Слепота

      Утром Су Хёк проснулся сам, без глашатая с визгливым колокольчиком. У его кровати уже стоял слуга, громко поздоровавшийся с Шином сразу, как только заметил пробуждение господина министра. Су Хёк просил будить его в одно и то же время, раннее, без отлагательств и опозданий, чтобы не выходить из рабочего ритма.       Утро Су Хёка пахло цветами и заварными пирожными. Это Вольфганг оставил любовнику подарок на трюмо, и приятный вкусный аромат с раннего утра успел распространиться по всей комнате. Прошлое утро пахло конфетами и ореховой пастой, позапрошлое – карамелью и сливками. Король не переставал баловать Су Хёка и поддерживать его. Он оставлял ему записки, которые просил собирать в одну кучку под матрасом или в наволочке, чтобы потом, когда заново обретёт зрение, прочитал бы всё и умилился. Вольфганг искренне верил в это, а Шин… он просто не хотел обижать короля недоверием и складывал все записочки в верхний ящичек трюмо, который машинально открывал ощупью и складывал к другим шуршащим хрустящим бумажкам. Он не знал дословно, что в них было написано, но приблизительно угадывал содержание, и это было очень приятно. На самом деле кроме слов любви в этих записочках Вольфганг вёл своего рода дневник, в котором считал дни слепоты и хвалил Су Хёка за то, как он стойко и решительно переживал их. Король верил, что после они вместе умилятся этому.       По-настоящему любимым и безопасным местом во дворце Шин считал королевскую библиотеку. Он с детства ходил вдоль стеллажей и с закрытыми глазами мог найти любую книгу, помня каждую ступеньку, каждую скрипучую половицу, каждый дверной проём и расположение стеллажей. Су Хёк чувствовал себя здесь очень свободно. Он кончиками пальцев водил по корешкам книг на полке, помогая себе ориентироваться, где закончился один стеллаж и начался другой. Шин ходил без помощи прислуги и личного помощника, зная точно, сколько шагов от его любимого кресла до архива, от стеллажа до окна, знал глубину подоконников высоту полок, в какой последовательности на них стоят книги, как расположены документы по алфавиту и в каких стопочках какой приказ за какой год. Это было сродни мышечной памяти, которая становилась Су Хёку вторыми глазами.       В детстве Шину казалось, что библиотека была гигантской, необъятной и бескрайней, такой, что её за всю жизнь нельзя будет обойти, и так было до тех пор, пока Су Хёк не подрос, не научился читать и не перебрал все книги, которые находились на этих полках. Из каких-то он выхватывал пару абзацев, какие-то проглатывал целиком, и по мере того как любознательный прожорливый ум поглощал тексты, пространство библиотеки становилось меньше, уютнее, знакомей. Оно сжималось в точку. Ослепнув, Су Хёк снова почувствовал себя маленьким ребёнком в гигантской зале, но только ноги сами несли его и руки безошибочно тянулись к нужным местам.       Шин сидел за письменным столом, зарисовывая небрежно какие-то стрелочки и фигуры, и слушал доклад одного из послов, недавно вернувшегося с южных земель Голденлеонарда. Посыльный тогда ещё удивился, как совершенно слепой господин министр безошибочно и чётко окунает железное перо в чернильницу, не проронив ни капли на стол и не промахнувшись ни разу мимо баночки, как безошибочно достаёт печати из внутреннего ящика стола, закрытого на ключ, как прокатывает их штемпельной краской и ставит точно в нужном месте листа. Почерк и линия письма при этом были совершенно покосившиеся, едва читаемые, то сужающиеся, то расширяющиеся, они плясали от строки к строке.       С проектом приказа закончили к обеду. Шин приказал накрыть перекус прямо в библиотеке, не желая спускаться и подниматься по лестнице в серебряную столовую, идя под руку со слугой, спотыкаясь и боязливо цепляясь за перила. В библиотеке Су Хёку было очень спокойно.       Шин отозвал прислугу, устав от постоянных говорков и шёпота, но в тишине долго просидеть не смог. Он за раз съел целую вазочку чищенных яблок, уминая одну дольку за другой, а когда не нащупал в чашечке последний фрукт, отдёрнул руку и сделал вид, будто и не искал там ничего вовсе, потому что, он думал, это выглядело нелепо или смешно.       