сирена

      Время около кабинета врача тянулось ужасно долго.       Периодически каждые десять минут я поглядывал на настенные часы, следя за тем, как стрелки лениво топтались на месте и даже не старались сдвинуться хотя бы на пару миллиметров. Сами по себе часы не вызывали у меня особого интереса, но вот цифры, которые были в виде разноцветных зверюшек, привлекли моё внимание.       Каждая циферка олицетворяла собой индивидуальное и неповторяющееся снова животное.       Например, цифра один на часах была представлена в виде маленького серого пингвинёнка, который стоял, выпятив пузатый живот вперёд. Он то наклонялся в правый бок, то в левый, периодически поднимая лапки вверх. Мне казалось, что он хочет о чём-то мне сказать, но из-за толстого стекла, которое способствовало звукоизоляции, расслышать его пищание я не мог. Пингвин несколько раз подмигнул мне, достал из воздуха полосатый мяч, который подбросил вверх пару раз, а затем благополучно вернулся в первичную позу, когда мама, сидящая рядом со мной, шелохнулась. Я мысленно пожелал этой морской птице удачи и принялся водить глазами по циферблату.       Пробежавшись по часовой и против часовой стрелки несколько раз, я остановился на цифре семь, которая превратилась в зелёно-жёлтую змею. Подобную куфию я видел только в детской энциклопедии, которая валялась в маминой комнате под кучей таких же непонятных и толстых книженций на различных языках, которые были мне не знакомы. Мама ненавидела естественные науки всей душой, но покупала подобную литературу для развития моего кругозора, сама же она предпочитала почитывать церковно-богослужебные и священно-богослужебные книги, говорила, что подобное успокаивает её куда больше, чем любое иное занятие. Змею на старых страницах потрёпанного издания её ещё называли «хабу», как я понял, эта гадюковая была родом из ядовитого семейства змей. В книге мелким шрифтом писали о том, случаи гибели людей от укуса редки, но нападения, исходящие от неё в качестве самосохранения от чужаков, происходили довольно часто. Хотя, повстречай я такую красивую змею в повседневной жизни, то обязательно бы попытался её поймать, а потом показать Такаши и «наставнику».       Цифра восемь была для меня самой неприятной. Не знаю, кому вообще пришла в голову идея о том, что осы заслуживают быть в качестве целой цифры, но этот человек явно больной. Восьмёрка в полной тишине коридора больницы начала издавать прерывистый высокий жужжащий звук при помощи вибрации, исходящей от быстрых сокращениях мышц хитиновые части наружного скелета груди. Проснувшаяся и разбушевавшаяся бумажная оса медленно размяла передние лапки, затем расправила крылышки. Отлипнув от своего места, она попыталась со всего размаху влететь в стекло, вероятно в попытке вырваться из заточения, но безрезультатно прокатилась вниз по часам. Она долго-долго смотрела на меня своими выпуклыми фасеточными глазами, пожирая, но поняв, что в такой ситуации она в позиции проигравшего, вернулась на своё место. Почему нельзя было сделать так, чтобы там была пчела? Да, она не совсем напоминала перевёрнутую бесконечность, но была хотя бы намного дружелюбнее, чем оса.       Меня тряхнуло несколько раз. Мама озадаченно посмотрела на меня, затем на часы, потом снова на меня, а потом и вовсе отвернулась в сторону радиоприёмника. Я заметил, как она с силой сжала голубой платок с бабочками и рвано выдохнула носом. Костяшки на её руках моментально побелели и синие вены, пробивающиеся сквозь светлую кожу, вылезли наружу васильковым букетом. Мама ненавидела васильки, да и вообще всё семейство астровых цветов, которые её окружали.       Однажды я решил подарить ей букет из бузульника, который с особой бережностью и осторожностью срывал у соседки с земли. Предвкушая улыбку на лице у мамы, я поспешил вернуться обратно.       Но придя домой, я не услышал радостного и ласкающего слух голоса. Мама вышла в коридор, строго осматривая меня с ног до головы. Вид мой и правда оставлял желать лучшего: грязная белая футболка с красноглазой квакшей превратилась в зеленовато-чёрную субстанцию, которая в облипку свисала с моих острых плеч, шорты приобрели новую дырку, а задний карман на них вообще отсутствовал, — «наставник» оторвал мне его, когда мы перелазили через забор за яблоками, — говорить про носки и обувь было бессмысленно, поскольку и то и то просто отсутствовало на мне. Я босыми грязными ногами осторожно наступил на недавно помытый пол и протянул букет жёлтых цветов маме. Она с отвращением приняла презент, небрежно кинув бузульник на тумбочку, а затем потянула свои руки ко мне. Мне показалось, что она хочет меня обнять, но через секунду я почувствовал жгучую боль на голове. Мама схватила меня за волосы и потащила по всем комнатам, что были в доме. Мне показалось, что с меня просто снимется скальп от такого дёрганья. Из глаз полились слёзы, и я правда не понимал, почему мама так сильно ненавидит меня за обычные цветы. Я расстроил её? Но чем? Это же просто цветы, а одежду можно постирать и подлатать. Мама дотащила меня до моей комнаты, — всё это время я целовал спиной пол, — и наконец-то отпустила меня. Мне было страшно шелохнуться или издать любой звук. Мамочка наклонилась ко мне, провела рукой по голове и поцеловала в макушку. Я опешил, не понимая, что сейчас произошло. Она залепетала и запела про себя колыбельную, отдаляясь от моей комнаты.       