно по всему миру. Например, когда читаю в вагоне бегущую строку в сводке новостей об очередном судебном разбирательстве, где снова разводят руками, и взрослые играют в игру под названием «перекинь вину на пострадавшего». Или, когда вижу очередной постер с социальной рекламой, где большими красными буквами написано что-то воодушевляющее против алкоголизма и поднятия руки на детей. Но всё это хуйня, которая не работает и не помогает. Это как борьба с вредными привычками. Ведь чаще всего мысли о насилие остаются лишь мыслями в лобной доле и в цветных картинках на экране телефона. А сейчас и вовсе планируют остаться лишь белыми буквами на доске. Вздох. Я думаю, что больше нельзя держать в себе столько всего. Конечно, можно быть переполненным до самых краёв, но, когда вода начинает вытекать, лучше перестать её насильно наливать в банку. Да и учитель и почти все, кто сидит в классе изрядно заебали меня своей пассивностью и безвольностью. Поднимаю руку, и с ненавистными взглядом смотрю учителю Ито прямо в глаза. Кажется, этот ублюдок понимает, что сейчас будет, но решает посмотреть на концерт, который я ему устраиваю.       — Да, Ханемия, ты можешь высказаться.       — Я не согласен с вами по поводу того, чтобы вернуть в школу розги, а в семью — подзатыльники и ремни. Насилие ещё никого не делало послушным, максимум — создавало видимость того, что дети слушаются и выполняют приказы. Я знаю, что семью принято считать первым социальным институтом для ребёнка, где чувство безопасности должно составлять сто баллов из десяти. Школу чаще всего ставят на второе место, попутно приписывая ярлык «второй дом», как бы намекая нам на том, что школа равно дом, а значит, и равно безопасность. И что именно в этих двух институтах ребёнок чаще всего находится в особой зоне риска. Насилие — одно из самых страшных психологических воздействий на жертву, которое пугает и вызывает жуткий крик в сознании. Но стоит только начать говорить об этом всерьёз, постараться орать об этом на улице, то всё превращается в леденящую тишину. Это принято обычно хранить за самыми надёжными замками, умалчивать в компаниях близких людей и на родительских собраниях или же просто шутить на тему «пострадавший сам виноват, раз не ушёл от абьюзера вовремя». Чаще всего семена таких разговоров затаптываются где-то на кухне у телевизора, когда мать или отец даёт подзатыльник из-за включённой передачи об очередном разбирательстве по делу физического насилия в семье или психологического насилия в школе. Но возникает вопрос, а если ребёнок не получает любовь и заботу, где ему научиться любить и ощущать себя в безопасности? Вы говорите о том, что кто-то из нас «нежный цветочек». Да за таких людей надо радоваться! Они видят, что дома безопасно и комфортно находится, а это значит, что в случае беды, они спокойно обратятся за помощью у людей, которые не обижают их. Они знают о том, что их любят. Насилие является запрещённой темой, которую многие люди ставят на одну и ту же позицию с распространением информации о том, где можно купить очередную дозу возбранённых веществ. Вот только даже тут есть различия. Второе обычно всё же слышится чаще, висит куча плакатов, создаются целые отряды волонтёров, которые помогают выслеживать притоны и помогают в спасении жизней. Про первое не говорят до самого конца или вовсе не говорят. Думаю, вы и некоторые сидящие здесь знают о том, что существуют различные виды насилия. Физическое, то, которое вы так восхваляете, характеризуется нанесением побоев, травм, различных телесных наказаний. Это всё может наносить один из членов семьи или знакомый различными вещами, например, начиная от обычной тряпки для мытья и заканчивая бензопилой. Сексуальное — вовлечение в различные сексуальные действия, показ гениталий, демонстрация ребёнку порнографии. Эмоциональное и к нему часто ещё относят и психологическое насилие. Здесь выделяют выраженное безразличие родителей к потребностям ребёнка, игнорирование, унижение, невнимательно резкая критика. И все, повторяю, все эти виды насилия являются травмирующими для психики. Тут нет места для слов «ну, вот один вид не так страшен, как второй». А ещё я уверен, что многие удивятся тому факту, что психологическое давление и крики тоже являются насилием. Все обычно разводят руками и твердят типичное «меня так воспитывали, я же вырос нормальным» или «я же его не бью, просто ору на него и всё», «это же не сексуальное или физическое насилие». Такие фразы часто говорят люди с покалеченной психикой, которые и рады бы изменить и поменять свой вектор воспитания, но не могут в силу своих давно сложившихся установок. Здесь возникает вопрос. Можем ли мы обвинять их, если знаем, что и они в свою очередь сами были в детстве жертвами домашнего или школьного насилия? Но в любом случае, я не согласен ни с одним из ваших высказываний.       Я на трясущихся ногах сажусь обратно, чувствуя, как земля уходит из-под моих ног. В глазах учителя сверкает ярость, но он не спешит срывать свой гнев на мне. Учитель покачивается из стороны в сторону, продолжая смотреть на меня.       — Интересно вы рассуждаете, молодой человек. Однако вы не пожили достаточно для того, чтобы вот так дерзить мне. Может, кто-то хочет высказаться ещё? — в классе на мгновение повисает тишина, которая нарушается лишь звуком неисправной лампы, что раздражённо жужжит над головой. — Почему-то я так и думал. Закончили с глупыми подростковыми бунтами. Ханемия, вы умный мальчик, так почему же вы не держите иногда свой язык за зубами? Перейдём к обсуждению политики и домаш…       Последние слова учителя я уже не слышу. Пелена непонимания витает в воздухе, не давая мне прийти в себя. В воспоминаниях всплывает мама, которая всегда советовала поменьше сидеть в компьютере, поменьше думать о глупом детском показушничестве в виде шрамов на руках от грязных половинок лезвия «Sputnik», а также поменьше думать об этих глупостях, что пишут в прохиндейских статейках в «Фейсбуке» и на просторах бесконечных постов и обсуждений на «Myspace». А ещё мама советовала прекращать летать в облаках и взяться за учёбу, ведь в пятнадцать лет голова должна быть забита учебником по высшей математике.       И совершенно плевать, что именно в этом возрасте начинается активное создание Я-концепции и осознание того, что ты уже не ребёнок, а значит многие темы, которые умалчиваются на кухне подзатыльником, будут открыты. Я создаю свою Я-концепцию сам, старательно вычерчивая всё в черновик карандашом с помощью линейки. В чистовик же за меня уже всё давным-давно вписали чернилами из крови и выточили до тошнотворно-идеального состояния. Отцу остаётся только снизу приписать маленький пунктик «жёсткий контроль», который посыпан нонпарелью для создания эффекта нормальности. Кнут и пряник — идеальная структура воспитания ребёнка во все периоды его жизни, если вы хотите, чтоб он стал послушной куклой. Послушной, но полностью изломанной внутри.       Сейчас, сидя до одури в душном классе, я пытаюсь вспомнить, как дышать. Чистовик давно валяется в мусорном ведре, а в голове и на руках высечен за годы страданий собственный путь по жизни. Тупые люди, блуждающие по лабиринту разврата, похоти, насилия и непонимания пытаются научить других людей жизнь. Глупая реальность прогнившего мира.       Я сжимаю со злостью руки в кулаки, с силой впиваясь в тонкую кожу ногтями. От этого действия мне становится чуть лучше, но удушающая злость всё равно не покидает меня.       На фоне надоедливой передачей идёт речь про политическое лидерство. Вот так просто, за пару секунд, серьёзная тема превращается в обсуждение никому ненужного вопроса из экзамена.       Меня тошнит и тянет выпрыгнуть в окно. Сейшу, сидящий рядом со мной, всё ещё хмурит брови и с отторжением наблюдает за меняющимися словами на доске. Как же я рад тому факту, что в этом мире всё ещё остаётся адекватно мыслящий человек. Возможно, этот мир прогнил не до конца.       Я расслабляю руки, откидываясь на спинку стула. Дурдом. Бессмысленно сейчас злиться и тратить силы на ублюдка-учителя. Который всё равно никогда не поменяет свои взгляды. Слишком старый для смены ориентиров. Чему он может нас обучить? Только политической культуре и процессу освоения и принятия норм и традиций. А ещё глупым функциям и структурам. Словно кому-то есть дело до того, а содержательный или психологический компонент присутствует при построении образа власти и политиков. Кому не похуй на непотизм и трайбализм, которые забудутся как только мы выйдем из кабинета. Мне явно нет дела до обсуждения теория «макиавеллистской личности», которую придумали Кристи и Гайс. Но учитель явно так не считает. Бережно и с любовью пересказывает типы политических лидеров. Скучно.       Бросаю взгляд на сидящего впереди Ацуши. Он, почти падая на тетрадь, записывает каждое слово, что вылетает из поганого рта учителя Ито. Сендо забавный и до безумия ведомый малый. Но что с него взять? Тот самый комнатный цветочек, заботливо выросший под лучами тёплых и добрых родителей. Если бы только не Хаяши, что запугивал его при удобной возможности, то возможно, Ацуши держался бы чуть увереннее в этой жизни.       Покончив с выведением на спине Сендо закорючек, цепляюсь взглядом за настенные часы, внутри которых маленький червяк сидит на минутной стрелке и опечаленно качает головой в такт подрагивающим волосам Инуи, которые покачиваются из стороны в сторону каждый раз, когда Сейшу то наклоняется к тетрадке, то отдаляется от неё. До конца урока остаётся ещё долгих двадцать минут. Червяк плачет, падая со стрелки вниз, превращаясь в маленькую алую лужицу. Кажется, врач был прав, я схожу с ума.       —… дера заключается в том, — учитель Ито прекращает свой скучный монолог и поворачивается на скрип двери, который его прервал. — Как мило, что вы, Акаши, решили посетить наш урок. Вот вы-то мне и ответите на вопрос. Так-с. Назовите черты политического лидера как личности.       — Сколько лет вы у нас ведёте историю и общество, а способы наказания опоздавших не меняете, — Харучиё, вошедший своей привычно-расслабленной походкой, нахально хмыкает и облокачивается на дверной проём. — Ну и вопросики у вас, конечно. Существует несколько групп, которые, так или иначе, характеризуют политического лидера со стороны личности. Нравственные, волевые и профессиональные черты.       — Продолжайте, — Ито скользит звериным взглядом по Акаши, который отрешённо стоит, не обращая внимания на то, что происходит. Для Харучиё школа — простой и самый ненапряжный способ переждать время с одной вечеринки на другу.       — Профессиональные качества включают в себя наличие аналитической способности, умение быстро и точно ориентироваться, компетентность, наличие чёткой политической программы, наличие острого ума, политической интуиции, организаторские способности, умение аргументированно противостоять чужому мнению, наличие способности привлекать к себе людей, способность убеждать, наличие чувства юмора, ораторские навыки, готовность к компромиссам, привлекательность и умение нравиться. К нравственным чертам относят благородство, честность, верность общественному долгу, заботу о людях, о благе и о самом общес…       — Ханемия, приведите примеры людей, у которых можно углядеть волевые качества, — учитель рукой машет в сторону Харучиё, показывая, что тот может сесть. — Вы так активно посматриваете в тетрадь Инуи, что мне стало интересно, а всё ли вы там усмотрели.       — Я не… — цокаю, но всё же снова встаю с места. Слышу позади себя проглоченные смешки, ну и ладно. Приму сегодня всех собак на себя. Инуи осторожно и медленно перемещает тетрадь в мою сторону, но я не смотрю в неё. Мне нужно доказать учителю Ито, что он не прав абсолютно во всём. — Например, Ленин обладал мощным волевым интеллектом, напористостью, решительностью, энергичностью, заряженностью на достижение целей. Сталин — последовательность, целеустремлённость, фанатическое упрямство, хитрость и вероломство. Горбачёв мог проявить волю, быть твёрдым, когда хорошо знал, что его решительность получит всенародную поддержку. Кстати, это правда, что Михаила Сергеевича насильно отстранили от власти, а путчисты говорили, что он болен?       — У нас не урок исто…       —Нет, не правда, — учитель Ито не успевает договорить свою фразу, как его тут же перебивает Харучиё, который в ту же секунду подскакивает со своего места. — Вячеслав Генералов рассказывал о том, что 19 августа 1991 года Горбачёв был в Форосе. На видео из Фороса Горбачёв говорит о том, что у него нет связи. Однако на самом деле оказалось, что связи с правительственной не было только в его кабинете. — Акаши остановился на секунду, наклонился к рюкзаку, шебурша листочками, а затем вынудил из переднего кармана мятую бумагу. — Вот, сегодня в библиотеке сидел и выписывал слова Генералова, тот пишет: «Никто его не блокировал. По идее, он должен был 20-го числа вылетать вместе со мной в Москву на подписание Союзного договора. Когда образовался ГКЧП, 19 августа, я предложил ему: «Давайте я вам организую самолёт для вылета в Москву». У меня были такие полномочия. «Нет, мы никуда не полетим», — ответил он. Дочь с зятем тоже отказались лететь и остались там. Поэтому говорить о том, что его кто-то блокировал, неверно. Это была самоизоляция. Более того, он приказал личной охране усилить посты до ночного варианта, что означало взять оружие. И когда ко мне пришли и передали это распоряжение, я сказал, что у меня нет сил на ночной вариант охраны объекта. Он самоизолировался, чтобы его никто не трогал.» Получается, что вся эта история про то, что бедный Горбачёв так хотел связаться с народом, но не смог — ложь.       Звонок спасительно раздаётся над головой. Класс тут же быстро превращается в непонятный галдёж, в котором я обрывками хватаюсь за объявление оценок за урок и задание на дом. Я с трудом попадаю своим телом на стул. Надеюсь, что небо сейчас решило сыграть в ладушки с землёй, и меня просто раздавит в этом хаосе.       Поворачиваюсь к окну, чтобы проверить свою теорию. Удивительно, но небо за оконцем всё так же повешено картинкой над головой, а земля лежит махровым ковриком под ногами. В мире ничего не изменилось, но на душе почему-то слишком липко и тягостно. Мне хочется помыть руки.       — Вообще-то Лилит является первой женой Адама, — Ацуши выпрямляет спину — за всё время, что мы сидели в классе, он ни разу не разогнулся, оставаясь прижатым к тетрадке, словно таща на себе груз тяжёлой жизни — и поворачивается в сторону Акаши, который сидит, закинув ногу на ногу.       Харучиё выглядит безумно спокойным и отрешённым от всего, что происходит вокруг. И, смотря на него, нельзя было сопоставить картинку с тем, что происходило буквально несколько минут назад. Я бы никогда не подумал, что Акаши вообще может проявлять что-то кроме безразличия, а сегодня я увидел, что этот человек способен и на эмоциональные рассказы, особенно, если дело касается темы, которая для него интересна.       С Харучиё я вообще особо не разговариваю. И, наверное, если бы не его младшая сестра, то я бы никогда не знал о Акаши. Он полная противоположность Сейшу. Санзу — Манджиро однажды придумал для него псевдоним, и если в голову Сано что-то приходило, то эта идея распространялась на всех, в данном случае «Санзу» закрепилось за Харучиё — мог месяцами прогуливать школу, шатаясь где-то. Где именно никто не знал. Но ходили слухи о том, что у него есть некая группировка, в которой он подрабатывает. Кто-то говорил о том, что Акаши торгует детскими органами, оружием и прочим запрещённым товаром. Такие предположения были довольно глупыми, но раз в каждой шутке была доля правды, то есть вероятность, что что-то из этого вполне могло быть досугом Харучиё.       