Су Хёк подошёл к окну и нащупал дверцу рамы, пытаясь понять механизм работы интуитивно и лязгая щеколдой из стороны в сторону. После Шин приказал служанке подойти и впустить в комнату воздуха, но Су Хёку так понравился паяный витраж наощупь, что мужчина не мог оторвать от него ладоней. Прохладные гладкие стёклышки, все чуть-чуть разные по размеру и текстуре, объёмные дорожки-бугорки швов, строгими плавными линиями смыкавшиеся друг с другом. Пока Шин лапал стекло, оставляя повсюду пальчики, служанка стояла между стеллажей и ждала, пока господин министр сделает шаг в сторону, чтобы около подоконника не столкнуться с ним и не испугать.       Тишайший шорох, и Су Хёк почувствовал со спины прикосновение и взвизгнул. Это Вольфганг подошёл сзади, не предупредив о своём присутствии, и осторожно положил ладони Шину на бока, притягивая любовника на себя и притираясь к нему со спины. Для стражи и слуг это было совершенно обычное зрелище.       Шин испуганно вздрогнул, чувствуя около эротический подтекст, и, выкрутившись в чужих руках, с силой пихнул Вольфганга локтем в живот, предпринимая неловкую попытку бегства. Со стороны это выглядело очень неуклюже. Су Хёк, перебираю руками в воздухе, стал ощупывать мебель и идти в сторону, предполагающую выход, но мужской бас, выкрикнувший: «Ваше величество!» молниеносностей остановил Шина.       Металлический грохот.       - Сир? Сир?! Это вы? – не находил себе место Су Хёк, страшно перепугавшись. У него сердце колотило от испуга, дыхание стало прерывистым. Он искал короля руками, водя ладонями во воздуху и шажками пододвигаясь к любовнику, тихо кряхтящему и оправляющемуся от удара.       Вместо мягкого кашемирового облачения Шин натолкнулся на холодные латы и стал пальцами водить по рельефу гравировки на них.       - Всё нормально, мужики, расходимся, - совсем близко услышал Су Хёк голос Вольфганга и молниеносно повернул голову на звук.       - Простите ради Бога, Ваше сиятельство! Я вас не заметил, клянусь, - Шин протянул руку к королю, но снова столкнулся с латами. На этот раз это было чьё-то предплечье.       Су Хёк запаниковал, но в следующий же момент он ощутил чужие ладони на своих плечах и окунулся в утешающие объятия любовника. Металлический монотонный лязг лат отдалялся с каждой секундой – это трое стражников, подлетевших к королю и министру, терялись в глубине шкафов.       - Я… Ваше величество… я… - пытался объясниться Шин, но Вольфганг тихо сказал: «прости меня», прижимая к себе крепче и поглаживая худые плечи, острые лопатки, сутулую спину, и Су Хёк расслабленно выдохнул.       Крепкая грудь, мощные широкие плечи и сильные руки успокоительно действовали на господина министра.       - Мы одни? – спросил Шин шёпотом, и Вольфганг тут же это подтвердил.       Су Хёк разомкнул губы, водя носом любовнику по щеке, и король ответил на его просьбу поцелуем, придерживая затылок одной рукой, а другой прижимая к себе за поясницу. Шин вошёл в азарт, вцепившись Вольфгангу в тяжёлое металлическое колье и всего себя отдавая сосредоточенному медленному поцелую, очень нежному и мокрому.       Бекон. Сегодня в полдник Его Королевское Величество изволил кушать жареный бекон и, очень вероятно, запивал его приторно-сладким чаем.       - Я принёс тебе вкусное. Присядь пока, - разомкнув поцелуй, сказал Вольфганг и стал переводить дыхание. Дрожащие прижмуренные веки Су Хёка, скрывавшие характерное для слепых людей косоглазие и западение зрачка, выглядели умилительно и жалостно одновременно.       Король подал любовнику руку и подвёл его к креслу, строго взглянув в этот момент на служанку, взволнованную и вытянувшуюся от напряжения и страха, как струна. Все слуги во дворце с недавнего времени стали носить колокольчики, за что Рендольф, злословя, прозвал их стадом коров, а не придворными девушками. Служанкам было приказано надевать туфельки с каблуком-рюмкой, так чтобы по звонкому цоканию обуви Су Хёк мог определять расположение людей вокруг себя и не сталкиваться с ними неожиданно, женщины носили гремящие колокольчики вшитыми в складки подъюбника, выдающие каждое их движение, мужчины носили обувь на скрипучей резиновой подошве и браслеты с бубенцами. Словом, всё было адаптировано для удобства Су Хёка.       Вольфганг приложил указательный палец к губам, строго давая понять служанке, что один неловкий шорох – и ей несдобровать. Если бы Шин узнал о присутствии чужого человека в минуты их мимолётного интима, у него бы сердце ухнулось в живот от стыда и страха.       - А что там такое вкусное? – спросил Су Хёк неусидчиво, стараясь уловить хоть ползвука действий Вольфганга, но король был бесшумным и ловким, как вор, и периодически это обескураживало Шина.       Вольфганг протянул небольшую аккуратную корзиночку на ладони, поднося руку почти к самому подбородку Су Хёка и ребром мизинца дотрагиваясь Шину до лица, чтобы он понял расстояние.       Шин шумно понюхал клубнику, облитую шоколадом, и поддел носом песочный коржик. Су Хёк открыл рот и губами подцепил ягодную тарталетку, неловко коснувшись ладони Вольфганга мокреньким языком и ужасно этого засмущавшись. Шин тут же приложил ладонь к губам, как бы скрывая их от глаз, раскусил ягоду и облизнулся. Вольфганг сжал ладонь в кулак и разжал, умиляясь. Его сразу вспомнились мягкие лошадиные губы Аарона, аккуратно собирающие сахарок или морковку, которой король часто баловал своего любимца.       «Хороший мальчик», - хотел было сказать Вольфганг и погладить Су Хёка по шее и плечам, как если бы гладил холку и гриву коню, но вовремя подумал, что такое сравнение обидит мнительного и уязвимого любовника.       - Спасибо, Ваше величество. Как прошло совещание? – спросил Шин и тут же почувствовал ладонь Вольфганга у своего подбородка заново. На этот раз на самых кончиках пальцев лежало что-то шоколадное и подтаявшее. Су Хёк осторожно подобрал конфету губами и раскусил её во рту. На языке ощутилась вязкая сахарная помадка.       Хлопок сквозь монолог Вольфганга.       - Сир, ну не об мантию же! – воскликнул Шин, без зрительного контакта понимая, что король, не избавившийся до конца от дурных привычек, обтёр липкую руку прямо о кашемировую мантию, пряча шоколадное пятно под коленом.       Смешок.       - То есть проваленная крыша элеватора тебя совершенно не беспокоит? – Вольфганг съел одну из конфет сам, и с причмокиванием облизнул указательный палец. После этого Шин слизывал шоколад с его рук менее охотно.       - Пусть перекроют крышу. На юге до сих пор используют солому и глину для строительства, систему очистки и хранения зерна давно пора модернизировать. Но у казны сейчас нет для этого средств, - Су Хёк съел последнюю конфету и отрицательно мотнул головой, давая понять, что наелся. Вольфганг со свойственной себе внезапностью чмокнул его в щёку, и Шин приложил ладонь к лицу, улыбаясь.       Су Хёк потянулся к чашечке, стоящей по левую руку, но на нашёл её там. Ощупью натолкнувшись на вазочку с яблоками, Шин взял последнюю дольку, положил её себе на ладонь и вытянул руку в сторону, где, он предполагал, сидел Вольфганг.       - Спасибо, - сказал король и подобрал губами кусочек яблока. Тихий хруст – это Вольфганг раскусил дольку. Следом король поцеловал Су Хёка в раскрытую ладонь, и Шин тут же прижал руку к груди, застенчиво отдёргивая её от любовника.       Господин министр был категорически против любого интима в королевской библиотеке.       На следующей неделе вернулась команда из Диперсии, но необходимый экстракт не вернул Су Хёку зрения. Обречённо смирившемуся Шину от этого «лечения» становилось только хуже. И от чтецов и заклинателей толку никакого не было. Вольфганг каждый раз вселял Шину надежду вернуть зрение, и постоянно это заканчивалось одним и тем же.       - Вы слишком щедро вознаградили этих шарлатанов, Ваше величество, - заметил Шин тем же вечером, искренне расстроившись очередной неудаче. Каждое безрезультатное вмешательство очень удручало его.       - Лорд Сиз сказал, можно заменить некоторые ингредиенты и попробовать сварить магические капли… я распоряжусь…       - Позже об этом, - отмахнулся Су Хёк пренебрежительно. Он встал с кресла и без чужой помощи пошёл куда-то к окну, рядом с которым стоял Вольфганг, но король тут же взял любовника под руки и не дал ему ступить и шага.       - Куда ты? – Вольфганг утешающе пригладил предплечье Шина ладонью. Су Хёк хотел отстраниться от поддерживающих прикосновений и самостоятельно отойти куда-то, но, задев плечом шеи любовника, насторожился. Шин вдруг замер и стал обеими руками трогать королю кадык, скулы, щёки, переминая кожу между пальцев и настырно её ощупывая. Чувствительные подушечки пальцев касались мягкой недлинной щетины, уже переросшей этап «колючки» и ставшей полноценным волосом.       