Я с трудом поднялся и зацепился взглядом за своё отражение в зеркале. Вырванный клочок волос безжизненно свисал над моими бровями, в глазах застыли страх и ужас, песочное внутреннее кольцо у зрачка потемнело, а сам зрачок расширился и практически не реагировал на свет, отражающийся в зеркале. Футболка задралась и оголила красную спину. Я уверен, что завтра по ней разойдётся узор из лилово-синих синяков. На локте я заметил парочку кровоподтёков и содранную на руках кожу, из которой тонкими струйками сочилась кровь. Я оглянулся по сторонам, на полу в некоторых местах виднелись кровавые полосы, которые ровной железной дорогой пролегали от коридора к ковру, затем обрывались около кухни, и снова начинались от спальни к мой комнате. Голова безумно трещала, но не от того, что с неё чуть ли не стащили волосяной покров, а от того, что мама оставила там свой поцелуй.       Она никогда не интересовалась моими интересами и проблемами, конечно, её бесило, что я связался с плохой компанией. Её раздражало, что я поздно возвращался домой, курил, пил и употреблял, но она была в бешенстве не из-за этого, а потому, что вся её жизнь была сосредоточена лишь на том, чтобы требовать с меня постоянного подчинения и выполнения уже составленного ею распорядка. Ей практически всегда было плевать на то, а как у меня дела, с кем я провожу время. Для неё был важен сам момент контроля надо мной. Утерянный контроль означал для неё провал и конец жизни.       Бывало и так, что мама была добра ко мне, она обнимала меня, целовала, усаживала около себя и расспрашивала о многих вещах, о Такаши и о моих приключениях. По ночам она гладила меня по голове, ласково убирала непослушные прядки за ухо и рассказывала сказки о прекрасном будущем, которое обязательно должно было ожидать впереди, и которое было наполнено незабываемыми приключениями.       Я смотрел в такие моменты на потолок с фосфорными звёздами, перехватывал мягкие руки и тёр их об свою щёку, а затем внимательно впитывал слова, рисуя у себя в голове цветные картины о грядущем.       Но такое происходило лишь тогда, когда я выполнял правильно её просьбы и поручения, когда я применял на себя роль послушного ребёнка и был для неё удобным. Но я не мог вечно соблюдать кучу правил и подавлять в себе обиду, злость и ненависть. Я не понимал эту амбивалентность в поведении матери, но старался всеми силами сохранять хорошее настроение у мамы. Но я всё равно любил её и не мог обвинять в холоде по отношению ко мне. Мне было жалко такую маму, потерянную, запутавшуюся, старающуюся дать мне любовь способами, которые она знала сама. От моего отца она никогда не получала ласки, заботы, внимания, уважения и любви. Я никогда не видел, чтобы мои родители говорили друг другу ласковые слова, желали доброе утро или спокойной ночи, они никогда не обнимали друг друга, когда с утра отец уходил на работу, а мама складывала в его сумку обед. Я любил их, а они любили меня как могли. Я готов был снести любые агрессивные всплески у матери или отца, знал, что после подобного они приласкают меня и погладят по голове, а может, купят что-нибудь сладкого. Мы все, так или иначе, получали выгоду из подобной ситуации.       Мама сжала мою руку, легонько тряхнув меня. Я посмотрел на её уставшее и постаревшее от вечного стресса лицо. Да, мне было жалко мою маму, я бы хотел, чтобы у неё была другая жизнь, другой муж и другой сын, но изменить такое положение дел я не мог. Я вылез из её хватки и уставился на пузатый чёрный радиоприёмник, вещающий что-то про новости.       По дочерней компании «TBS Sports» диктор в безумном темпе пересказывал результаты по шахматной олимпиаде, которая проходила в городе Блед в северо-западной части Словении. Япония не принимала участие в данном событии, но правительство всё равно решило рассказать про подобную олимпиаду.       Старик, которого я заметил только сейчас, громко покашлял и с осуждением посмотрел на радио, в котором говорили о том, что Россия заняла первое место в олимпиаде благодаря выдающейся и слаженной работе команд. Старик долго ругался на то, что всё на самом деле давно куплено и взяточничество процветает полным ходом.       Я внимательно слушал его речь, но в душе был безумно с ним не согласен. Российская команда действительно сыграла отлично, набрав в турнирной сетке тридцать восемь с половиной очков, обогнав Венгрию на один балл. Но спорить с дедом не хотел, по крайней мере, не в очереди и не рядом с мамой.       Закончив вещать о несправедливости шахматного мира и судьбы Японии в подобных олимпиадах, он переключился на юношу, который громко щёлкал пальцами. Старик встал с лавочки и вплотную подошёл к сгорбленному парню, бурча себе что-то под нос. Старикашка очень долго проводил лекцию о том, как опасно щёлкать суставами. Он медленно перебирал слова и приводил примеры людей, которые после таких опасных выкрутасов не могли нормально пользоваться руками. Лекция о вреде щёлканья заканчивается на моменте про мужика, который лишился среднего пальца, врач позвал деда к себе в кабинет и извинился перед всеми, кто в этот момент сидел в коридоре, за такое громкое поведение пациента.       Ну, он хотя бы попытался растормошить сонную и скучную атмосферу ожидания приёма.       Мама сморщила нос и чуть-чуть подвинулась в сторону. Я не понял её жеста, но решил последовать за ней. Около нас присела тучная тётенька, от которой несло перегаром и сигаретами. Нос тут же защекотало, и я чихнул, случайно высморкав соплю прямо на соседнее кресло. Мама щелкнула меня по лбу, с отвращением протянула мне свой платок и попросила женщину отсев, подумав, что у меня наконец-то началась аллергия от запаха табака. Но на деле же аллергии никакой не было и попытки мамы заставить меня бросить курить были бесполезны.       