Короли, королевы, изгои

       Когда Зазу вопит, что на землях прайда появляется чужак, Симба ожидает кого угодно, будь то свора львиц Зиры или внезапно решивший воскреснуть дядюшка Скар. Позволять себе мешкать он не может ни разу: ещё недавно ему доводится похоронить своего старшего львёнка, а у Налы в лапах к тому моменту двое детёнышей. Симба просто знает, что не может подвести ещё и их, потому бежит сломя голову навстречу опасности.        И меньше всего ожидает, что этим самым чужаком будет избитая до полусмерти гиена, покрытая шрамами и с трудом стоявшая на лапах.        Знакомая гиена. Та, чью коварную морду в тёмные времена его львицы всегда видят рядом со Скаром. Та, которая громче всех гонит его в день трагической гибели отца. Та, глаза которой он порой видит в кошмарных снах, будучи невинным ребёнком.        − Шензи… − едко цедит Симба сквозь клыки.        Но она не боится, что он нападёт на неё. Лишь вольно склоняет голову, пошатываясь на месте и боясь поднять взгляд. Симба приглядывается к не зажившим шрамам, оголяющим её плоть, к серой шерсти, что впитывает в себя не высохшую кровь, и на миг он даже хочет ужаснуться… Хочет поначалу, но тут же вспоминает, что это она помогает убить его отца, она помогает изгнать его из родных земель и она бежит быстрее всех ко львятам, коих Скар приказывает убить.        Шензи рвано выдыхает, услышав своё имя.        − М-мой сын… − раздаётся её сдавленный голос, и Симба не может понять поначалу, к чему это.        Не понимает, пока не опускает взгляд на её лапы, у которых беспомощно барахтается пятнистый комок.

***

       Нельзя сказать, что Симба готов рвать шкуру в надежде, что она выживет, − Рафики только почти горестно пожимает плечами, говорит, мол, долго с такими ранами не протянет − однако у Шензи на лапах годовалый детёныш. Детёныш, который в одиночку не протянет, а Симба, к сожалению для самого себя, слишком милосерден для того, чтобы позволить детям познать всю тяжесть родительских грехов. По крайней мере того львёнка, коего когда-то именовали наследником Скара, отобрать Симба так и не успевает, за что тому приходится расплачиваться.        − В-вы же не тронете его? − боязливо спрашивает Шензи, как только Нала куда-то уволакивает малыша.        − Всё зависит от тебя, − мёрзло чеканит король, высовываясь из темноты пещеры и медленно направляясь к ней. − У тебя есть время до звёзд.        − Чего хочет от меня король? − бесстрастно интересуется гиена, лениво дёрнув тяжелевшими, словно залитыми свинцом, веками.        − Правды, − рубиновые глаза Симбы стремглав загораются неистовым огнём. − Я хочу знать всю правду. Как ваша свора познакомилась со Скаром и зачем потакала его прихотям. Я хочу знать, из-за чего умер мой отец.        Шензи смотрит на него так, что понять её эмоций король никак не может: то ли жалость, то ли невозмутимость. Внезапно она подавляет смешок, горький-горький и короткий.        − Скар был нашей надеждой, − коротко произносит она, попытавшись пошевелить шеей, на которой всё ещё зияет глубокая рана. − Он был тем, кто давал нам повод жить дальше. Он обещал, что мы забудем о голоде, если поможем ему осуществить его планы.        − Так вы пошли на убийство ради того, чтобы набить себе желудки? − стремглав вспыхивает Симба.        − Мы пошли на убийство, чтобы жить, − мертвенно-спокойно отвечает Шензи. − Скар был очень молод, когда мы с ним только познакомились. Так молод, что тогда мы ещё не видели на нём его шрама. Лишь после того, как Ахади наградил его шрамом, он потребовал, чтобы его называли Скаром. И тогда он начал строить козни, а мы… мы помогали ему. Мы ведь хотели жить. Хотели получить то, чего нас лишили из-за преступлений наших предков.        