История о том, как Арамис лишился усов, и что из этого вышло

Утро следующего дня неминуемо наступило, и Арамис проснулся от ощущения теплых поцелуев на своей груди, руки, гладящей его бедро, и жара тела, тесно прижимавшегося к его телу. Он лениво улыбнулся и открыл глаза, не сразу понимая, что рядом с ним в кровати тот, кого неделю назад он воспринимал не более, чем друга. Осознав, что это вовсе не герцогиня, с которой он вел примирительную беседу в своем сне, Арамис замер на мгновение, пытаясь собраться и принять положение вещей, каким оно было. Тем временем Атос заметил перемену в его дыхании и повернул к нему лицо. - Вы проснулись, - произнес он, любовно глядя на него, и Арамис какое-то время бездумно и немного испуганно разглядывал его такие непривычно теплые глаза, доверчиво улыбающийся рот, черные непричесанные усы и спутанные в лёгком хаосе длинные волосы. Таким он Атоса прежде не видел, и это смущало его, быть может, даже больше, чем сам факт, что они находились обнаженными в одной постели. Несмотря на молчание и заметное изумление, которыми, пробудившись, встретил его Арамис, Атос все же подлез ближе и запечатлел медленный, полный любви поцелуй на его устах. Губы Арамиса несмело отозвались, потянувшись вслед, едва он стал отстраняться, и, внутренне ликуя ответному чувству, что он вызывал в своем возлюбленном, Атос с радостью поцеловал его вновь, не ограничиваясь в этот раз одним соприкосновением губ, но, наклоняя голову, вторгся в его рот настойчивым глубоким поцелуем, проникая языком к его языку и, касаясь его, ощущая пронзающие его сладострастное ощущение. Когда он отстранился, то увидел, на лице Арамиса нежный румянец смущения, и это умилило его. - Вы прелестны, - прошептал он почти с благоговением, и Арамис вспыхнул будто ещё ярче. Не выдерживая чересчур исполненного любви взгляда синих глаз, он отвел взор и рассеянным привычным жестом дотронулся до того места, где прежде у него были усы. Ощутив под прикосновением пальца колкие короткие волоски, он вдруг вспомнил обо всем, что предстояло ему сегодня, и произнес задумчиво: - В последний раз отправлюсь к цирюльнику сбривать усы, - и улыбнулся, направляя свою жалостливую улыбку самому себе, - хотя бы это хорошо. Атос, который мог бы оскорбиться, что его присутствие в постели не посчитали "хорошим", приобнял ладонью милое лицо своего друга, а теперь и любовника. - Я не позволю Людовику сломить вас, - сказал он уверенно, - вам не придется ложиться с ним в постель. - Атос, если вы вновь хотите обратиться за помощью к графине, то забудьте, вряд ли она примет во мне участие, раз все, что случится после бала ее уже не касается. Мужчина слегка смутился - он и впрямь думал воспользоваться ее помощью, рассчитывая на ее покровительство своему кавалеру на предстоящем балу. - Это не единственный способ, - заверил он возлюбленного, чтобы звучать убедительнее, произнося это проникновенным шепотом, но не имея, в сущности, представления, о каком ещё способе может идти речь. Но Арамис точно проник в его мысли, и потому улыбнулся снисходительно на эти слова, не пытаясь более рассуждать на эту тему. Вместо того он сам уже коснулся щеки Атоса ладонью и тихо спросил, не прерывая взгляда: - Скажите, Атос, когда мои усы отрастут, вы правда все еще будете любить меня? Атос, не понимая, какое-то время смотрел в серьезные карие глаза, потом мягко отнял от своего лица его руку и поцеловал в белую ладонь. - Перестаньте думать, что моя любовь зависит от наличия у вас усов или бородки, - с тихой усмешкой сказал он зардевшемуся от его галантной ласки Арамису, - признаться честно, я с нетерпением жду, когда вы вернётесь к той уверенности, которой лишились, как выяснилось, утратив растительность на лице, и когда я смогу ощутить прикосновение ваших усов, когда буду целовать вас прежнего. Арамис отстраненно подумал, что прежним после ночи, проведенной в качестве наложника короля, он уже не будет, но нежность, звучащая в словах Атоса заполнила его душу приятным теплом, заставившим его отринуть печаль хотя бы на эти несколько минут, пока он предавался поцелуям и ласкам в объятиях друга, чьи пылкие чувства к себе, может быть из скромности, он никак не мог признать за истинные, но которым, к собственному смущению, ему очень хотелось довериться.