История о том, как Арамис лишился усов, и что из этого вышло

Мысль, что он собирается на карнавал, мало помогала Арамису расслабиться и спокойнее воспринимать новый образ в обрамленном золотом зеркале, отражавшем его вид гораздо ярче и четче, чем то зеркало, что висело на стене в его доме. Особенно критично в этот вечер рассматривая себя, он замечал мелкие морщины на своем лице, о которых не имел раньше представления – совсем еще незаметные под глазами, и более заметные – те, что шли от носа ко рту. Если бы у него были усы, эти неожиданные изъяны были бы не так заметны... Арамис вдруг почувствовал себя совсем уродливым, и настроение его, и без того вялое и апатичное, совсем расстроилось. В бессильной ненависти глядел он на высокую прическу, в которую убрали его длинные волосы, на завитые локоны, обрамлявшие его лицо, на издевательский вырез платья, который предполагал наличие женской груди, (которой, разумеется, у Арамиса не было), на ужасно стягивавший его талию корсет из китового уса, который модистки вшили за ночь взамен устаревшего, и который можно было расстегнуть спереди и без посторонней помощи, на свою от этого ненормально тонкую талию, уже от вида которой ему стало бы дурно, даже не пройди он тех мук, что испытал при затягивании шнурков, и что испытывал сейчас, не имея возможности вдохнуть диафрагмой, как дышал всякий солдат… Его сиреневое платье было сильно переделано за ночь, но переделано удачно и казалось роскошным. Несмотря на паническое желание графини оформить все кружевами, чтобы немодность фасона не сильно цепляла взгляд, от избытка гипюра решили отказаться, оставив кружева лишь в оформлении рукавов, верхней юбки и декольте. Темно-сиреневая парча, вышитая серебряной нитью, распахивалась полами и приоткрывала шелк нижней лимонно-желтой юбки, которая сочеталась с золотом корсета. Рукава удлинили и те теперь скрывали излишнюю для дамы мускулистость рук, а вырез платья, хоть и обращал на себя внимание тем, чего там не было, но был так искусно и нежно оформлен кружевами, что производил впечатление выреза платья отрочицы, только-только вышедшей в свет. Будь Арамис не так подавлен и не так критично настроен против своего, как ему казалось, чересчур шутовского вида, он бы признал, что выглядит хорошо, даже несмотря на то, что его спина и плечи казались несколько широковатыми для женщины. А если бы Арамис был не Арамис и мог бы и вовсе отстраненно взглянуть на молодого мужчину в женском платье, что теперь стоял возле зеркала, спрятавшись в одной из комнат Лувра на втором этаже, и печально теперь глядел на свое отражение, он бы сказал, что сея дама, несмотря на некоторые особенности своей фигуры, несильно, впрочем, бросавшиеся в глаза, совершенно очаровательна. Он бы заметил, как красивы ее большие, обрамленные густыми ресницами, влажные карие глаза, как идут нежные румяна к ее милому лицу, как естественно они выглядят в сочетании с розовыми мочками ее хорошеньких ушек, как притягательны ее кармином подкрашенные губы изумительной формы, и как крупная родинка возле носа придает ее лицу особый непередаваемой прелести шик… Кадык на шее, возможно бы, остался без комплимента, как и отсутствие хоть какого-нибудь объема в области лифа, но это уже досадные детали… Арамису разрешили остаться в своих же брэ и выдали туфли на низком каблуке, благодаря чему он мог передвигаться относительно свободно, и за это он был благодарен. Карнавал был назначен на шесть, время близилось, Арамис волновался. Мысленно он повторял последовательность движений в танцах, чтобы хоть как-то отвлечь себя от предстоящего позора, ходил из угла в угол, стараясь примириться с корсетом и научиться дышать, не рискуя взорвать свою шею или грудную клетку. - Я знал, что в платье вы будете совершенно неотразимы, - вдруг произнес голос, и Арамис вздрогнул от неожиданности. Он тут же повернул голову и увидел короля в самом нарядном своем облачении, и, как всегда, с изысканно уложенными кудрями и с улыбкой на лице, которую вполне можно было бы принять за любезную, не будь Арамис так напуган его появлением. Тем не менее, мушкетер нашел в себе силы и глубоко поклонился, на что король вдруг рассмеялся, повергнув