Однажды мне в слезах позвонила Сейджу и умоляя найти её брата, который около шести дней не появлялся на пороге дома. Я знал, что полиция постоянно отказывала семье Акаши в поисках среднего сына, поскольку подобные пропажи были частыми явлениями для их семьи. Но подвести Сейджу и сказать ей о том, что он обязательно вернётся сам, не мог. Ей подобных диалогов хватало от полицейский и от родителей с Такеоми, которые дружно во весь голос твердили ей о том, что этот подростковый бунт скоро закончится, Санзу наиграется и перестанет убегать. И обычно через дня три Харучиё возвращался. Но тогда Акаши-младшая была встревожена тем, что дни пропажи увеличились.       Было плохой идеей не сообщать взрослым о том, что мы собираемся искать четырнадцатилетнего подростка, но думать в тот момент было последним делом. Хаккая и Такаши я звать в это приключение не стал, они всё равно находились в этот момент в деревне, а поездка в Город заняла бы кучу драгоценного времени. Единственными вариантами оставались Инуи и Манджиро.       Однако когда я собирался подходить вместе с Сейшу к дому Сано, тот рассказал нам о том, что Харучиё сидит на крыше своего двадцатиэтажного дома. Меня смутило то, с каким спокойствием Манджиро сообщает нам эту информацию, словно подобное поведение было нормой. И лучше бы в тот момент я прописал себе между глазами, потому что подобное действительно было нормой для этих двоих.       Харучиё тогда и правда оказался на крыше, собираясь с мыслями о прыжке с неё. Он уже стоял на краю здания, оставалось перенести вес вперёд и белобрысая башка окрасилась бы в янтарно-красный.       Я решил остаться за дверью, которая ведёт на крышу, предупредив Инуи о том, что я не готов видеть предполагаемую картинку. Сейшу кивнул и пошёл один. Мне ничего не оставалось кроме того, как ждать и надеяться, что странный брат Сейджу всё ещё жив.       Инуи долго разговаривал с Акаши по поводу того, почему тот решился на такой отчаянный поступок. Я пытался не подслушивать довольно тяжёлый монолог, абстрагируясь от всего, но порой до меня долетали плач и крики о том, что отец насилует Харучиё и его сестру. Я понял, что с этим миром абсолютно что-то не так. И понял, почему Манджиро так спокойно сообщал нам о том, где находится Акаши, для Тосвы это было привычно.       — Этот диалог был ещё несколько недель назад, тебе не надоело? Сендо, я и не спорю с тобой по этому поводу. Мне до пизды. Слушай, Ацуши, будь другом, съеби к Чифую, он тебе уж точно расскажет и про Еву, и про Адама, и про его любимую Лилит, а ещё расскажет тебе про картину Данте Габриэля Россетти «Леди Лилит». Давай-давай шуруй, мне тут с Ханемией надо поговорить.       Ацуши обиженно надувает губы, закатывает рукава на своей рубашке и выходит из кабинета, ища среди толпы Мацуно, который наверняка поплёлся вслед за Такемики в столовую, чтобы урвать апельсиновый сок. Я наблюдаю за тем, как ноги Сендо заплетаются и с трудом отрываются от земли. На его рубашке всё ещё танцуют огнём мои нарисованные узоры, которые подмигивают мне до тех, пока Сендо не скрывается из виду.       — С каких пор ты так осведомлён в политике и истории? — Харучиё роняет голову на нашу с Инуи парту и закатывает глаза, когда слышит мой вопрос.       — Это ты с ним ещё не разговаривал про Анну Болейн и её несправедливую казнь. Вот там споры постоянно идут рекой, — Сейшу прикасается к разбросанным пепельным волосам Акаши, собирая их и пытаясь сотворить из них косичку.       — Потому что это реально самая несправедливая казнь, Сейшу, только не говори, что ты оправдываешь выходки Генриха VIII. Оклеветали бедную женщину, сказав, что она изменила королю с братом, — Харучиё заламывает пальцы, и на весь класс раздаётся хруст.       — Пальцы себе не сломай, — Сейшу медленно проводит рукой по плечу Харучиё, который тут же отстраняется от резкого прикосновения. — Извини, я забыл. Нет, я не оправдываю казнь. Анну действительно оболгали, сказав, что она изменяет Генриху чуть ли не со всей Англией, но я не понимаю смысла разводить споры и соревноваться в том, а кто больше знает по тому или иному событию истории. Ты, — Инуи тыкает Акаши в бок рукой, — реинкарнация Карен Хорни.       — Это потому что он считает, что все человеческие отношения имеют характер соперничества или конкуренции? — Сейшу активно кивает головой на мои слова.       — А вот ты хоть иногда пользуешься извилинами у себя в башке? Или носишь пустую голову? Слушай, Ханемия, ты никогда не задумывался над тем, что многие люди скрывают свои интересы от других. И то, что если ты не знаешь чего-то о других, то это лишь потому, что люди не хотят с тобой этим делиться? — Харучиё жмурится, когда Инуи оттягивает с силой его прядку. — Ладно, намёк понят, не тяни больше меня за волосы. Я о другом спросить хотел, Казутора. Ну, ты что-то рассказывал о том, что твоя мама водит тебя в Воскресенский собор в пред-Город. Так вот, с каких пор там лечат наркозависимых?       — Акаши, ты ебнулся? Отку… — я оглядываюсь по сторонам. Никого кроме нас троих в классе не оказывается.       — Откуда я узнал, что ты шныряешься? Да Хаккай сказал, когда я спросил у него о том, что в посылке, — Харучиё заводит свои руки за голову, останавливая плетущего косички Инуи. И выпрямляется, разворачиваясь и прижимаясь своим лицом ко мне почти вплотную настолько, что я чувствую его неровное дыхание.       — Стой, в какой посылке? — Чуть отстраняюсь, видя как скулы у Акаши напрягаются.       — В той самой, которую с утра мне принёс Имауши. Небольшой пакетик, умещающий в себе довольно плотный конверт. На самом конверте приклеена белая марка, а снизу корявым почерком «от Шуджи Ханмы». Всю эту ерунду я отдал сегодня с утра Шибе. Я именно из-за него и опоздал на урок к учителю Ито, — Санзу смотрит на часы, а затем отворачивается к Инуи, оставляя меня в размышлениях.       Я совсем забыл о том, что пару недель назад мы с Хаккаем собственными руками подписали себе смертный приговор. Связаться напрямую с Ханмой было не очень хорошей идеей. Ладно, это была пиздец какая хуёвая идея. Теперь я понимаю, почему Кейске так сильно не хотел, чтобы я доставал его расспросами про Шуджи.       После нашего неудачного перформанса с Миди и помятыми деньгами, ходить в «Loews Hollywood Hotel» было невыносимо. Но поскольку сумма, которую мы внесли за наркотики, оказалась лишь половиной первого взноса, пришлось возвращаться в это место снова и снова.       В будние дни отель и клуб были почти пустыми, жизнь тут начинала расцветать только вечерами будних дней и по выходным. К моему удивлению, но за всё время моих походов в это адовое место, я ни разу не встретил «наставника».       Знаю, что мы с ним разорвали общение уже давно. Он пытался временами поймать меня и разобраться со всем. Но я старательно игнорировал его попытки дозвониться до меня. Однако его быстрое затишье меня напугало. А что, если с ним случилось что-то серьёзное? Хотя, если бы он умер, то я был бы одним из первых, кто узнал бы об этой новости.       Никто из бывшей компашки не знал о местонахождении старого знакомого и даже Миди, которую я встретил у входа в отель не знала о том, куда исчез «наставник». Она обеспокоенно взяла меня за руку и попросила меня о том, чтобы я сразу же сообщил ей, если снова свяжусь с «наставником». Кажется, в её глазах я впервые увидел, что такое настоящая и искренняя любовь.       Пройдя мимо неё, я оказался в знакомой части отеля-клуба. И, несмотря на тот факт, что народу днём было мало, танцевальная площадка всё ещё оставалась безумно душной и на ней раз через раз толпились такие же подростки, как и я. Которые маленькими кучками рассосались около столиков с азартными играми. Колокольчик на двери звякнул, отрывая десятки глаз от мерцающих экранов, но завидев меня в дверях, глаза тут же устремлялись обратно. Наверное, я не вызывал у них особого интереса.       Просачиваясь между ними и поглядывая на их попытки отыграть проигранные сбережения, я случайно сталкивался с молоденькими проститутками, что совали мне в руки кучу визитных карточек.       Однако меня лишь интересовали Ханма, конверт с деньгами, что обжигал мою грудь, и барная стойка, около которой собралось много зевак.       Подходя к ней, я краем глаза подметил знакомую макушку, которая являлась виновницей скопления толпы около бармена. Хамада впечатывал какого-то человека головой в неоновую столешницу, вытирая волосами пролитую бодягу. «Папочка клуба» что-то не поделил с ним — стриптизёрши шептали о том, что торчок спутал Хамаду с «голубым» и пытался подкатить к нему — и теперь выбивал из того остатки мозга и духа. Ярко-алый окрашивал зелёный неон, и по всему клубу разносился железный запах. В зале бушевала музыка полным ходом, а цвета в лихорадочном танце сменяли друг друга. Я поспешил в знакомую VIP-зону.       Заходя в комнату, я заметил высокий силуэт у окна и чуть низкий и трясущийся за столом.       Я сразу понял, что около окна стоял Ханма. Завидя меня, он злобно оскалился и указал рукой мне на кресло. Я сел, страясь не издавать звука, и просто наблюдал за спектаклем.       Шуджи растирал переносицу и тяжело вздыхал всякий раз, когда женщина во время рассказа начинала истошно завывать и захлёбываться слезами. В такие моменты он отворачивался или наворачивал круги вокруг стола, делая вид, что узор на ковре намного интереснее, чем рыдающая женщина, сидящая напротив. Иногда Ханма отрывался от занимательного просмотра разводов клубной грязи на лакированных ботинках и осматривал то меня, то женщину. Вынести его пронзительный взгляд я не мог, поэтому последовал его примеру и осмотрел рыдающую.       На вид ей было около тридцати, и поверить после её рассказа в то, что ей на самом деле сорок семь, не очень удавалось. Так же не верилось и в то, что у неё было двое детей, поскольку она не выглядела похожей на женщину, которая недавно родила второго ребёнка.       Она держалась словно девица, которая только-только начинала познавать взрослый мир — длинные ботфорты, подчёркивающие худобу ног, короткая юбка, открывающая вид на точеные коленки и пространство между бёдер, которое не уменьшалось даже при скрещивании ног; красная блуза c слишком открытым декольте, которое также не осталось без внимания большей части сотрудников мужского пола, пока она целенаправленно шагала по всему клубу и отелю.       