Я встал с места, подошёл к кожаному бордовому креслу и вытер полупрозрачную соплю маминым голубым платком с бабочками. Одна из бабочек героически вписала в себя носовую слизь, но даже от такого происшествия её красота оставалась при ней. Полная женщина отсела от нас в другую сторону коридора, прикрывая лицо марлевой тканью. Странный способ защиты от вирусной инфекции, но если ей так спокойнее, то ладно.       Присаживаясь обратно, я передал страдальческий платок обратно, но мама отрицательно замотала головой, продолжая выжигать на радиоприёмнике дырку.       За всё время, пока мы сидели и ждали врача, она не произнесла ни слова в мой адрес. Наверное, оно было и к лучшему, я и сам не особо любил разговаривать с ней перед приёмом. Глядя на мотающую голову влево и вправо мать, я свернул голубую поляну с бабочками и убрал её в передний карман штанов. И снова начал изучать часы.       Цифра три на них превратилась в жирного дождевого червя, который в отличие от осы выглядел очень спокойным и дружелюбным. Червячок радостно потряс своим задним концом и пополз в сторону цифры одиннадцать, которая превратилась в двух пёстрых попугаев. Я хотел было остановить червяка от неминуемой смерти, но стекло бы всё равно не дало мне сделать этого. Я весь сжался, молча наблюдая за тем, как тройка приближалась к одиннадцати. Но к моей радости птицы даже не обратили внимания на ползающее создание. Они склонили свои головы вверх, рассматривая игру двух котят, которые то вытягивали в цифру один, то поджимали хвост, садясь в позу двойки. Маленькие бело-серые комочки бегали за ленточкой, утыкались носами в переднюю стенку, бегали за змеёй, а затем устало садились на своё место и превращались в двенадцать.       Мне нравилось семейство кошачьих, и я предпринимал абсолютно все существующие попытки для того, чтобы забрать себе домой бездомного кота. Но отец был против подобного, он говорил, что такая большая ответственность перейдёт на них с мамой, потому что своими частыми убеганиями я просто-напросто забуду про животное, оставлю его умирать без еды и воды. Мне было обидно слушать в свой адрес подобные высказывания, но отец был частично прав.       Я не очень хорошо мог проявлять эмпатию по отношению к другим людям, я чувствовал порой колющее и ноющее чувство в груди, когда видел, что делаю больно случайным прохожим, запугивая их, но разобрать это чувство не мог. У меня не было жалости особой к девушкам, которых мой «наставник» трахал или поливал словестной грязью, мне казалось, что он поступает верно. Такаши осуждал «начальника» за подобные жизненные взгляды, и в такие моменты я метался от лагеря к лагерю. До меня лишь в недавнем времени дошло, что творил и делал человек, за которым я безоговорочно шёл. И частично я боялся, что начну повторять и приводить слова отца в действие, поскольку порой не мог противиться тому, чтобы подтвердить чужое мнение о моём предполагаемом поведении, причём я делал и совершал только ужасные вещи. И по этой причине мне ничего не оставалось, кроме того, чтобы вместе с Мицуей самостоятельно отстроить маленькое пристанище для потерявшихся или выкинутых животных. Слава Богу, что я и он обладали частичными навыками по строительству. Ни мой, ни его отец никогда не занимались с нами уроками труда, приходилось самостоятельно отбивать себе пальцы, а иногда наблюдать за работой в строительной компании «Инуи», в которой временами мальчик по имени Сейшу помогал нам пробраться на предприятие и изучить, как работать с молотком, пилой и дрелью. И вооружившись полученными знаниями, мы решили построить маленький домик для бедных котят, которые в деревушке плодились со скоростью света.       Инструменты я украл из подсобки отца, он бы всё равно не заметил пропажи, ну, а если бы и заметил, то уж точно не стал ругать, поскольку я взял их для построения чего-то хорошего, а не для разрушения. Хоть в какой-то момент я мог побыть хорошим сыном. Правда, я всё время гадал, зачем его этот странный жёлтый чемоданчик. Папа работал в юридической компании, которая занималась страхованием людей, ему было важно, чтобы его внешний вид был идеальным. И в эту идеальность явно не входил ремонт или подкрутка расшатывающихся шкафчиков. Боязнь сломать себя палец или повредить в ходе ремонта каким-либо способом лицо, вынуждала моего отца просто сидеть на диване, наблюдая за тем как мама, еле ловя равновесие на трясущейся табуретке, держала тяжёлую дрель, пыталась пробить в толстой стене дырки. Порой мне казалось, что мама могла делать абсолютно всё на этом свете, кроме искреннего проявления любви.       Построенный мной и Мицуей шалаш нельзя было назвать крепким, но функцию защиты от ветра и дождя он мог выполнять спокойно. Проблемой оставалась лишь организация по защите котят от собак, которые могли с лёгкостью разорвать хрупкие тела за считанные секунды. И даже с этой ситуацией к нам на выручку пришёл Сейшу, который согласился поставить около своего дома шалаш для котят. Инуи договорился со своими родителями и сестрой о том, что ухаживать за животными будем мы, но стоять вся эта конструкция будет около их территории. Родители Сейшу дали согласие и мы с Такаши мы обсудили и построили график, в котором расписали, кто в какие дни приносит корм. Иногда Луна и Мана помогали нам. Они с удовольствием приходили к Сейшу и приносили для котят различные подушки, следили за совсем маленькими котятами, да и вообще не давали скучать кошкам. Глядя на их счастливые лица Такаши становился умиротворённым и спокойным. И я сам ощущал в такие моменты, что наконец-то делаю что-то правильное и полезное.       