Тогда Су Хёк похолодел. Король около месяца не жил во дворце, отправившись на осмотр западных земель, и за это время решил отпустить бороду.       - Побрейтесь, сир! Это несерьёзно, - заметил Шин строго и поправил сползшие на переносицу очки, как если бы они качественно улучшали бы ему обзор. Су Хёк открыл слепые глаза, зрачки в которых разъехались в разные стороны, а серая радужка оплыла, и Вольфганг тяжело вздохнул.       - Тебе не нравится бородка? А я думаю, что я с ней какой-то прям мужественный… - сказал король задумчиво, но по строгому выражению лица Су Хёка понял, что любовник категорически не принял этот новый образ.       - Вы – молодой мужчина, по этикету вы ещё должны обривать шею и щёки. Подумайте ещё над тем, что гладкость вашего подбородка свидетельствует о военной выправке, строгости и аккуратизме. А в высших кругах общества…       - Скажи прямо, ты не хочешь целовать меня с колючками на лице, - перебил его Вольфганг и по-дружески потрепал по плечу.       Шин тяжело вздохнул. Король сказал это прямо в присутствии охраны и стражи.       - Если вы считаете моё мнение достаточным аргументом, то и это, сир, - Су Хёк сложил на груди руки и, насупившись, отвернулся.       - Ладно-ладно, я тебя услышал…       Но дело было не в «новом стиле» или эстетических предпочтениях Шина. Оказавшись в своей постели и отпустив слугу, Су Хёк обессиленно лёг на спину, завернувшись в одеяло, как в кокон, и подтягивая колени к груди. Его трясло, как от озноба, но в комнате было тепло.       На самом деле он боялся, что внешность Вольфганга изменится настолько, что он больше не сможет визуализировать её, нарисовать по памяти, додумать по словесным описаниям или тактильным ощущениям. Су Хёк попробовал представить Вольфганга с короткой густой бородой, с жидкой бородкой, с длинными волосами, с короткими, с усами под носом и без них, и всё получалось как-то неправдоподобно. Изменись что-то во внешности короля хоть на пуговку, и Шин не сможет узнать, как он теперь выглядит.       Су Хёк ворочался и мучительно пытался вспомнить, во что Вольфганг был одет в последний раз, когда Шин ещё имел зрение, и никак не мог воссоздать тот момент в памяти. Шин испугался, что с годами вовсе забудет внешность Вольфганга, она станет для него размытым золотисто-жёлтым силуэтом, что от него останется только голос, запах богатых тканей и эфирных масел, останется силуэт и обрывистые бессвязные картинки, ничего самобытного. Такая перспектива ужасно удручала Су Хёка.       Шин не мог остановиться и накручивал себя, навязчиво думая, что не увидит никогда больше Вольфганга, не сможет понять и оценить, как выглядят его дети, как хороша его жена. Шин и себе уродливую безродную бабу надумал в партнерши! Он будет слепым и никогда не узнает, что она страшная, прыщавая, глаз у неё косит, на спине горб, а одно плечо выше другого. Зачем ему красивая, он же крот! Пусть лапает её радуется!       Су Хёк снова перевернулся на спину, отбрасывая угол жаркого одеяла.       Шин вспоминал блеск в глазах Вольфганга, его добродушную мягкую улыбку, осанку, вспоминал вид его рук, держащих фарфоровую сахарницу, как кирпич, и утешался этим. Каждое воспоминание, маленькая деталь и подробность укладывались ему бальзамом на душу. Во всей этой кромешной тьме, непроглядной самоненависти и апатии Вольфганг был тёплым лучиком, единственной поддержкой и маяком.       Будучи зрячим, Шин думал, что Вольф – его горячее высокое солнце, согревающее в самые сложные времена, вынуждающее тянуться за собой и становиться лучше. Ослепнув, Су Хёк понял, что Вольфганг – его внутренний свет, единственный не погасший огонёк среди серой пелены и черноты.       Если этот лучик погаснет, Шин сойдёт с ума от тоски, одиночества и страха, удушающих его периодами.       Су Хек очень расстраивался, что, будучи зрячим, мало внимания уделял деталям и мелочам, фрагментам, которых теперь ему остро не хватало. Что было положено под облачением Вольфганга во время коронации? Какие сапоги он носит на охоте? А как забирался в седло? Су Хёк столько лет жил, и совершенно не помнил этого! Как выглядела брошь с каменьями, которую король подарил ему на праздник урожая? Её Су Хёк передарил маме, но не мог представить, как она её теперь носит.       