перезаряжай

Арсений хотел бы не выглядеть так, будто только этого и ждет весь день; ему хочется по-сучьи поломаться, потому что это нравится им обоим, хочется Антона подраконить, хочется построить из себя недотрогу, чтобы потом срывать под своим мужчиной голос и просить трахать глубже. Насчет трахать, кстати, сегодня вряд ли. Судя по выражению лица Шаста, который смотрит на него с той самой ухмылкой, от которой трясутся ноги, тот задумал что-то, и в это «что-то» анал явно не входит; хотя бы по той причине, что в туре у них не было времени на полноценный секс, а Арс заленился и не пользовался даже пробкой, а вставать через пять часов и времени на растяжку нет. Шаст все это знает, поэтому точно не станет настаивать на сексе с проникновением, но и отказываться от секса совсем не будет тоже. Вариантов на самом деле не так много, но у Антона очень уж загадочное лицо, поэтому Арсений немного нервничает и решает все-таки поговорить словами через рот, а не изводить себя предположениями возможного. — Ты чего такой загадочный? — подсев к Шастуну на кровать почти прямо спрашивает Арсений; все-таки они оба иногда не могут говорить друг с другом откровенно и часто темнят, говорят загадками и ребусами, чем бесят друг друга и по-детски дуются, чтобы потом жарко потрахаться. — А ты чего? — Шаст сдвигается ближе к Арсу и по-собачьи утыкается подбородком ему в плечо; Арс подыгрывает и ерошит его кучерявую челку, замечая, как Антон жмурит один глаз и улыбается довольно. — Я первый спросил. — Отшлепать тебя хочу. Арс даже перестает ерошить шастуновские волосы и смотрит на него со смесью удивления и смущения, потому что ожидал чего угодно, но не вот этого. Ждал юлений, загадок, ребусов, тайн и интриг, но никак не открытого желания прямо в лоб. Оказывается, Антон и так умеет. — Отшлепать? — Ну да. — Шаст жмет плечами, как ни в чем ни бывало, и отодвигается, со вздохом ложась на подушку. — Но только если хочешь ты. — Я… не знаю. В смысле, как именно ты хочешь это сделать? — Отшлепать? — Антон поворачивает голову и с широкой котячьей улыбкой смотрит на него. — Блять. Тебе так нравится проговаривать все вслух? — Ты же знаешь, что да, — снова улыбается Антон. Да. Знает. — Ну так… как ты хочешь? — Примерно так же, как я объясняю на тебе правила кукол. — Жестко ебануть мне по икрам? — хмыкает Арс. — Не слишком жестко и не по икрам, но чтобы ты так же беспрекословно меня слушался. Арс понимает, что идея ему уже нравится, потому что во-первых, ему до хуя нравится момент на концертах, когда дело доходит до объяснения правил импровизации «Куклы», он буквально живет ради этого и приезжает во все города России с еще большим удовольствием, потому что ему нравится быть отшлепанным своим мужчиной на глазах у большого количества людей; а во-вторых, мысль ушла и он уже не помнит, что хотел добавить, теперь он может думать только о предложенной Антоном идее. Тем более, что подобный опыт у них уже был; и пусть тогда все обошлось несколькими шлепками прямо во время секса, ну и что, главное, что Арс уже знает, как оно и с какой силой. Еще сильней будоражит мысль, что одно дело делать что-то такое во время секса, и совсем другое делать просто, потому что им вдруг захотелось. Вне секса. Это необычно и вкусно. — Я согласен. Говорит твердо и уверенно, чтобы у Антона не осталось никаких сомнений и доебчивых «уверен?» и «точно?», потому что Арс уверен на все сто процентов, что хочет этого здесь и сейчас. Антон, как и всегда, сразу понимает его правильно. — Снимай штаны. Кажется, игра уже началась, потому что голос Антона меняется, становясь властным и жестким. Он больше не улыбается и садится на кровати, не отдает дополнительных приказов и ждет, расправив широкие плечи и выпрямив спину. Арсений не хочет заставлять его ждать, да и сам уже ждать не может, поэтому торопливо стаскивает штаны с задницы, выпутывается из штанин и скидывает все вместе с трусами на пол. Подползает к Антону и медленно укладывается поперек его коленей, чувствуя, как большие шастуновские ладони оглаживают его поясницу, пролезая пальцами под полы розовой футболки. Антон мягко оглаживает подушечками пальцев ямочки, надавливая гладит вдоль позвоночника, мнет и сжимает кожу на боках, разнеживая, и тем самым заставляя Арса плавиться в его руках. Арс расслабляется и млеет, улыбается, чуть приподнимает бедра, подставляя задницу, когда ладонь Антона плавно перемещается на ягодицы. — Со скольки хочешь начать? — низко шепчет Антон, пальцами свободной руки зарываясь в волосы Арса на затылке. Тот окончательно растекается по бедрам Шаста желейной лужей и разве что не мурчит, понимая, что скоро, возможно, придется кричать. Кое-как собрав поплывшие мозги в кучу, Арс прикидывает сколько ударов ему хочется и сколько он сможет осилить за раз и с непривычки. — Давай… тридцать. — Точно? — теперь