Симба досадливо сжимает клыки и опускает голову. Пряди гривы прикрывают глаза, пока он, скрипя сердцем, глядит себе под лапы. Он хочет простить её за оплошность, понять всю ситуацию, но тут же вспоминает львёнка, который бежит прочь из этих земель под глумливый хохот гонявших его гиен, грозивших где-то там, что вернись он назад и они не оставят от него живого места. Симба очень хорошо помнит, что одной из этих гиен, самой громкой, была и Шензи.        − Как звали Вашего сына? − спрашивает вдруг гиена.        И король тут же поднимает на неё уничижительный взгляд.        − Это уже не твоё дело, − только и рявкает он. − Будь у тебя возможность, ты бы и его убила. Уж я-то знаю, что вы, гиены, не скупитесь пролить чью-то кровь.        Шензи опускает голову, скрывая её за лапами. Симба же, продолжая глядеть на неё, выдыхает.        − Что произошло с тобой? − всё так же апатично интересуется он. − И где остальные члены клана? Банзай? Эд?        − Это… − ухо гиены нервно дёргается, − очень долгая история.        − У нас ещё достаточно времени.        − Только что Вы сказали, что имя Вашего сына − не моё дело, но теперь спрашиваете о том, что случилось с моим кланом. Парадокс?        − От того, что я услышу, зависит жизнь уже твоего сына, − хмуро напоминает ей король, на что Шензи слышит угрозу. − Одной смерти достаточно. Не будем доводить дело до того, чтобы мы оба потеряли детей.        Шензи смотрит на него с минуту. Две. А потом, дрогнув, молвит:        − Вы знали, что Банзай хорошо поёт? − Симба вдруг странно смотрит на неё, явно не понимая, к чему ему это знание. − А Эд не так глуп, как поначалу казалось. Вот и я не знала, но смогла узнать, когда Скар был убит, а нас выгнали. Больше тридцати гиен моего клана сгорели заживо в пожаре, а двух Скар успел убить, когда мы на него напали. Мы вернулись на Кладбище Слонов. Вернулись туда, где всё и началось, только теперь ещё и с позорным клеймом. По крайней мере, хоть одна хорошая вещь приключилась с нами: парочка антилоп переметнулась на наши земли, подумав, что там безопаснее, чем в прайде.        − Значит, − задумчиво изрекает Симба, − ваша жизнь наладилась?        − Что ж, − на выдохе произносит Шензи. − Я не могу сказать, что жизнь кардинально улучшилась. Были в ней большие достоинства вроде прибавившейся пищи, да ведь не в этом вся суть нашего существования.        — Мой дядя дал вам то, что вы хотели? Дал еду? Кров?        — Поначалу, не спорю, у нас всё это было. Мы забыли о голоде, жили припеваючи, но потом наступила засуха, а Скар ничего не хотел предпринимать, хоть его просили об этом и львицы, и мой клан, и я даже я.        — Почему вы не устранили это? — вновь хмурится король. — Вам так нравилось выполнять его приказы, не получая ничего взамен?        — Нет, — Шензи грустно улыбается, но морщится, когда лапу охватывает судорогой. — Мы знали Вашего дядю так, как не знали его Вы, и потому очень жалели его и не могли сказать что-то против.        Лик Симбы искажается изумлением. Для него дядя — истинный узурпатор, стоит правде раскрыться, однако вопреки всему у него нет времени задуматься о том, что доводит того до братоубийства.        — Что с ним произошло?        Шензи выглядит так, будто изначально догадывается, что его заинтересует сей момент, и Симбе от её взгляда на душе лишь хуже.        — Вы ведь слышали про короля Ахади, верно? — начинает она свою историю, а король лишь фырчит, словно это глупейший вопрос за всё его существование.        — Он мой дед.        — Нет, можете поверить, родства между Вами и Ахади столько же, сколько и со мной, — квело качает головой Шензи, чем заставляет Симбу немало удивиться. — Вашего кровного деда и первого возлюбленного принцесса Уру звали Сахиджи*. «Верный». Казалось бы, что могло пойти не так, когда у любимого такое имя? Когда Уру и Сахиджи стали официальной королевской парой, то у них было всё хорошо, у них родилась двойня: Муфаса и Мвене*.        — Мвене?        — Имя Скара до получения шрама, — коротко поясняет Шензи. — У Муфасы с отцом отношения складывались не лучшим образом, чего нельзя было сказать о Мвене: он души в нём не чаял, из-за чего Уру порой шутливо ревновала младшего сына. Да вот только случилось несчастье в этой семье: король-то их не оправдал своё имя. Уру застала Вашего дедушку с другой львицей, с младшей дочерью правителя соседних земель, что уже была обручена с другим львом. Говорят, Уру была в ярости! Союз с соседним прайдом был расторгнут, а Уру лишила Сахиджи и королевского титула, и брака, а вместе с тем изгнала не без помощи своих сестёр по прайду.        Симба, думает гиена, потрясён до глубины души, словно вся его родословная идёт к чертям.        — Тогда кто такой Ахади и как он появился в нашей семье? Почему в королевском древе не запомнился никакой Сахиджи? — выпаливает он первое, что приходит на ум.        — Уру не рассказывала сыновьям о том, что натворил их отец, — откликается Шензи, а голос её звучит так… так… сочувствующе? — Она сказала, что он ушёл по своему желанию, не выдержав королевского бремени. Муфаса не ощутил тоски по отцу, а вот Мвене… боюсь, ему тяжело было пережить расставание с ним. Помню, он сам нам рассказывал, как ему не хватало его, а мы с Банзаем и Эдом пытались утешить малыша. Жаль было его, хороший малый был этот Скар, пока не испортился.        — А дальше? Что дальше?        — Проходило время. Уру была зла, боль от измены не затихала. Сыновьям её было почти четыре месяца к моменту, как на границе земель прайда появился чужак. Ваша бабушка думала, что он окажется опасен, потому пошла туда в сопровождении нескольких соплеменниц. Это оказалось лишним: чужак был ранен и был не опаснее мышки. Уру не решилась изгнать его, проявив жалость и попросив его выходить, а когда ей было позволено, то пошла проведать незнакомца. Он представился королеве как Ахади, — Шензи замечает, как дыхание собеседника останавливается. — Вскоре они полюбили друг друга. Муфаса был рад новому отцу, а вот Мвене… увы, он болезненно воспринял новость об отчиме и разочаровался в матери, которая, по его мнению, изменила Сахиджи.        Шензи разминает затёкшие лопатки, но те больно хрустят и ноют, заставив её ойкнуть.        — Мвене всячески дерзил своему новому отцу, — продолжает гиена. — Он не считался с ним, ни разу. Не было и секунды, чтобы они ладили, он сам так говорил нам. Он всячески пытался сказать матери, что Ахади лишний в их семье, и однажды, когда Мвене был почти взрослым львом, это зашло слишком далеко: Ахади, не выдержав его колкостей, ударил его. Этот удар оставил за собой шрам, и когда он понял, что натворил, Мвене обвинил его в нападении на члена королевской родни. Он заставил всех звать его Скаром, чтобы это имя было наказанием за провинность Ахади.        — А бабушка? Что она сделала?        — Ей было больно видеть этот шрам на своём сыне, но она понимала, что тот сам виноват, — та вдруг останавливается, разражаясь в каторжном кашле. Симба чувствует, как неистово бьётся сердце, и хочет помочь, но Шензи останавливает его. — Скар был полон ненависти, Ваше Величество. Он мечтал увидеться со своим родным отцом, который, как он думал, никогда в жизни не поступил бы с ним так. Уру не выдержала, рассказала ему, что натворил в своё время Сахиджи, но Скар не поверил. Думал, мама хочет настроить их против отца. Он прозвал её предательницей, а Ахади считался для него тем, кто разрушил их семью. Возможно, поэтому Скар так ликовал перед нами, когда на его отчима напала королевская кобра.        Симба кладёт лапу на грудь. Чувствуется, как за мехом сердце бьёт до боли сильно, выбивает из него весь воздух, а самому ему становится плохо.        Всё, во что он верит — ложь.        Ему хочется обвинить дядю, сказать, что он всё равно предатель, а потом думает о том, как пережил бы и сам подобную оказию, окажись он в ней.        Ведь Скар, как и Мвене, хотел только одного: встречи с кровным родителем, а не с чужаком, и неважно, что правда на тот момент для него ещё не всплыла наружу.        — Но это ещё не всё: Уру была беременна. Беременна от Ахади.        — Ч-что? — поначалу Симба не узнаёт своего голоса. Он еле звучит, будто он и не говорит вовсе. — Быть того не может! У отца был только один брат, и это Скар!        — Возможно, Вы были слишком малы, чтобы знать такие подробности, но помимо дяди у Вас была ещё и тётя. У Ахади и Уру родилась дочь. Зира.        Симба ощущает, как точка сдвигается с траектории и направляется в ад.        Он вдруг вспоминает её, искаженную гневом, прикрывавшую трёх львят и грозившую отомстить ему за смерть… кого? Про кого она там говорила? Неужто родного брата?        — Она… она…        — Часть Вашей семьи, — отвечает за него Шензи. — Скар не любил её, потому что та была зачата от льва, с которым, как он думал, его мать изменила его родному отцу. Уж не знаю, почему тогда Зира так тянулась к нему, но это заставило её перенять характер брата. Муфаса больше не смог ничего сделать, сестра его совершенно не слушала и не считала ровней себе. Как бы то ни было, а Зира — Ваша тётя, почти что родная.        — Я не хочу думать об этом, — резко прерывает её Симба. — Что случилось с тобой? Эти шрамы… откуда они? Где весь остальной клан?        — Это, Ваше Величество, результат встречи с Зирой, — Шензи ёжится, как от боли, а король думает, что ещё немного, и она заплачет от горя. — Она напала на наш клан, узнав, кто был виновен в смерти Скара. Она пригвоздила меня к земле, чтобы я видела, как её львицы убивают тех, кто остался от моего клана. И я видела. Видела, как моя племянница звала родителей, на которых уже напала одна львица. Видела собственными глазами, как разорвали Эда. Мы с Банзаем были единственными, кто выжил, но уж лучше бы мы умерли в тот день вместе с остальными. Зира слишком уж жестоко наказала нас за то, как мы обошлись с её братом.        — А детёныш?        — Наш с Банзаем сын, — гиена всхлипывает, когда терпеть воспоминания уже невмоготу. — Я помню, мы так ждали его рождения, а Банзай… он ходил на охоту, искал пищу, отдавал мне всё до последней крошки, но сам не смог пережить голод.        Симба чувствует: естество сжимается, когда Шензи скрывает лик за лапами, когда он слышит протяжные всхлипывания, и удивляется, что может сочувствовать гиене.        Шензи закрывает глаза.        Можно ведь представить, что ничего толком и не происходило, что нет в этой жизни ни Зиры, ни Скара, а рядом с ней — весь её клан.        Но ничего из этого не является правдой. Банзая, как и остальных, нет, а она сама на краю гибели.        Писк.        Шензи оборачивается, видя прижатого к ней детёныша, которого незаметно отошедший от неё Симба несёт к ней.        Детёныш смотрит на неё, и она понимает: он плохо знает, о чём идёт речь, что происходит и кто вообще этот лев, но хочет жить.        — Как зовут твоего сына? — спрашивает Симба, прерывая гробовое молчание.        — Акили, — вновь всхлипывает гиена, прижимая малыша ближе к себе настолько, насколько позволяют это сделать сломанные кости. — А как звали Вашего сына?        Симба опускает голову, исторгая тяжкий выдох.        — Мфуаси.        Шензи, глядя на него, пытается приглушить рыдания.        — Мне очень жаль.        — Куда попадают гиены после смерти? — неожиданно интересуется он, так, не в тему вовсе. — Вы становитесь звёздами?        — Быть звёздами душой, а материально — травой, удел львиный, — Шензи вновь грустно улыбается ему. — Мама моя говорила, что гиены становятся пылью, правда я не знаю, насколько то правда. Я бы хотела быть звездой больше, чем какой-то пылью.        Симба молчит.        Смотрит только, как свои последние мгновения гиена проводит наедине с детёнышем, и хочет верить, что сможет помочь последнему выжившему из её клана.        Даже если он лев, а она — гиена.

***

       Во время мглистой ночи Симба, свесив лапы на краю скалы, смотрит в небо. Тишину нарушает лишь сопение малыша Акили, пока король, оглядывая чёрный купол небосвода, видит, как во мгле загорается новая звезда. Ему отчего-то хочется верить, что это Шензи.