На часах скучающе качнулся фламинго. Он опустил вторую лапку, и цифра четыре тут же исчезла с циферблата. Красная птица дошла до пятёрки и перекрыла своим тяжелым телом маленького морского конька, который спал как убитый. Я бы и сам был бы не против того, чтобы забраться в тёплую постель и уснуть, но не мог.       Я зевнул, прикрывая для приличия рот. Спал я меньше четырёх часов, потому что всю ночь выслушивал претензии мамы про отца. Порой мне казалось, что во мне она видела не сына, а подружку, на которую можно было скинуть все свои переживания и проблемы. Конечно, я старался выслушивать мамины истерические жалобы, но поддержать её или дать ей отличный совет я не мог. Я слишком мало знал о любовных делах взрослых людей. Забавно получается, курение и дебоширство для меня были доступны с десяти лет, а как проблемы касались реальной взрослой тематики, я просто утопал и не понимал, что мне делать.       Тучная женщина чихнула в свою марлевую маску и бросила в мою сторону гневный взор. Сгорбившийся юноша пожелал ей скорейшего выздоровления, и подойдя к радио, переключил его на станцию, где крутили двухдисковые сборники из 30 хитов под названием «The Best».       Я посмотрел на маму, которая так и не меняла своё положение уже около двадцати минут. Я хотел отпроситься у неё в туалет, чтобы незаметно выйти во внутренний дворик больницы, где врач мне разрешал курить. Но потянув её за рукав цвета слоновой кости, никакой реакции я от неё не получил. Она только отмахнулась от меня, оголив свои треснутые посередине часы.       Наручные часы пострадали во время одной из перебранок с отцом из-за фотографии, на которой были запечатлены папы и молодая девушка. Я понимал, что семья переживала не самые лучшие времена, и всё равно старался не отчаиваться из-за этого. Но за фото я всё же испытывал отвращение к отцу, который вот так просто мог променять нас с мамой на другое тело. Мне казалось, что взрослые люди могут решить все свои проблемы спокойно и без ссор, но я довольно сильно ошибся. Настолько сильно, что теперь был вынужден сидеть около кабинета психолога, выжидая, когда он вызовет меня и маму на приём.       Рука ныла, но я предпочитал делать вид того, что всё нормально и у меня на коже не красуются четыре маленькие ровные дырки от вилки, которые ровным рядочком украшали мою кисть. И абсолютно каждый человек, которого я встречал в деревне, в пред-Городе и в самом Городе, обязан был пристать ко мне с вопросом об этих странных шрамиках. Приходилось врать о том, каким образом и при каких обстоятельствах я получил эту рану. Посторонним людям было не обязательно знать о том, что у известного юриста Ханемия происходит полный бардак в семье.       Сейчас я жалел о том, что решился сказать медсестре о том, что мне нравится наблюдать за тем, как кровь медленными сгустками капает на пол, задевая мои кроссовки и расплываясь в различные кляксы, в которых можно рассмотреть кучу интересных фигурок. Правда, медработница не оценила моей фантазии и поспешила уведомить моего лечащего врача о том, что мне нужна не только медицинская помощь, но и психологическая.       Платочек в моём кармане заныл и попросился обратно к хозяйке. Я постарался игнорировать пищащий звук и с грустью вернулся к часам — десять ноль-ноль. Стрелки не сдвинулись за всё это время ни на миллиметр, хотя мне показалось, что прошло больше двадцати минут. На талончике, который мама положила между мной и ею, чёрными буквами были напечатаны мои имя и фамилия, мой возраст и время приёма, снижу ещё был подписан врач, но мне было абсолютно плевать как его зовут, достаточно было и его инициалов.       В десять ноль-девять мама встала со своего места, погладила меня по голове и натянув улыбку на лицо поплелась к двери моего психолога. Я затормозил, заглядевшись на мамину атласную серебряную юбку, и пошёл за ней.       Около кабинета я замялся, потоптался несколько раз на месте, и только потом пересилил себя.       Кабинет встретил меня ослепительным солнцем и улыбающимся психологом. Я всё ещё называл его при каждой нашей встречей врачом, хотя он чётко дал понять, что она не врач, а работающий при психотерапевте клинический психолог. Но честно, мне было проще обращаться к нему как к врачу, чем коверкать язык и пересиливать себя для того, чтобы запомнить его направление в психологии.       — Здравствуйте, Ханемия Казутора, — врач дёрнулся, покрутился на стуле, развернувшись своим лицом ко мне.       Я заметил, как его халат, собравшись в плечах, сдавливал бедные мышцы. Белое одеяние было явно ему мало, и если бы он попробовал его застегнуть, то какая-нибудь из пуговиц точно бы прилетела кому-нибудь в лоб. От этого забавного факта я хотел засмеяться, но понял, что этим «кому-нибудь» мог оказаться я или мама.       Нахмурившись и сгорбившись, я прошёл мимо, проигнорировав его приветствие, и устремился поскорее скрыться в прилегающей к основному кабинету комнатке поменьше. Но врач преградил мне путь рукой:       — Стой-стой, ты забыл, что я должен провести с тобой малюсенькую, — врач поднёс к своему лицу большой и указательный пальцы и стал медленно приближать их друг к другу до тех пор, пока они прижались, оставив между собой расстояние в полтора сантиметра. — Беседу, а потом пойдёшь в следующую комнату, где тебя уже заждался доктор «…». Садись.       — Понял я, просто ненавижу эту блядскую процедуру, — я скрестил руки перед грудью, пропуская специально мимо ушей фамилию второго врача, что сидел в маленькой комнатушке и предлагал мне каждый раз проводить различные методики.       