Шаст переспрашивает, потому что голос Арсения звучит тихо и нетвердо. Просто он уже поплыл. — Да. Да, давай. — Хорошо. — Антон мажет пальцами по расселине, но не задевает вход, сминает кожу и коротко щипает, заставляя Арса дышать глубже и вошкаться от нетерпения. — Тогда считай. Но если собьешься, Арси, мы начнем все сначала. — Боже, — смеется Арс. — «Арси?» Ты подцепил это прозвище от Маркони? — Оно прикольное, — улыбается Антон и его голос теплеет, но тут же быстро меняется. — Считай, Арс. Звук первого удара тихо разносится по номеру отеля и даже не оставляет после себя жгучего ощущения; Арс рвано вздыхает и, чуть не забыв, торопливо бормочет: — Один. — Молодец, — гладя его по заднице, тихо говорит Шаст. Он не торопится и делает все максимально медленно, чтобы Арс не понимал, в какой момент ожидать удара; так что на следующем, который оказывается сильнее первого, Арсений уже громче охает и вздрагивает, невольно приподнимая задницу. — Два. — Так нормально? — беспокойство таки проскальзывает в голосе Антона на этом вопросе, и Арс улыбается. — Да, Шаст, отлично. Третий удар приходится по второй половинке и ощущается острее, слышится звонче и щиплет кожу, так что Арс дергается вперед и стонет «Три», понимая, что с каждым разом ему будет все сложнее. Антон пристраивается и понимает, как надо, бьет в дальнейшем уже отработанным ладным движением так, что Арс каждый раз стонет и мычит, вздрагивая и подаваясь навстречу теплой влажной ладони, которая после шлепков иногда растирает горящую кожу. Удары ожидаемо становятся сильней; Антон бьет ладонью наотмашь, хлестко, звучно, до хриплого стона и жжения, до пунцового следа, наливающегося на молочной родинковой коже, которую Шаст заботливо и нежно гладит и растирает. Он делает паузу между ударами больше и старательно отвлекает Арса от возможности вычислить, когда ждать следующий шлепок; шепчет что-то и гладит его свободной рукой, просто вынуждая расслабиться и убавить бдительность. Арс на его коленях мягонький, как сырок, пока Шаст гладит его по спине и говорит какой он хороший, но мгновенно весь подбирается и напрягает ягодицы, когда по правой снова приходится звонкий шлепок. — Считай, Арс, — напоминает Антон, ведя ладонью от его поясницы к промежности; заставляет Арса чуть развести ноги и гладит там, надавливает, так, что Арсений задушенно сглатывает и вздыхает, судорожно пытаясь вспомнить на какой цифре он остановился. Жмурится, губы облизывает, пока Антон терпеливо ждет, сминая пальцами его ягодицы и бедра. — Девятнадцать?.. — полувопросительно произносит Арсений и тут же громко вскрикивает от нового шлепка, который жестким обжигающим ударом обрушивается на его задницу. — Неа. Теперь это один, Арсюш. Считай заново. Только сейчас Арсений начинает понимать. Громко сглотнув, он возится, пытаясь устроиться удобней и как можно незаметней потереться членом об ноги Антона; тот или действительно не замечает или хорошо делает вид, что не замечает, или просто позволяет ему это, потому что никакого наказания или запрета за этим невинным действием не следует. Когда Антон бьет снова, Арс стонет, чувствуя, как все сильней горит нежная чувствительная кожа и как все сильней твердеет его член; еще немного и он спустит, даже не прикасаясь к себе, словно ему пятнадцать. Все-таки это и правда ощущается совершенно по-другому вне секса. Тут больше интимности, чем во всем, что они делают во время секса, больше о доверии и контроле, чем где-либо, больше именно о чувствах и отдаче, потому что Арс чувствует, что отпускает себя и позволяет Антону управлять им и его телом. Прямо, как во время объяснения правил Кукол. Тринадцатый по новому счету, но тридцатый на деле шлепок, который мог бы быть последним, если бы только Арс не сбился, оказывается такой силы, что он вскрикивает от неожиданности и выгибается, плотнее прижимаясь членом к ткани шастуновских треников. Если бы что-то было не так, Арс бы сам уже все прекратил, но раз он молчит, значит все в порядке и Шаст не останавливается, отвешивая новый звонкий удар по раскрасневшейся воспаленной коже. — Нормально, Арс? — тем не менее серьезно и участливо спрашивает Антон, гладя ноющую горячую кожу кончиками пальцев. — Д-да, — после небольшой паузы все-таки отзывается Арс. — Какой по счету это был удар? Арс готов заскулить, потому что он снова не помнит. В голове безумным пчелиным роем вертятся «тринадцать», «шестнадцать» и «четырнадцать», но какое из них правильное Арс не знает и может только предполагать. — Четырнадцать, — на свой страх и риск решается предположить Арсений, заранее сжимаясь и готовясь к удару. И не зря. Вымученно простонав, Арс жмется к Антону, который нежно оглаживает ладонью его красные ягодицы, скользя пальцами между ними. — Сначала, — коротко приказывает Шаст. — Арсюш, тебя