Писанное пером и цветами

      Кто знал, что «Июль» вновь впадет в пост-зимнюю погоду, скрывшись в тумане и ветре. Весенние каникулы подходят к концу. Собственно, ничего интересного в городе не случилось: всё по-старому; только вот, учитель стал пропадать чаще. Если раньше историк был рядом, крутился волчком возле нашей компашки, то сейчас он как сквозь землю провалился. Немного непривычно то-ли от отсутствия родственной души, то-ли от резко навалившегося груза перемен в личной жизни, что никак не давил на плечи, а наоборот, радовал.       В воспоминаниях вертится вчерашняя ночь…       Горячее дыхание, нарушающие тишину полустоны и неразборчивые слова. Руки блуждают по телу, что уже стало принадлежать только одному человеку – мне, слегка сжимают тонкую талию…       Как только в мысли врезаются отрывки ночи, то меня сразу бросает в краску. В моих глазах Фёдор выглядит фактически беззащитным. Он скуп на комплименты, может быть язвительным, но внутри сразу же всё расцветает, только стоит ему показаться на горизонте или бросить на меня усталый взгляд. До одури привлекательное тело, хоть оно и почти всегда скрыто за свободной одеждой, фиалковые глаза, тихий голос… я нахожу абсолютно всё в нем красивым, манящим. Каждое осторожное, будто отточенное кукловодом движение, не может не привлечь к себе внимание. Наверное, кто-то считает юношескую любовь быстротечной, скоропортящимся плодом, что потом не оставляет после себя ничего приятного. По крайней мере, только с такими мнениями людей я сталкивался. Можно ли говорить о подобной любви как о чем-то низшем, что начинается страстно и быстро кончается. Как бы сказал мой учитель обществознания, люди как спички. Каким бы чудесным не был наш преподаватель сего приближенного к общему понятию морали урока, он скорее склонялся к необъятному дуализму, проводил параллели, нежели говорил что-то конкретное. В его понятии человек – свеча, что если сгорит, то её уже не поджечь. Он рассматривал на уроках «нравственности» рождение и смерть, сравнивал их, и, в заключении о Сергее Александровиче могу сказать только то, что он умен и, безусловно, может понятно объяснить непонятное.       Ветер нагнал новые тучи. Они напоминали неровные зубцы иттрия: серебристые, нависающие над городом, который будто облили жидкой керамикой. Прогноз погоды вещает о дожде, а так не хочется.       Закинув в рюкзак телефон, немного денег и пайту, я переоделся и пошел в библиотеку. Ну, а чего дома делать? На улице уже дул сильный восточный ветер, как раз мне навстречу. Пытаясь накинуть постоянно слетающий капюшон ветровки, я оставил эту затею. Небо суровое, будто вот-вот будет гроза. С каждой минутой ветер становился сильнее, бил по открытому горлу и рукам.       Здание библиотеки находилось в нескольких километрах от моего дома. Полчаса ходьбы под моросящим дождем и ветром. Открыв старую деревянную дверь, я почувствовал запах книг. Старые страницы пахли по-другому, отличались от запаха новых книг. Прикрыв за собой дверь, стал рассматривать помещение, в котором давно не был. Здесь ничего не изменилось, разве что, одна лампочка погасла. Желтоватый свет старой тяжелой люстры, которую держал не менее старый потолок, падал на стеллажи, но пронизывал тьму не полностью, оставляя в углах немного мрака. Уже подходя к стеллажу, что стал стенкой, я заметил быстрое движение позади себя, будто кто-то быстро прокрался. Я просто схожу с ума.       Взгляд метался от одной полки к другой, выискивая интересное название книги, но Р. Бредбэри вперемешку с Д. Донцовой – испытание для глаз. Опять такое чувство, будто кто-то прошел мимо, но я ничего не слышал. По спине прошел холодок, ноги напряглись.       − Привет, − из-за стеллажа показался учитель истории, − давно тут?       − А, здрасьте, − мне было жутко неловко. Голову будто водой из ведра облили воспоминания о первой встрече, − нет, а вы?       − Только пришел, − Сигма улыбнулся краешками губ. Учитель выглядел немного иначе, чем обычно. Я его никогда не видел в одежде темных тонов, а волосы никогда не были собраны в низкий хвост. Заметив, что я его рассматриваю, историк подошел ближе ко мне и его глаза быстро заметались по корешкам книг, где написаны название и автор, − мечешься между Бредбэри и Донцовой? – кажется, я понял, что значит «улыбаться глазами» на примере преподавателя.       − Да… знаете, очень сложно, − я усмехнулся, − я не знаю, что взять.       − Прочти «451 градус по Фаренгейту», думаю, тебе понравится, − Сигма достал небольшую книжку, скромно спрятавшуюся в углу полки.       − Хорошо. Кстати, вы чудесно выглядите!       − Смущаешь, − усмехнулся преподаватель, слегка качнувшись и уперевшись рукой в стеллаж.       − Что случилось? Вам плохо? – мне стало беспокойно, ведь я и раньше замечал, что у учителя иногда бывают такие выпады, но впервые увидел это настолько близко.       − Всё хорошо, − вновь встав в прежнее положение, Сигма взял ещё одну книгу для себя и пошел к столу.       Чтение давалось легко, я быстро погружался в смысл повести, а тем временем гроза усиливалась. Учитель сидел рядом и зачитывался… Донцовой? Ладно. Взгляд быстро перемещался с одной строчки на другую. Было тихо, пока в окно не ударила огромная деревянная ветка сосны. На улице дул сильнейший ветер, теребящий сорванные с досок объявления, неплотно приклеенные бумажки, и слабые полусухие ветки. Дождь бил по вымощенной плиткой дорожке, а когда ветер менял свое направление, то по стеклу.       Учитель прикрыл глаза и тихо вздохнул. Он замялся и пытался подобрать правильные слова. Наконец, Сигма начал говорить:       − Я уезжаю. Далеко и надолго.       − Куда? – я был удивлен такими словами, крайне не хотелось терять приятного собеседника и друга. Я относился к нему, как к своему товарищу, видел в нем в первую очередь родственную душу, а потом учителя.       − Далеко. Не думаю, что тебе обязательно об этом знать, − молодой человек грустно улыбнулся, − сегодня ночью я еду в Кафу и сажусь на поезд. Мне, правда, было приятно познакомиться с тобой, я рад, что ты появился в моей жизни, − внутри всё сжалось то-ли от моей беспомощности, то-ли от осознания, что я вряд-ли смогу пообщаться с Сигмой. Хотелось удержать учителя на большее время, но, увы, это невозможно. Косо улыбнувшись, я, наконец, посмотрел ему в глаза, шепнув тихое «удачи», вновь опуская взгляд на стол. – Ты расстроен?       − Да.       − Прости, просто…у меня дела есть, − учитель не спускал с губ грустную улыбку и приобнял меня за плечо, − может быть, я ещё приеду.       − Хорошо. Тогда до свидания? – я еле сдерживал слезы.       − Пока, Коленька, − преподаватель вышел из библиотеки и открыл сиренево-белый зонт. Кажется, я не забуду этот день.       Я проснулся от легкого толчка в плечо.       − Чего разлегся тут? Шуруй домой, тебе уже бабушка два раза звонила и какой-то «любимый», − старая уборщица слегка трясла меня за плечо. В воздухе витал запах. Ирисы. Обычно ими пахло от учителя. Я вспомнил произошедшее пару часов назад и сглотнул горький ком в горле. Дождь кончился, на улице бархатные сумерки.       − Простите, − я вышел с библиотеки, так и не дочитав книгу. На душе тяжко и тошно.       Облака опахалом окидывали своей мазней небо, как на картине, писанной маслом. Сегодня произошло событие, которые немного изменило мою жизнь. Но я не хочу ничего менять. Сиреневые, розовые разводы облаков, будто оставленные неосторожными мазками кисти, скрывали севшее солнце. Я шел домой не той дорогой, которой приходил. Я шел дорогой, что проходила мимо дома учителя. В окне небольшого домика, выкрашенного в лиловый цвет горел мутный желтоватый свет, а его фигура, скрытая за прозрачным тюль медленно плавала из стороны в сторону, собирая вещи. Я прошел мимо дома как в тумане и каким-то образом вышел на дорогу к дому Вани. Ну, пойду к нему….       Дома как всегда полумрак. Меня встретил освежитель для воздуха с громким «ПЩЩЩ» и я чуть не выплюнул остатки нервной системы. Ваня вышел из комнаты в помятом состоянии, с синяками под глазами и гнездом на голове. Очевидно, я его разбудил.       − Ты как? – на бледной шее друга виднелись несколько засосов. Кажется, я догадываюсь от кого.       − Пойдет. Пошли на кухню, − парень прошел к холодильнику и достал оттуда колбасу. Стал аккуратно делать бутерброды.       − Так, что случилось? – Гончаров выглядел слишком помятым. Более помятым, чем обычно.       − Я не спал сутки и выдул банку энергетика. Подрался с какими-то наркоманами, а ещё меня полоснули по виску и там рана, − кажется, перебинтованная часть головы всё объясняет. Должен отметить, перебинтована очень умело, этот прием, должно быть, называется «шапка Гиппократа».       − Ты где шастал?       − Да с Саньком ходили туда-сюда, да на автомаму загремели, а там наркоманы. – Ваня рассказывал все так спокойно, что я аж удивился. А где вся драматичность?       − Ясно все с вами, − я отпил чая, что успел сделать по приходу на кухню.       − А ты где был?       − В библиотеке. Там с учителем виделся, − я чуть опять не заныл. Как дитё, ей богу, − он уехал из города.       − Ясно. Мы никогда не были особо близки, но вижу, тебе трудно это дается, − парень сунул мне под нос бутерброд, − ешь, печаль пропадет.       Я съел бутерброд. Домой не хотелось. Хотелось только лечь спать, что я собственно и сделал.

***

      С уезда учителя прошел месяц. Нам опять вернули нашу историчку, что видела возрождение вселенной и знала, когда Петр 1 пукнул. Всё было крайне скучно, а интересное ведение уроков уехало вместе с Сигмой. Я даже не спросил, куда он уехал. Следующее общество, а потом домой! Радует, что началась майовка и теперь можно сидеть дома десять дней.       Я и Гончаров благополучно съебались отпросились с обществознания, только прознав про плохое настроение Есенина. Наш учитель при плохом настроении мог поругаться со всем классом и потом взять взятку пивом, что пришлось бы не на руку всем одноклассникам. Федя и Саша вообще не пришли в школу, сказали, что позже будут у меня дома. На улице светло. Окончательно покрывшиеся зеленью деревья пропускали через себя лучи теплого солнца, формируя на побитой временем и тракторами дороге паутинки. Рюкзак качается из стороны в сторону, а запах весны щекочет нос. Тополь начинает цвести.       Я улыбался. Можно сказать, без причины. Мне было просто приятно идти домой по хорошей погоде, рядом шел Ваня, что рассказывал какую-то историю, связанную с украденным из ларька хлебом. Заметив, что единственный слушатель, то бишь, я отвлекаюсь от истории, он усмехнулся:       − Ты че лыбишься? – Ваня закинул руку мне на плечо, − небось, голого Федю представляешь, − а он знает, на что надавить.       − Я не такой извращенец, как ты, − я улыбнулся. В серых глазах напротив       отразилось немое удивление, быстро застревающее где-то на языке, вырвавшись только тихим «что?».       − Я-то знаю, про все твои фантазии. Ты рассказывал о… − я не успел закончить предложение, ведь небольшая ладонь закрыла мой рот, а длинные пальцы обхватили щеки, больно сдавливая.       − Тихо.       Хм, я тоже знаю, на что давить. За поворотом показался мой дом. Виноградные лозы переплетались с бирюзовым забором. Войдя во двор, застал бабушку, что пила чай со своей подругой. В доме пахнет блинами, а на кухне слышно шебуршание. Пройдя к источнику звука, увидел Сашу и Федю, что жарили блинчики. Время близилось к трем часам, а блинов на тарелке становилось все больше. Гости не заметили нашего прихода, потому я и Ваня проскользнули в мою комнату, скидывая там рюкзаки.       − Пойдем им помогать?       − Даже не знаю, − Гончаров устало вздохнул: на улице жарко и мы устали за полчаса пути до дома.       − Пошли, − потянул его на себя, закидывая на спину.       На первом этаже по-прежнему орудовали друзья, потому мы пошли туда, в надежде, что нас не заставят помогать им.       − Давайте погуляем, когда освободимся, − Федя редко предлагал что-то подобное, обычно просто соглашаясь со всеми.       − Ну, го, − Пушкин плюхнулся на стул, вытягиваясь как по струнке. Должен отметить, Саша действительно сильно похудел. Он худее, чем был месяц назад. Точно, он же ещё неделю жил с Ваней, поэтому так вышло (с Ваней особо не разъешься, скорее будешь в голодных обмороках).       − Предлагаю угнать у моего соседа Жигули, − Ваня сел рядом с Сашей. − Этот козел вчера запустил ко мне во двор собаку, якобы из-за того, что я каждый раз «на разной машине приезжаю» и «всяких пидоров домой вожу». – Друг немного замялся, − хотя он просто Сашу давно не видел и считает, что разные периоды его жизни делают из него другого человека, − Гончаров цыкнул и недовольно скривил рот, − я вызывал полицию, но они не приехали, плюнув мне, что когда будут трупы, то позвонить им. В итоге этот черт звякнул моим родителям, что я шлюх с длинными косами домой вожу, но они ответили ему, что это мои друзья, и он отстал.       − А вот про шлюху лишнее было, - я скинул косу с плеча на спину.       − Ужасный человек, − Достоевский закончил жарить блины, − идем?       Мы вышли на поляны, что возле моего дома. Солнце светило столь же ярко, пуская матовый блеск по листьям зеленых деревьев. Вдали только горы. Мы шли по направлению на запад, потому солнце светило прямо в глаза. Фёдор взял меня за руку, переплетая наши пальцы, а я лишь слегка покраснел в ответ на его действия. Дома отбрасывали широкие тени, которых мы старались держаться, чтобы не выйти на надоедливое солнце. Должен сказать, было не так жарко, как днём, потому идти легче, а приятный майский ветерок ласкает кожу. Нет той густой духоты, что не давала вздохнуть свежего воздуха.       Конец улицы, на которой нет асфальта, только глинистая дорога, вывел нас к небольшой поляне, на которой лежали плиты. Это конец маленького района «поле чудес» и начало леса, что гордо подступает к низкой траве. Тут последние домики ещё строятся, людей почти нет, а посреди сего мероприятия лежали старые плиты, очевидно – бывшие куски стен, учитывая наличие на их неровной поверхности, ванной плитки. Они были сложены друг на друга, последняя отступала от земли на пару метров. Сев на одну из них, я осмотрел пейзаж: высокая гора, скрывающая за мантией леса древний монастырь. Здесь невероятно красиво, дух захватывает только от одного взгляда в сторону зарослей. Небо, будто осколок кианита, разбросало свои верха над нашими головами. Солнце глядело цимофановым глазом и слегка припекало голову. Новый порыв ветра принес и старые ощущения. Это тот самый запах свободы. Ни с чем несравнимый, он ускользает с первым лучом рассвета и последним осенним заходом солнца, забирая с собой тепло и это щебечущее чувство. Я улыбнулся своим мыслям и вспомнил учителя. Как он относился ко мне, как осторожно разговаривал, чтобы как-то не обидеть неосторожным словом.       Ваня слегка дернул меня за плечо, указывая на летящего высоко в небе ястреба. Кажется, я никогда не забуду эту весну. Если я уеду, то буду помнить «Июль» и постараюсь вернуться сюда.       − Пошли в лес? – Пушкин спрыгнул с плит и направился в сторону темно-зеленых деревьев.       − А пошли, − я спрыгнул вслед за ним, и мы побежали от Феди и Вани. Низкая трава слегка щекотала лодыжки и была едва выше моих кед.       − Эй, подождите! – Гончаров догонял нас, но мы были быстрее. Он так же отчаянно догонял свои умные мысли, но они тоже быстрее. Федя лениво плелся где-то позади и наблюдал за всей картиной, пуская тихие смешки.       Мы перебежали через поляну вниз – к речке и плюхнулись в траву. Кажется, это завершение моих глупых мыслей и бессмысленной философии. Может, когда-нибудь я расскажу другим людям про такой непримечательный городок, как «Июль», поведав о его легендах и байках, буду повествовать о его неповторимости.       Это только начало моей истории, что вряд-ли будет перенесена на бумагу, или заснята на пленку. Но если чье-то перо коснется старой бумаги и начнет выводить буквы, то пергамент сразу пропахнет цветами, что принесет восточный ветер вместе с запахом свободы.