Женщина выглядела так, словно только что сбежала от любовника. И покрасневшие, воспаленные от слёз глаза только придавали этой версии правдивости. Я вспомнил как столкнулся с ней около барной стойки, я перепутал её с очередной проституткой и грубо оттолкнул. Она вызвала у меня диссонанс и больше напоминала профурсетку, чем мать.       Когда она в панике то садилась, то вставала, я успел налюбоваться её шёлковыми бежевыми трусиками фирмы «Emporio Armani» с кружевными вставками, из-под которых выглядывала татуировка в виде крыльев стрекозы. По конституции я бы приписал ей астенический тип: её лицо стереотипно узкое, чуть удлинённое, с бледной сухой кожей вокруг лба и щёк, руки так же сухие — женщина постоянно трёт их непонятным грязным платком, а ещё видно, что ей трудно сидеть на стуле, вероятно, анатомия тела не позволяла ей выбрать более удобную позу, в которой кости бы не мешали.       Ёрзанье и скрип её кожаной юбки от метания по стулу прекратились, заставляя оглянуться. На пару секунд всё вокруг затихло настолько, что можно было услышать, как бурлила вода в кулере в соседней комнате, но чуйка страдальчески заныла, оповещая о том, что это лишь затишье перед бурей. И, к сожалению, моя интуиция сработала на все сто процентов.       Всхлипы и втягивание соплей приходили с новой силой, женщину потряхивало пару раз, ломя в судорожном спазме, после чего её желудок решил, что пора выдать завтрак обратно. Ханма злобно шикнул и открыл окно.       Обходя стол, Шуджи украдкой смотрел на получившуюся лужу, состоящую в основном из желчи, хотя в некоторых местах можно найти кусочки хлеба и непонятные белые пятна, вероятно, когда-то являющиеся яичницей.       Я с трудом сглотнул слюну и заставил себя отвернуться к окну, вспоминая о правилах приличия. В комнате повис тяжёлый запах блевотины, и я чувствовал всю безвыходность и отчаяние, которые скопились в большом облаке и висели над потолком целыми днями, месяцами, годами, не имея возможности быть проработанными и высказанными. И дело было совсем не в бедной женщине, чьё лицо было словно мел и вызывало лишь желание закутать её в одеяло, и даже не в случившемся после казусе. Не то, чтобы я не брезговал, я просто её понимал. Все реагируют на стресс по-разному. Всё дело было в самой ситуации, в которой она оказалась.       — Проваливай отсюда, я тебе даю отсрочку в неделю, не меньше, — Ханма ударил по столу кулаком, заставляя меня и женщину задрожать. — Я сказал, чтобы ты ушла отсюда.       Женщина на трясущихся ногах поднялась, и, держась за стенку, вышла прочь. Шуджи снял удушающий галстук, повернулся к окну и закурил, но вспомнив, что он тут не один, тут же развернулся ко мне:       — А, ты всё ещё тут. Ну, малой, принёс второй взнос? Пожалуйста, скажи, что ты это сделал и просто отдай мне бабки. Не хочу ещё сидеть и ломать голову над твоей ситуацией, — он стряхнул пепел на пол и протянул руку в мою сторону.       — Да, я принёс, — я дрожащими руками достал горячий конверт и протянул ему.       — Это ещё что такое? — Ханма схватился за живот, громко смеясь и смотря на купюры. — Батюшки мои, да вы, блять, все издеваетесь надо мной.       —Что-то не так? — Слова из моего рта робко вылетали. Я боялся сказать чего-то лишнего.       — Что значит «что-то не так», а ты сам не понимаешь? — Шуджи выпрямился натянутой струной и, подняв одну бровь, снова стал серьёзным. — Блять, школьники меня явно доведут. Слушай, парень, я вроде не похож на волонтёрское движение для бедных школьников. Цены для всех у меня одинаковые. В твоём ссаном пакетике не хватает ещё половины суммы за оплату первого взноса. Но поскольку до этого вы… А где твой дружок? Хотя мне похуй, ничего не говори. Поскольку лично ты являешься новым клиентом, то у меня для тебя есть одно предложение. Я могу дать тебе ещё отсрочку на неделю или ты можешь подписать со мной довольно интересный договорчик. Подписывая его, ты будешь выполнять роль моей шлюхи, возможно, что иногда тебе придётся трахаться со случайными клиентами. Я вижу недоумение на твоём лице. Но думаю, что такое правильно очень честное. Ты не можешь оплатить деньгами — расплачивайся своим телом. Сейчас ты можешь не подписывать договор, но через неделю, если я не получу остатки бабок, поверь мне, я найду тебя, приведу сюда и насильно заставлю подписать со мной согласие. А теперь проваливай. У тебя и у дружка твоего неделя.       Слова Ханмы вцепились в меня крепко. И, пародируя рыдающую женщину, я вышел из VIP-зоны. На барной стойке всё так же лежало тело, и половина зелёной неоновой краски стала коричневого цвета. Бармен с усталым видом тёр образовавшееся пятно, но всё было без толку. Толпа словно не замечала торчка с пробитой головой, никто из них не рисковал подойти и проверить, а жив ли он вообще, никто даже не шелохнул пальцем, чтоб вызвать скорую.       И я точно так же не сделал это, уподобившись животным из клуба. Жалкий человек с ничтожной жизнью.       В руке я сжимал ненавистную мной бумагу, которая жгучим кипятком выводила на моих руках волдыри.       — Ханемия, слышишь, Вакаса ещё просил передать, что ты должен будешь заглянуть к Шуджи, не знаю, что он там от тебя хочет, но тебе лучше не злить Ханму, — Харучиё зевает, лениво поворачивая голову в мою сторону. — Что ты там умудрился натворить, что тебя сам Шуджи Ханма вызывает к себе? Ау, ты меня слышишь Казут…       — … ора, ты написал мне смс-ку о том, что тебе нужна помощь. Скажи мне честно, Казутора, когда мы трахались, ты представлял на моём месте Кейске Баджи? — Лицо Чифую на пару секунд становится ясным, и я вижу, что он еле сдерживает поток истерики, который волной накатывает на него. Но сказать ему в ответ я ничего не могу. Я запутался.       В комнате ужасно воняет сырой одеждой и травкой. Я зажимаю нос рукой и иду в сторону окна, чтобы впустить в маленькую комнатку хоть немного воздуха.       — Сука, кондиционер сломался, — слишком печально слова прокатываются по комнате. — Казуторочка, милый, он сломался! — Чифую бессмысленно щёлкает по кнопке.       — А я говорил, что так и будет, — я убираю со лба прилипшую прядь волос и вдыхаю воздух. — Несмотря на уже довольно позднее время, на улице ужасно жарко.       — Жарко, это точно. Ну, вообще-то, я урвал эту махину за пару монет и молился, что он проживёт недели две или три, — отзывается Мацуно, который кряхтит над техникой, пытаясь вернуть её к жизни. — Казуторочка, передай мне водичку. Будь паинькой.       Я, уже успев занять себе комфортное место на подоконнике, вынуждаю себя снова встать. Чуть пошатываюсь и кривлюсь от слова «паинька», но бутылку с водой послушно передаю. Мы оба успели немного объебаться. Чифую умудрился стащить пакетик у кого-то и предложил употребить пионерку.       — Не знаю, радио включи. У тебя слишком кислая рожица, ты же знаешь, что ситуация не изменится, прекращай. Проблемы решатся только в том случае, если ты умрёшь. Кстати о смерти. Мы тут сейчас реально с тобой сдохнем скоро. А что лучше? Правильно! Сдохнуть под музыку и без твоей кислотной моськи, — Чифую крутит головой в сторону, тут же жалея об этой затее. — Пионерка даёт о себе знать, голова загудела и язык ватным кажется.       — У тебя всегда наркота виновата, — я послушно встаю около радиоприёмника и кручу бесцельно ручку, стараясь найти хоть одну рабочую станцию. — Эта шутка тоже не работает? Ни одной станции не поймал.       — Крути-крути, я чувствую, что там что-то охуенное будет играть.       Чуйка у Мацуно работает хорошо — радио поймало нужную волну. А я для себя отмечаю в голове очень странный пункт про очень странного Чифую. Реально странного, таскающего с собой стопочки из различных манг и гигантских энциклопедий по насекомым. И где только Хаджиме нарывает эти пиздецки дорогие книженции?       — Они всю неделю крутят альбом «The Best Of» Joy Division, — Чифую отбивает мотив пальцами и чуть-чуть пританцовывает.       — Don't ever fade away, — я очерчиваю круг бёдрами, специально задевая его, — прям какой-то парад воспоминаний по Иэну Кёртису.       — Fade away, fade away, — не попадая по нотам пропевает Мацуно, наблюдая за моими движениями и изредка касаясь меня руками. — Да не, я слышал, что у чувака с радио недавно дочь родилась, вот и приучает к пост-панку и блюз-року. Я вот только недавно в такси ехал, по радио играли «Led Zeppelin» и «Pink Floyd». Классика. Я даже успел всплакнуть, вспоминая о недавней вечеринке, которая проходила под крики Роберта Планта. — Чифую встаёт с пола, пересаживаясь на стул, не забывая при этом потянуть меня за ремень. — Продолжай, милый.       — Я уверен, что ты рыдал не из-за Роберта Планта. Тебе просто не хватило наркоты для такси, ведь Хаккай всё снюхал в кабинке толчка, а тебе досталась пачка «Winston» с одной единственной сигаретой, я прав? — Язык заплетается и слова с трудом складываются в цельные предложения. — Только подумать! Рыдал он из-за вокалиста, ага. The shadows start to fall.       — Почти. Там была половина единственной сигареты, — Чифую игнорирует мою претензию в свой адрес и заглядывает в шкафчик. — У нас есть иголка, пупс?       Конечно же у нас есть грёбаная иголка, мы же чёртовы наркоманы. Я цокаю, открываясь от недоэротичного танца, и иду в другую комнату. Ноги совершенно не слушаются, плутают сами по себе, задевают все косяки подряд. Я матерюсь и бросаю в сидячего Мацуно злобные взгляды, но остаюсь проигнорируемым.       Чифую крутит в руках бутылку, которая успела изрядно истощиться за время починки вентилятора, и изредка наблюдает за моими попытками добраться до комнаты. Жарко. Блядская жара. Ебучая погода каждый день меняется то на жару, то на собачий холод.       На одной из полок я нахожу набор из восьми иголок, которые тут же отношу к Чифую.       Тот, не теряя времени плавит план, словно всю жизнь только и готовился к этому, просовывает иголку в отверстие. Косится на меня в тот момент, когда я с интересом наблюдаю за всеми махинациями с его стороны и стараюсь не дышать лишний раз. Покончив с иголкой, Чифую наполняет бутылку дымом, медленно откручивая крышку. Сначала затягивается сам, потом же протягивает бутылку в мою сторону.       Я всё ещё не двигаюсь и пытаюсь ухватиться за мысль о том, что всё, что сейчас происходит — ошибка. Но быстро отметаю сомнения, нервно тянусь к бутылке и затягиваюсь.       — Я хочу тебя, — Чифую буквально мурлычет мне в ухо.       — Может лучше в другую комнату пойдём, в карты поиграем? А то «Transmission» надоела, её уже второй раз за этот день ставят. Даже не потанцевать под одну и ту же песню.       — Казутора, я уверен, что ты переводишь тему не по этой причине, я прав?       — Грязно играешь. Мои же слова против меня решил использовать.       — We would have a fine time living in the night, малыш, — Чифую отчеканивает слова песни и встаёт. — Идём.       В ответ я лишь мурчу и тяну Чифую в сторону кровати. Всё вокруг погружается в темноту, пока Мацуно не нащупывает на полу выключатель от маленькой лампочки, которая окрашивает кровать в жёлто-оранжевые полосы. Я вопросительно смотрю на него, в ответ получая лишь хитрую улыбку и «пусть будет, я хочу ещё раз посмотреть на твоё лицо». Чифую осторожно опрокидывает меня на кровать, поддерживая руками, как хрустальную вазу, чтоб не дай Бог не уронить свою драгоценность.       Он стягивает с меня футболку, оголяя бледную кожу с пунцовыми пятнами, которые от света лампы кажутся немного золотистыми, а затем улыбается и притирается всем телом, находит мой податливый рот и долго-долго прижимается к нему губами и ладонями, ненасытно ловит мельчайшие потоки и стоны. Удивительно какая разница ощущается между поцелуем, что дарит мне Мацуно и от поцелуя с Баджи, для которого иногда забавно прокусить мою губу до крови. В голове полная каша, я не должен, целуясь с одним человеком вспоминать о другом. Казутора, переключись, сейчас с тобой человек, который не причинит тебе боль. Сейчас рядом с тобой Чифую. Нет, это не измена, я не изменяю, между мной и Кейске нет договора, как например есть с Ханмой. Баджи сам не против покувыркаться со всей школой.       Я мелко дрожу всем телом от прикосновений, но не отстраняюсь, помогая снять футболку с Чифую. Я плавлюсь от жары и чужого тела, Мацуно шарит холодными руками везде, смешивая нашу температуру в одном большом котле; убирает с мое лица смоляные прядки, слипшиеся от пота, и наблюдает за тем, как я постепенно краснею, начиная от шеи и заканчивая кончиками ушей. Дышать ужасно тяжело, от возбуждения безумно мутит, и мысли разлетаются ласточками по комнате. Ладони Чифую падают снегом на соски, крепко сжимают их, охлаждая возбуждённое тело.       В окне мигает луна, от чего мне кажется, что у Мацуно над головой появляется нимб, и ангелы собственноручно благотворят нас на грех. Я интуитивно подкидываю бёдра и трусь ими об пах. Чифую целует, медленно водя языком по груди и оставляя дорожку из засосов, наваливается всем туловищем на меня, останавливается около возбуждённых сосков и сжимает губами, чуть посасывая, но не причиняя боли. Всё кругом танцует и сливается. Пах гудит и ноет от неутолимого напряжения и желания. Чифую спускается языком по кристальному телу ниже, стягивает шорты и ведёт языком по крайней плоти. Я мурчу слепым котёнком и скребусь ногтями по затылку Мацуно, задыхаясь в собственных стонах. Плутаю руками по воздуху и развожу ноги в стороны. Чифую нежно трогает бёдра, щекочет пяточки, задевая горячие пальцы ног своими холодными руками, окрашенными лунным светом и восторженно рычит — мне горячо, но мало, безумно мало лишь одних прикосновений, хочется ощутить его в себе. Мацуно считывает мысли, кусает за ягодицу и сразу же зализывает пострадавший участок; засматривается на лицо в жёлто-оранжевых полосах и прижимается ещё ближе, не давая двинуться ни на миллиметр, говоря всем телом о том, что никогда не отпустит, а затем невесомо касается головки члена, от чего я охаю и выгибаюсь в любовной агонии. Чифую оставляет внизу живота засос, ласкает влажными губами. По коже пробегают мурашки, когда он проводит языком от яиц до головки и всасывает в рот член до основания, обдавая горячей волной и дурея от вкуса; руками помогает себе вторгнуться в тело, как богохульник вторгается в храм. Мацуно наверняка чувствует, как его ведёт — сильнее, чем меня, и не в силах сдерживать ноющую сладость в паху, заменяет пальцы на свой член. Я выгибаюсь, сжимая бока Чифую коленями.       Луна сливается с Солнцем в один танец и шепчет жёлтому карлику о вечной любви. Мацуно плотнее прижимается и входит на всю длину, подхватывает за пояс, приподнимает выше, продолжая двигаться и обсыпать поцелуями грудь и шею, постепенно наращивая толчки. Я сжимаю его изо всех сил — руками и ногами, беспомощно мурлыча и стоня во весь голос. Мацуно беспорядочно и отчаянно вколачивает меня в кровать. Он прижимается, трёт носом по щекам и подкладывает руки под мокрую спину и стонет.       Луна скрывается, оставляя одинокую полосу на лице Чифую, и мне хочет отразить этот момент на стенах храма, не впуская туда чужаков или зевак, и молиться-молиться самому. Мацуно зажимает мой рот ладонью и ускоряется, сцепляя холодные руки вокруг моего члена, образуя кольцо, пока не чувствует, как с головки стекает сперма. Чифую выходит, кончая на грудь, проводит пальцами по золотистым полосам и рисует небосвод до тех пор.       Я встаю с кровати, когда слышу, что Мацуно уже тихо посапывает. В голове заевшее Don't ever fade away. Я оборачиваюсь в сторону кровати, надеясь найти там сонного кота, но вместо Чифую я вижу Кейске.       И меня почему-то тошнит.