Вообще, там было два медработника, но женщина, временами сидящая там, мне не нравилась, поэтому я старался просить маму не брать к ней талончик. Женщина обычно рассказывала мне о какой-нибудь новомодной ерунде, вечно болтала о своих дипломах и о Фрейде с его теорией о том, что лесбиянками становятся в случаях, когда дочь завидует своему отцу или отец не уделяет должного внимания ребёнку, а ещё что это всегда ошибка отца, и оно лечится психоанализом.       Забавно, что его дочь, Анна, сама была лесбиянкой. Хуёвый вы папаша, дедушка Зигмунд Фрейд. Второй доктор меня так же раздражал, но он хотя бы соблюдал этику психотерапевта и не мешал мне выполнять тесты. Мужчина обычно выслушивал мои рассказы, временами вставлял свои рассуждения и объяснял моё то или иное поведение.       Я сморщился, вспоминая о том, как женщина пшикнула в меня какими-то странными духами. За что и получила от меня незамедлительно по лицу. Я не хотел её ударять, просто рефлекторно попытался себя защитить. Она, конечно, потом объяснила, что подобной ситуацией хотела проверить мою раздражительность. Проверила, запечатлев результат в виде синяка на лице.       Замша подо мной неприятно скрипнула, и я провалился в кресло.       — Казутора, пожалуйста, ради Святого Духа, не сквернословь, — мама громко поставила сумку на сидушку и одёрнула меня. — Побудь хотя бы сейчас воспитанным человеком.       — Ладно, — я цокнул, но маму всё же решил не выбешивать.       — Итак, Ханемия, расскажи мне о том, как ты себя чувствуешь, — кресло скрипнуло, врач достал из кармана ручку, открыл блокнот, прогладив помятую страничку мозолистой рукой, и устремил свои индиговые глаза на меня.       — Я, — от его пристального взгляда мне стало не по себе, и я устремился прервать зрительный контакт, уцепившись за его золотую серёжку на левом ухе. — Я чувствую себя лучше, можно больше доктор «…» не будет выписывать мне кучу таблеток? Я знаю, что отец попросил его увеличить мне дозу, не спросив меня, но мне от такого количества плохо. Меня тошнит. Но странных существ я больше не вижу. Пропал голос. Всё хорошо, вы можете меня уже выписать?       — Казутора, я поговорю с «…», но лечение мы не можем прекратить так быстро. Слишком резкое прекращение употребления большой дозы может вызвать ломку, — врач записал мои слова в блокнотик и упёрся своей рукой в подбородок. — Значит, больше тебя не беспокоит голос. Раньше ты говорил о том, что он шепчет тебе сюжеты для составления рассказов, а сейчас он снизил своё влияние на тебя?       — Думаю, что да, — я опускаю взгляд в пол, я вру, вру врачу только для того, чтобы меня перестали считать психом. Может, мне и нужна помощь, но не так, нет. Я устал уже пить непонятного рода лекарства.       — Меня и доктора «…» пугают твои результаты по некоторым опросникам и методикам. Последний проведённый нами тест показал, что у тебя проявились утомление и снижение работоспособности. Ты постоянно отвлекался, мотал головой, пытался втянуть «…» в беседу, реагировал абсолютно на любой раздражитель, а потом включал тот или иной предмет в свой рассказ. «…» передал мне, что ты абсолютно никак не отреагировал на его просьбу исправить получившиеся ошибки. Можешь сейчас это как-то прокомментировать? — врач с серёжкой в ухе снова взялся за блокнот.       — Нет, не хочу, можно мне уже уйти, если у вас закончились ко мне вопросы? — Я шкрябнул по столу ногой, продолжая буравить золотое украшение.       — Да, Казутора, у меня больше нет к тебе вопросов, но мне нужно обсудить кое-что с твоей мамой, — он отложил записи и повернулся к моей маме. Но вспомнив о чём-то ещё, ударил себя по лбу. — Забыл спросить, как твоя кисть?       — Нормально всё с ней, — я выплюнул эти слова врачу в лицо и от злости выплыл из кресла, откинув его назад.       — Казутора! — мама поднялась вслед за мной, но врач остановил её, прошептав что-то о том, что это нормальная реакция на раздражительную ситуацию и кресло — это минимум, который мог тут произойти.       Мне было плевать, насколько моё поведение могло задеть врача. Но вот маму… Кажется, дома меня ожидал надвигающийся скандал. Что я делаю? Наверное, просто не хочу, чтобы кто-то лез в мою душу. Мне нужно такое проявление обеспокоенности моей персоны от отца или матери, но никак от левого мужика в белом халате, что рассказывает мне о непонятной заученной херни, из которой половина слов остаётся неясной.       От вставшей в ком злости меня замутило.       И от незнания куда деть накопившиеся чувства, я пнул белоснежную стену, оставляя на ней красивый отпечаток в виде нескольких полосочек с точкой. Налюбовавшись своим произведением искусства, я достал из кармана мамин платок и вытер чёрные полосы. Логика в моём действии отсутствовала на ура. Во-первых, было огромной ошибкой портить чужое имущество, которое меня всё равно бы заставили потом отмывать, — но должен признать, что пинание стены вернуло меня в привычный ритм, жаль, что в программу психотерапии не входил подобный сброс агрессии, — а во-вторых, я использовал мамин платок. Мамин голубой платочек с бабочками, на котором помимо моей сопли тусовалась теперь и грязь.       Просто класс.       Молодец, Казутора, ты только что снова сделал невероятно ахуенную хуету, а потом по казуторовски её решил. Супер.       