А мама, мама! Шин запомнил эту женщину будучи совсем молодой и хрупкой, ей не было даже тридцати, когда они в последний раз видели друг друга во дворце, когда она проездом на минеральные воды провела одну ночь в служебном корпусе и всего на час увиделась с сыном, которому великодушно позволили снять накидку монаршего эскорта всего на один вечер. Теперь этой женщине почти сорок, она точно постарела, поправилась, как все люди их расового подтипа пожелтела кожей. Отец говорил, у неё начались проблемы с зубами, так что от великолепной нежной маминой улыбки осталось только воспоминание. Шин навсегда запомнил её юной, здоровой, красивой, и с ужасом думал, что теперь её внешность неисправимо изменилась, а Су Хёк никогда не узнает, как именно.       Су Хек старался как можно подробнее вспомнить черты матери, Вольфганга, приятелей из эскорта, часть которых нынешний король сделал слугами, скрупулёзно воссоздавал в памяти архитектуру дворца, пейзажи. Шин вдруг подумал, что в его памяти Вольфганг навсегда останется молодым поджарым двадцатилетним юношей с короткими золотыми волосами, широкими плечами и белоснежной улыбкой. Время будет идти, а визуальный образ, закрепившийся в сознании за любимым именем, не будет изменяться. Су Хёк сам состарится и станет копией своего отца, испещрённого возрастными мимическими морщинами, причёсанного сединой и сутулого, а Вольфганг так и будет двадцатилетним инфантильным юношей с горящими добрыми глазами, острым подбородком, высокими скулами и великолепной осанкой.       Мир застынет в тех красках, формах и объёмах, которые Шин увидел последними. В его мире будут теперь только шумы, касания, вибрации…       Господин министр беззвучно плакал. Он вырисовывал своё будущее подчёркнуто-пессимистично, ненавидя себя за безалаберность, невнимательность, забывчивость, предавая значение несущественным мелочам и поднимая в памяти эпизоды, отзывавшиеся у него особенно остро. Шин вспомнил, как однажды ещё в мальчишестве Вольфганг предложил ему на денёк сбежать из дворца и пойти на реку. Принц уверял, что там очень красиво, гораздо красивее, чем в королевской оранжерее. Вольфганг говорил, что часто гулял там после тренировки и занятий и возвращался в аккурат к ужину. Он хотел показать другу какое-то место, где много рыбы, и солнце по-особенному отражается в воде во время заката. Су Хёк тогда пренебрежительно фыркнул, мол, везде закаты одинаковые, а на реке грязно, сыро и пахнет илом, да и вообще им обоим влетит, если стража застукает их за стенами дворца. Шин обещал сходить с Вольфгангом в следующий раз, но так эта идея и потерялась.       Теперь Шин, ворочаясь, очень жалел, что запротивился тогда. Дурак! Трус! Лентяй! Что там Вольфганг хотел ему показать? Как выглядела та речка? Что за рыбное место? Су Хёк был готов все отдать ради того, чтобы вернуться в тот день и прожить его заново, жадно разглядывая всё вокруг. Он в любой день хотел вернуться, лишь бы перед глазами не стояла чёрно-серая пелена. Лишь бы это всё закончилось! Ну или хотя бы ненадолго, одним глазком подсмотреть на мир. Всего несколько месяцев слепоты, а такое чувство, как будто это проклятье длится бесконечно.       Шин попробовал представить Вольфганга состарившимся, но вместо привычных знакомых черт, искаженных возрастом, перед глазами у Су Хёка рисовался силуэт прошлого Короля с рыхлым пожилым телом, венозными звёздами на ногах, желтыми пятнами на теле и большими объёмными родинками, из которых проклёвывались пучки жёстких седых волосков. Шина каждый раз передёргивало от отвращения, когда он представлял Вольфганга в образе своего отца. Ум Су Хёка дотошно копировал детали и переносил их с одного лица на другое, уродуя черты своего любовника. Шин на секунду представил, что через пару десятков лет, если Вольфганг позовёт его в постель, ему придётся спать с таким же стариком, противным и дряхлым, как когда-то с его отцом, только сам Су Хёк будет не юным мальчиком, а таким же обрюзгшим мужланом, и что теперь никакой секс с ним не может считаться педофилией.       Шин ворочался до самого рассвета, под утро его стало рвать желчью от стресса и усталости, голова раскалывалась пополам.