научить считать? Антон спрашивает спокойно и даже мило, но в его голосе все равно слышатся те самые хорни-нотки, от которых у Арса внутри все в тугой узел завязывается. Арсений строго отдает себе приказ больше не лажать. И не потому, что задница ноет или ему не нравится; просто это уже дело чести, простое желание выполнить задание и в конце концов правильно посчитать, потому что ему много лет и он просто обязан уметь считать хотя бы до тридцати. Пока получается с трудом, да, но он обязательно научится. Он стоически выдерживает десять сильных ударов, от которых стонет и кричит, вертится и подается задницей навстречу ладони, которая после каждого особенно сильного удара обязательно успокаивающе гладит разгоряченную кожу, растирает и мнет, как игрушку-антистресс. Арсений прекрасно знает, как Антон любит это делать и что он хоть часами может мять его задницу, будто бы действительно успокаиваясь от этого, поэтому подстраивается, сжимает ягодицы, когда Шаст лезет в расселину ребром ладони и трет, но даже не пытается коснуться сжимающегося кольца мышц. — Двадцать пять! — кричит Арсений, крупно вздрагивая и поднимаясь на вытянутых руках; дышит тяжело, чувствуя, как сильно горят лицо и задница, которая сейчас чувствительней обычного и сидеть он теперь точно не сможет какое-то время. Арс вздрагивает и тихо скулит даже, когда Антон просто дует на кожу; они очевидно давно уже перешагнули даже через сорок ударов, а все потому что Арс никак не может научиться считать и все время путается в этих ваших сраных числах. — Чуть-чуть осталось, Арсюш, — шепчет Антон, кладя ладонь ему на затылок и надавливая, чтобы Арс снова опустился лицом вниз. У Арсения член болезненно ноет, как и задница, он шумно дышит и ерзает, пытаясь найти удобное положение, но чувствует, как Антон делает то же самое, потому что у него тоже стоит. — Двадцать шесть, — на выдохе произносит Арс; стонет, мычит и жмурится, дергаясь вперед, когда двадцать седьмой удар приходится промеж булок, тяжело дышит ртом, с тонким стоном утыкаясь в подушку под звучный двадцать восьмой удар. На двадцать девятом, который он чуть ли не называет тридцатым и тут же пугается своей ошибки, Арс вскрикивает, выгибается и хнычет, когда Антон растирает чувствительную кожу пальцами, сжимает красную ягодицу в ладони и оттягивает, подключив вторую руку, раскрывает его и снова бьет, сильно, словно напоследок решает сделать это во всю силу. — Тридцать! Тридцать… — Арс валится на кровать, чувствуя, как полыхает задница и как последний удар до сих пор звенит в ушах, ощущаясь нежной воспаленной кожей так, словно его до сих пор еще бьют. Он не кончает, член все так же стоит, жмется к животу, буквально умоляя о разрядке, но Арсу даже не хочется что-то для этого делать, потому что его разматывает, разбивает на сотни маленьких Арсениев, каждому из которых так охуенно, что сформулировать это в нормальные предложения не получится никогда. Он чувствует приятное опустошение и легкость, так что теперь хочется только развалиться на кровати жопой кверху и ничего не делать, как минимум, до утра. — Арсень, — ласково зовет Антон; гладит его под футболкой, по шее и затылку, но не касается охуевшей задницы. — Встань, переляг на кровать. Арс невнятно мычит и остается лежать, надеясь, что Антон снова сделает все за него. И тот делает. С трудом, но перекладывает Арсения на кровать, пыхтя при этом и фыркая, чмокает во взмокший затылок и куда-то исчезает. Арс лежит секунду-другую, слыша, как Шаст где-то копошится и чем-то шуршит, а потом кровать снова прогибается под его весом, а в правую ягодицу приходится аккуратный мокрый поцелуй. — Сейчас тебя намажем, мой хороший. Еще через пару секунд Арс вздрагивает от прикосновения к ноющей коже измазанных в чем-то прохладном пальцев, и блаженно прикрывает глаза, забывая даже о таком же ноющем и требующем внимания члене. Сейчас ему хорошо в этом хрупком моменте, когда Шаст заботливо и бережно мажет его задницу каким-то кремом, не втирая, а больше просто поглаживая, так что Арс окончательно размякает, как кулич в молоке, и едва ли снова не стонет, только теперь уже от облегчения. — Ты молодец, Арс. Умница мой хороший. Такой красивый, чувствительный, отзывчивый, — пока делает дело, приговаривает Антон, так что Арсения мажет не только кремом, но еще и словами. — Все хорошо, Арсень? — отложив баночку с кремом, Антон наклоняется к его лицу и мягко чмокает в ухо. — Правила Кукол ты понял? Арс хмыкает и, повернув голову, почти сталкивается с Антоном носами; тот улыбается своей широкой мягкой улыбкой и смотрит так, что у Арсения где-то за грудиной котята мурчать начинают. — Не понял, — тем не менее говорит Арс, с лисьим прищуром глядя Антону в глаза. — Придется объяснять еще раз. По улыбке-ухмылке Антона он понимает, что объяснения не заставят себя ждать.