Короли, королевы, изгои

       Когда война заканчивается, то небеса разрываются протяжным рёвом, и не поймёшь, победный клич ли это, или же предки льют слёзы от увиденного. И туман по саванне льётся чугунным покрывалом, заставляя уткнуться в стеклянный мир точно таким же стеклянным взглядом. Ни разбить, ни пробить, ни выцарапать до трещин или мелко разбитых царапин, словно всё их мироздание — прозрачный непробиваемый купол. Иногда эта мысль пугает. Иногда — успокаивает. Думается им, так безопаснее.        Когда война заканчивается, король лев и матриарх гиена смотрят друг на друга так, будто одного взгляда достаточно, чтобы убить, покончить с дилеммой, но оба знают, что отныне они в равных положениях. Что сойдись они в битве — и вымрут оба, потому что нещадных потерь за спиной немало, а жить хочется всем. Потому, возможно, оба фырчат, прежде чем разойтись по своим сторонам. С тем, что остаётся от прайда. С тем, что остаётся от клана, потому как иначе не выходит. Потому как на войну приходят умирать.        Когда война заканчивается, то солнечный свет теряется в рыжине и золоте, блуждает по окроплённой багрянцем земле и рыщет в поисках самой себя в осевшей полутьме. Кто-то, глядя в небо, радуется: тучи над головой после войны кажутся лишней тяжестью на хрустких плечах, а им возвращаться домой и зализывать свои раны, а после этого успокаивать своих же, уверяя, что они всё ещё есть друг друга, а большего им не надо. И жалеть, что понимают они все это только тогда, когда историю пятнает прорва бесцельно павших на сухой траве воинов.        Когда война заканчивается, то в ноздри бьёт сырость. Так чувствуется дождь, так чувствуется мокрая трава и листья. Короли с небес плачут, матриархи — тоже, но восседающее солнце даёт понять: они торжествуют, глядя на утихомирившихся потомков. Потомки те, смотревшие на небеса с земель, точно бессмысленные цветастые точки издалека, хотят торжествовать точно так же, на пару с ними, но не могут. Лишь качают опущенной головой, думают, что это того не стоит, и выдыхают, а приевшееся певучее «Sisi ni Sawa» протяжно воет в голове похлеще некогда неистово бурлившей в венах крови.        Когда война заканчивается, матриарх смотрит на осиротевших гиенят и рассказывает им, как храбро боролись их родители в этой ожесточённой баталии. Говорит и клянётся, что клан их никогда не забудет, а те слышат в её словах твёрдо обещающее «я не позволю тому же произойти и с вами». Им хочется ей верить, а матриарх только улыбается, хотя за рёбрами в это время больно щемит и ноет от гнусного предположения, что её слова могут оказаться ложью, что последователь её, возможно, не сможет очнуться от витиеватых грёз и утонет в пролитой крови раньше, чем жизнь даст возможность всё осознать.        Когда война заканчивается, король встречает у скалы жену, дочь, прижимает к себе внуков и благодарит всех за то, что их война не забирает. За его плечами несколько убитых львиц, хотя ему кажется, что и без этой баталии в его жизни смертей чересчур много. Он уверяет, что всё прошло, но кого именно уверяет он в этом — не знает. Может их, может себя, а может и весь прайд разом, но ему хочется верить, что это конец битвы, а если нет — то они обойдутся без жертв.        Когда война заканчивается, один чужак смотрит на происходящее у скалы издалека, выдыхает от увиденного так громко-громко и обречённо, будто и сам теряет кого-то в этой войне. Может, и теряет, не физически только, да и думать об этом ему не хочется. Он только прикрывает глаза, надеется, что с ними всё будет в порядке, и скрывается в темноте обвисшей листвы да извилистых ветвей. Пожухлые листья падают на него, отбрасываю тени, а он, ступая по сухой почве, смотрит на небольшую нору вдали. В ней хватит место и на двоих, и на троих, но он и думать не думает об этом, когда слышит там сдавленный писк. И пугается.        Когда война заканчивается, чужак этот со всех лап стремится. Чует, недоброе что-то происходит, задыхается от испуга, а потому, опуская косматую макушку, поспешно просовывает её внутрь. Поле зрения тут же охватывает темнота норы.        — Джасири?        Когда война заканчивается, гиена, уставшая и потрёпанная, улыбается так изнурённо, что ему на миг становится не по себе. Она не бьётся на смерть со львами, она не хоронит своих родных после битвы. Она, так получается, никого не убивает. Она, что удивительно, даёт жизнь.        — Посмотри на него, Кион.        Когда война заканчивается, чужак опускает взгляд на голодно пищавшего детёныша. На маленького гиено-львёнка, крытого пятнами и слепо поднимающего голову на встречу солнечному свету.