Я свернул бережно небо с бабочками и убрал в карман. На стене всё ещё красовалось грязное пятно, из которого, взявшись за ручки, выползали маленькие жирные тараканчики. Только этого мне не хватало. Тараканчики проползли ровным строем мимо пятна, покрутились над плинтусом и поползли ко мне. Доктор «…» что-то говорил о том, что если подобное будет происходить снова, то лучше дать картинке прикоснуться ко мне. Так я бы смог понять, что происходящее вокруг меня является лишь моим воображением. Уставившись в пятно, я развёл ноги по ширине плеч, руки решил расположить параллельно своим бокам, глаза решил оставить открытыми, чтобы в случае, если тараканы реальны, я бы смог быстро их смахнуть с себя. Ожидаемого шебуршения по мне или хотя бы по моим кроссовкам не произошло. Стоило мне только встать в стойку, как рой тараканов исчез. Во дела. Я ещё раз глянул на пятно, проведя по нему рукой. Нет, только грязь и никаких тараканообразных существ.       Пройдя дальше по узкому коридорчику, что связывал между собой два кабинета, я вошёл в комнатушку. Этот кабинет мне нравился намного больше. Тут было безумно спокойно, не было отвлекающих оранжевых обоев, непонятных картин, которые никак не сочетались с оранжевым фоном. В комнатушке царила атмосфера умиротворения, сюда хотелось приходить лишь для того, чтобы просто отдохнуть и спрятаться от суеты жизни. Голубые стены вызывали приятные и теплые ощущения, казалось, что на стенах была не краска, а заботливо украденное небо, которое расплескали по всей комнатке. Картины отсутствовали — психотерапевт на одном из сеансов объяснил мне, что картины обычно отвлекают всех от мыслей, поскольку сразу в голову закрадываются мысли о том, а почему картины висят в кабинете, может, это является ещё одним своеобразным тестом на проверку понимания или знания автора картины, её истории и так далее. И это действительно было так. В кабинете врача со странной серёжкой в ухе мне хотелось рассматривать произведения искусства, но никак не слушать и не вникать в его дурацкие вопросы. Мои мысли занимали лишь истории, которые возникали в качестве фильма, в котором придуманные герои блуждали по картине Шишкина и Савицкого. Куда интереснее было играть с медведями, наблюдая за тем, как встаёт солнце. Или история, в которой я, превративший в собаку, решаю засесть вместе с собаками Кассиуса Кулиджи и сыграть в покер.       Я громко засмеялся от подобного представления и, держась за угол шкафа, стал перебирать петляющими ногами вперёд. И, конечно же, умудрился случайно споткнуться об ногу доктора, который, спрятавшись за тонкий книжный шкаф, расслабленно вытянулся во весь рост. С боку что-то шелохнулось, и я услышал тяжёлый стук книги об пол. Привычный лавандовый маллет уплыл вниз за книгой и тут же вынырнул обратно. Крутя в руках справочник по основам патопсихологии, доктор сначала строго смерил меня взглядом, уцепившись за мои руки, которые я продолжал держать на животе, а затем приветливо улыбнулся, вероятно, узнав меня.       — О, здравствуй, Ханемия. У нас на сегодня запланирована сессия? — психотерапевт перекинул книгу из одной руки в другую, подошёл к стеллажу. Покопавшись между полками и найдя нужную букву, он присобачил книгу на законное место, и глянул на часы. — Как странно, я думал, что ты записан на завтра. Ну, присаживайся.       Доктор указал мне на стул с зелёной подушкой. Я кивнул ему в ответ и неуверенно прикоснулся пятой точкой мягкого края, психотерапевт последовал моему примеру и сел на низкий крутящийся стул прямо напротив меня. Пока он искал что-то на своём столе, я робко поглядывал на него. Доктор мне очень нравился внешне. Я действительно мог сказать о том, что он был одним из самых привлекательных людей, которых я когда-либо встречал в своей жизни. Довольно молодой специалист, вероятно, он был старше меня всего лет на двадцать с копейками, — узнать его настоящий возраст я стеснялся, — среднего роста, модная причёска лавандового цвета, которая безумно подчёркивала его такие же лавандовые и пронзительные глазами, в ухе у него блестела серёжка и сквозь халат были видны сильные плечи, вероятно, он занимался спортом. Стоп, сейчас его плечи были не так сильно заметно. Я помню, что доктор всегда ходил в довольно обтягивающем халате. Погодите минуту. Сейчас халат на нём явно был шире и больше, он буквально утопал в нём. Подобные оверсайз вещи натягивал на себя лишь его помощник. Они перепутали их? Я чуть-чуть скользнул по стулу вперёд, пытаясь найти на халате психотерапевта бейджик с его именем.       — Казутора, ты тут? — доктор наклонился ко мне, из-за чего его имя утонуло в халате. Он провёл рукой перед моим лицом.       — Я тут. А что вы читали? — попытки прочитать иероглифы оказались провальными, психотерапевт распахнул халат и бейджик перекатился назад.       — Небольшую книжку о том, как проводят патопсихологические исследования, — доктор улыбнулся мне и повернул голову в сторону книжного стеллажа. — С каких пор тебя вдруг заинтересовала подобная литература?       — Немного, расскажите, о чём вы успели прочитать, пока я… Извините, что я сбил вас, — я втянул в себя шею и передвинулся до середины зелёной сидушки.       — Ничего страшного, — психотерапевт легонько постучал мне по коленке, пытаясь меня успокоить. — Не думаю, что я должен тебе рассказывать обо всех этих тонкостях, но, наверное, за маленький экскурс в этапы построения патопсихологического исследования меня никто не лишит лицензии. — Доктор негромко хохотнул и провёл рукой по своему рту. — Существуют разные классификации по выделению этих этапов. Но всё же принято выделять около четырёх основных. Первый этап заключается в формировании клинической задачи. Для этого этапа необходимо провести беседу с людьми, которые окружают пациента, собрать необходимые письменные документы, в которых врачу необходимо будет указать о первичном состоянии пациента, о предположительном времяпрепровождении в больнице, о выборе методик и очерёдности их предоставления поступившему. Вообще, письменное согласие мы можем взять и у родственников в тех случаях, когда пациент находится в состоянии дееспособности или затяжной депрессии, а так же в тех случаях, если больной до этого совершал попытки преднамеренного лишения себя жизни. Второй этап это непосредственно связан с беседой с самим пациентом. Опять же, если его состояние позволяет провести этот психологический вербально-коммуникативный метод. Третий этап — экспериментальный. В него входит проведение выбранных методик, запись протокола и отслеживание состояния пациента. И четвёртый этап является заключительным. В ходе него происходит составление заключения. Туда мы обычно указываем определённые пункты: дату, паспортные данные, статус пациента, пришёл ли он сам или кто-то его привёл, указываем, как пациент реагирует на критику к ошибкам своего состояния, темп его деятельности, какой диагноз наблюдается, рекомендации и дальнейшие указания. Ну, это я совсем кратко тебе пересказал. Сам понимаешь, я много тебе чего не могу раскрыть, врачебная тайна.       — Вау, — я наигранно развёл руками, делая вид, что мне действительно интересна эта тема. — А в прошлый раз вы так и не рассказали о направлениях в нейропсихологии.       — Правда? — психотерапевт почесал затылок и склонил голову в бок. — Нуууу, направления могут разделяться в зависимости от самого объекта исследования. Есть детская нейропсихология в норме и при патологии, взрослая нейропсихология и геронто-нейропсихология, которая изучает нарушение психических процессов и состояний престарелых. Ещё направления можно разделить в зависимости от основной задачи. Сюда включают клиническую нейропсихологию, которая занимается изучением последствиями влияния того или иного патологического процесса на состояние психических функций, нейропсихологические синдромы, закономерные сочетания всех нарушений, которые возникают при том или ином поражении мозга. Затем идёт нейропсихологическая реабилитация. После постановки диагноза и определения нарушений в мозговой структуре, необходимо предоставление восстановления нарушенной функции и больного как личности. И поскольку теоретической основой для нейропсихологии является теория системной динамической локализации высших психических функций или ВПФ, то встаёт вопрос про основные положения и понятия. Если тебе так интересно, то ВПФ — это сложные системные образования, которые формируются при жизни. Высшие психические функции опосредованы по строению речью, а ещё они сознательны по способу осуществления и произвольны по способу управления. Мозг выступает в качестве материальной основы для психических процессов и используется Лурия для описания закономерной работы мозга при осуществлении целостной деятельности. Вообще, Лурия в своё время предложил структурно-функциональную модель для осуществления деятельности, выделив три основных блока нашего мозга. Ну, первый блок энергетический, он обеспечивает регуляцию активации мозга, тонуса и бодрствования. Второй блок отвечает за получение, переработку и хранение приходящей извне информации. И третий блок — блок программирования, регуляции и контроля сложных форм психической деятельности. Это если совсем краткий экскурс делать. Ой, что-то ты увёл меня не в ту степь. Я хотел бы предложить тебе пройти небольшой тест. Пиктограмму. Ничего сложного в ней нет, я просто буду диктовать тебе словосочетания, которые ты должен запомнить. И для того чтобы лучше запомнить, ты должен будешь изобразить на бумаге что-либо такое, что могло бы помочь тебе в дальнейшем воспроизвести слова, которые я тебе сейчас назову. Качество изображения и время выполнения роли не играет, можешь не спешить. Однако нельзя при зарисовке использовать записи в виде букв и цифр. Ты всё понял?       Я качнул головой в знак согласия, хотя на самом деле я практически не слушал инструкцию. Я был погружён в попытки рассмотреть заинтересовавший меня бейджик. Меня никак не покидало чувство того, что психотерапевта и его помощника в лице клинического психолога что-то связывает. Но что именно понять я не мог.       Доктор усадил меня за стол, дал мне несколько листков и коробку, в которой находился огромный выбор цветных ручек, карандашей, мелков и фломастеров. Столько канцтоваров было необходимо для того, чтобы потом по выбранному цвету определить психоэмоциональное состояние пациента, а в случаях проводимой проективной методики, узнать ещё об отношениях, в которых находится пациент со своими родными.       Определившись с цветом карандаша, я приготовился к выполнению задания. Я всегда брал только серый, мне нравился этот цвет. Потом мне психотерапевт объяснил, что серый на рисунке обозначал подавленное состояние и эмоциональную отгороженность, но даже зная об этой информации, я не мог упустить возможность в раскрашивании простым карандашом. Да, это не самый яркий и заметный цвет, но для меня он был идеальным. В сером цвете уживались два начала, две стороны жизни, переход от добра к злу и от зла к добру. Идеальный цвет для того, чтобы передать, что в этом мире всегда есть что-то среднее и нет одной правильной стороны, у нас у всех есть хорошие и плохие стороны. Только в моём случае преобладало всё плохое.       