того в изумление и оторопь. - В таком наряде вы должны делать реверанс, мой милый, - пояснил свой смех Людовик, - иначе вы демонстрируете, что у вас совсем нет того, что должно быть в декольте. Арамис покраснел и неловко улыбнулся. Король выжидающе смотрел на него, и тогда мушкетер, чувствуя себя совсем так же, как когда раздевался перед ним, вынужденно присел в малоизящном реверансе, уродливость которого Арамис ощущал всеми фибрами своей утонченной души. Однако Людовику явно понравилось – непонятно, правда, что именно – неуклюжий реверанс или то, как смутился униженный мужчина. - Вы прелесть, Арамис, - сказал он, предлагая ему руку, которую тот, продолжая игру, обязан был взять, но мушкетер поджал свои малиновые губы, слегка насупил брови и, не глядя на королевскую десницу, проигнорировал этот галантный жест и поднялся сам. Нахмурившись, Людовик бросил на него испытующий взор, но тот выдержал его взгляд, пытаясь не допустить в себе страха, который неизъяснимо внушал ему этот человек. Однако, когда тот сделал шаг вперед, Арамис не смог сойти с места, и уверенный взгляд его карих глаз изменил ему – в следующие секунды, почувствовав вновь свою власть, Людовик сделал еще два шага и обхватив руками затянутую в корсет талию Арамиса, притянул его к себе в намерении поцеловать, однако в отчаянной смелости, не давая ему коснуться его губ своими, тот отвернул лицо. - А вы непослушны сегодня, - касаясь жарким дыханием уха Арамиса, сказал король властным шепотом, - но я с удовольствием укрощу вас этой ночью… Он прижимал его к себе так тесно, что и без того ограниченный в дыхании мужчина почти совсем лишился возможности вдохнуть. Он уперся руками в руки короля, но, все же, не решился оттолкнуть его. - Отпустите, - прошептал Арамис чуть слышно. Бледное лицо его стало совсем бледным, и покрытые румянами щеки выделялись на нем чуждыми пятнами. Людовик, испугавшись, что тот падает в обморок, поспешно выпустил его из объятий и удержал за локоть, когда тот оступился, отступая на шаг назад. - Вы слишком взволнованы перед карнавалом, - произнес король, - но вы зря переживаете, мой дорогой, выглядите вы изумительно. Он, улыбаясь, снова подал мушкетеру руку, точно давая ему возможность исправиться, и тот, растерянный от своей слабости, на этот раз машинально взял ее. Только когда он почувствовал пожатие, Арамис понял, что снова проиграл партию за свою честь, и, если бы король вновь предпринял попытку поцеловать его, наверняка бы, сокрушенный своей же покорностью, Арамис позволил бы ему это сделать. Но, к счастью, ровно в тот момент, когда Людовик перехватил его руку в намерении потянуть его к себе, дверь вновь отворилась и на пороге появилась графиня – она все еще была облачена в платье. Черные волосы ее, впрочем, уже были завиты по примеру Людовика – по филигранности работы можно было понять, что над ними поработал королевский куафер. - Почему я не удивлена? – сказала Виктория, встряхнув головой и тем самым потрясая своими пружинящими кудрями, - снова вы волнуете мою даму, а в этот раз – еще и перед выходом на публику. - Я только зашел выразить свое восхищение вашему вкусу, дорогая, - ответил Людовик, смущаясь под ее проницательным взглядом, - к тому же Арамису было приятно, что его государь оценил его образ на предстоящем балу. Виктория хмыкнула, но не стала говорить, что он и предыдущие образы Арамиса оценивал так же. - Мне как раз хотелось испросить у вас совета, дядя, по поводу своего костюма. Не хочу полагаться на одни лишь слова камердинера, мне требуется ваше королевское чувство элегантности. Так что, если позволите… И, взяв его под руку, не дожидаясь возражений, графиня, бросив в сторону своего несчастного кавалера милостивый взгляд, увела Людовика из комнаты. Согнув руки, Арамис прикоснулся дрожащими пальцами к шнуркам на своем корсете и сильно ослабил их, позволяя своей талии снова быть шире девичьей. Теперь он мог спокойно вздохнуть, что, присев на козетку и запрокинув голову, он и сделал. Скромно занимавшие дальний угол комнаты часы, мерно двигая стрелки, отсчитывали секунды до начала бала и часы до завершающего маскарад фейерверка. А значит - и до падения Арамиса.