Я сжал карандаш в руке и сделал довольно агрессивную линию, которая отпечаталась на нескольких листах. Психотерапевт глянул на меня, но никак не отреагировал на произошедшее. Он кашлянул несколько раз, и во время очередного покашливания, я увидел на его шее рассосавшееся красное пятнышко. Картинка сразу же встала у меня в голове. Эти двое явно встречались друг с другом. От такого осознания я покраснел и решил, что больше не буду лезть в жизни к другим людям. Доктор, заметя моё покрасневшее лицо, отогнул воротник у своей рубашки, прикрывая засос, а затем стал диктовать мне словосочетания.       Я старался рисовать, как мог, конечно, я понимал, что не художник и вряд ли смогу изобразить Джоконду, но не хотелось упасть в грязь лицом. И приложив все усилия и опыт, которого на самом деле у меня не было, начал вырисовывать непонятные изображения. На некоторых словосочетаниях я тупил, мне приходилось подолгу сидеть над рисунком, потому что я не знал, что мне нарисовать на словах «счастье» и «любовь». Слова были неуютными и вызвали у меня лишь раздражение. Остальное далось мне с лёгкостью. Покончив с последним рисунком, психотерапевт попросил меня рассказать про нарисованное.       — Казутора, что ты изобразил для запоминания выражения «тяжёлая работа»? — Доктор проводит аккуратно ручкой по моим почеркушкам.       — Ну, я решил изобразить работу в качестве математической формулы, поскольку формулы несут в себе определённую ношу, помогают нам решить то или иное уравнение. Математические формулы выполняют определённую функцию. Функция при таком случае будет тяжёлой работой, — я улыбнулся, довольный своей работой. Доктор что-то записал к себе в блокнот, а потом указал на другой рисунок. — Это «справедливость». Изображена она у меня в качестве мясника и курицы. Мясник отрубает курице голову, тем самым обеспечивая себе ужин, а до этого курица находилась у него на ферме, росла и жила в своё удовольствие. Справедливо, что потом она отдала своё мясо за возможность существовать. «Разлука» — это китайские палочки, которые потянули в разные стороны. Дерево не выдержало давления и разорвалось пополам. И разлука сама по себе словно китайские палочки, поскольку давление исходит не от людей, которые разлучаются, а от каких-то внешних условий, факторов. Было единое целое, единое тело, а образовалось два, разлучаются две соседние части одного и того же тела. Ещё я хотел нарисовать разлуку в качестве сброшенного хвоста у ящерицы. Ну, типа, она сбрасывает свой хвост, разлучая себя со своей частью. Здорово я придумал, верно? «Дружба» — это прочный замок из камней, крепость, которая способна выдержать абсолютно любой снаряд, который в неё летит. А ещё дружба для меня представляется в виде длинной железной дороги. Мощным поездом, который не сходит со своего пути, даже если на рельсах будут препятствия в виде людей. Поезд проедет, прям по ним, намотает их кишки на свои мощные колеса. Дружба является крепкой и бесконечной дорогой по неизвестному миру. Над словом «счастье» мне пришлось посидеть довольно долго. Счастье — это паук, который смог поймать муху, которая часами кружила и раздражала своим жужжанием. Разве не счастье, когда муха успокоилась, раздражающий звук исчез и паук нашёл себе отличный ужин? Мне кажется, что это просто чудесно, все, кроме самого раздражающего объекта, рады и счастливы. «Надежда» — указательный палец, который показывает путь для решения проблемы. Куда покажет палец, туда надо двигаться, там будет что-то хорошее. А хорошее в свою очередь даёт надежду на то, что где-то там нас что-то окружает. «Любовь» на рисунке в виде спички. Свеча и спички любят друг друга, зажигают свет, рождают возможность людям найти выход из тёмного помещения. Момент соприкосновения холодной свечки и разгорячённой спички — акт любви. Когда спичка касается коробка, в котором она живёт, этот интимный момент просто-напросто исчезает. Между спичечным коробком и спичками не искренности, ласки и интимности, подобная связь насильственна, а такое мне не нравится. А вот эта точка, из которой в разные стороны улетают птицы — «обман». Птицы разлучаются друг с другом, отдаляются, «взрываются» из-за удушающих чувств. Полёт выступает в качестве реакции на обман.       Я оборвал свой рассказ на словосочетании «весёлая вечеринка», очень сильно устал. Эта методика заставила меня попотеть, ведь изначально я прослушал всю инструкцию и был не готов заниматься объяснением и расшифровкой своих рисунков. Мне не очень хотелось делиться своими мыслями и размышлениями по поводу тех или иных слов. Я показательно отвернулся от рисунка и уставился в пол, ожидая дальнейших инструкций по координированию действий. Психотерапевт записал мои последние слова в свой толстый блокнот, глянул на часы — двенадцать ноль-девять.       — Спасибо, Казутора, за ответы. Мне надо будет подумать над твоими рисунками. Кстати, ты не посещаешь художественную школу? У тебя явно талант к творчеству, — психотерапевт устало улыбнулся, но я знал, что именно эти его слова сотканы изо лжи, не умею я рисовать, а он вынужден делать вид, что ему не плевать на пациента. — Рисунки я оставлю себе. На следующую сессию зайди ко мне вместе с мамой, я бы хотел обсудить с ней пару моментов. До свидания, Ханемия Казутора, береги себя.       — До свидания, — я перехватил из его рук жёлтый листочек, на котором психотерапевт указал время и дату приёма.       Халат он снова застегнул на все пуговицы, и на бейджике я углядел инициалы клинического психолога. Теория снова подтвердилась. Я выдохнул с облегчением и поплёлся к маме, которая наверняка снова сидела около радиоприёмника и смотрела сквозь него. От этой картинки платок снова начал гореть, и мне захотелось курить.