Дева и Двуглавый Орел

Январь 1904 года. Становилось всё труднее не падать духом. Его поездки на свою землю становились всё более редкими, и все они проходили под строгим надзором. Он не мог свободно разговаривать со своими людьми, только с теми, с кем позволяли ему русские сопровождающие, с теми, кто лоялен царю. О том, что происходило в Великом княжестве, он узнавал только из тех источников, которые, без сомнения, подвергались строгой цензуре. Тино не был уверен, как долго он сможет это выносить. - Эдвард, всё кажется… таким безнадежным, - признался он приглушенным голосом. Даже поддержка его друга не спасала, когда он был заперт в этом доме в ожидании новостей из Хельсинки. Он лишь чувствовал постоянную нервозность. - Тебе придется поверить, что твой народ продолжит сопротивляться, - мягко сказал эстонец. - Я хочу быть с ними, сражаться плечом к плечу. Но я… я даже уже не знаю, что там на самом деле творится… - Что бы там ни происходило, я уверен, они всё ещё сопротивляются. А то, что ты можешь сделать сейчас – так это поверить в них. - Знаю… Но мне так осточертело сидеть и ничего не делать! В свои худшие моменты он задавался вопросом, а был ли вообще смысл в их сопротивлении. Что если угнетение станет настолько невыносимым, что противостоять ему будет невозможно, и его народ сдастся, примет любую судьбу, что ему навяжут. Эдвард ободряюще опустил руку ему на плечи. - Не впадай в отчаяние, Тино. Если впадешь, это будет значить, что Россия уже победил. Его лучший друг был прав. Если он позволит сомнениям поглотить себя, это ничего не даст, лишь сломит его дух. И докажет, что Иван всегда был прав… Он не мог этого допустить. Теперь Иван в основном избегал его. Точно так же, как он, казалось, избегал всех в доме, погружаясь в работу и постоянно уезжая в город. Будто он пытался скрыть от их глаз постоянно растущий хаос в империи. Но то, что они все чувствовали, скрыть было невозможно: все протесты и забастовки, растущий гнев народов во всем государстве. Трон шатался под царём, и никакая цензура не была в силах это скрыть. Все остальные уже были на месте, когда Тино зашел в гостиную. Иван созвал их всех внезапно – чтобы, без сомненья, поделиться важными новостями. Тино не знал, чего ждать от них – новых испытаний или послаблений. - Япония только что атаковала Порт Артур. На лицах каждого из них отразилось удивление. Они были в курсе притязаний России и Японии на Манчжурию, однако новость всё равно была неожиданной. Портовый город в Китае, что Россия завоевала совсем недавно, был важной военно-морской базой империи. Нападение на него означало войну. - Царь отдал мне приказ присоединиться к войскам, что вскоре отбудут, - объяснил Иван. Судя по усталому тону его голоса, он был совершенно не в восторге от своего отъезда. – Пока меня не будет, дом будет находиться под строгой охраной, - не составляло труда уловить скрытое послание в его словах. Они будут под строгим надзором. Чтобы и думать не смели выйти за рамки дозволенного даже в его отсутствие. Дерзкая мысль вдруг вспыхнула в сознании Тино. Без Ивана у него хватит духу попробовать совершить то, о чем он думал уже несколько недель. На часах – четверть первого ночи. Глубоко вздохнув, Тино набрался смелости и шагнул за порог. Нож, что он на днях украл с кухни, увесисто оттягивал его карман. Он понадобится ему, когда придётся расправляться со стражниками на выходе. Но распахнувшаяся дверь напротив его комнаты застала его врасплох, открыв ему Феликса, что уставился на него во все глаза. По его отсутствующему взгляду прочесть нельзя было буквально ничего. - Ты сбегаешь, да? – поляк нарушил повисшую над ними тишину. Финн нахмурился, не желая отвечать. Феликс ухмыльнулся. - Так и знал. То, как ты все углы здесь облазил, вынюхивая наименее рискованный путь... Плавали, знаем. - Ты… ты же не собираешься меня сдавать? - Нет. Вообще-то, я подумал… что мог бы помочь тебе, или вроде того, - Феликс скрестил руки за шеей, немного покраснев и отведя взгляд. Рот Тино так и открылся от изумления. Вот этого он точно не ожидал. - А зачем тебе… - Не знаю. Думаю, просто хочу увидеть, как этот ублюдок выйдет из себя, когда увидит, что его любимая домашняя зверушка наконец-то сбежала от него, - от пожал плечами. – А ещё… Ты вроде как… становишься круче. Тино улыбнулся. Ещё меньше он ждал комплимента от худощавого парня, который всё это время отвечал ему лишь насмешками и злобой. - Спасибо, Феликс. Он не был уверен, получилось бы у него, если бы не Феликс. Поляк знал другой, более безопасный путь, который Тино найти не удалось. И даже там пришлось побороть четырех стражников, прежде чем Тино добрался до конюшни. Лошади содрогнулись, когда он рывком распахнул дверь. - Эй, это всего лишь я, - Тино помахал им, прежде чем снять со стены седло и поводья. Лошади заржали, узнав его. Он не раз и не два приходил сюда раньше, чтобы тайно угостить их. Финн направился к дружелюбному каштановому мерину, которого он знал лучше всех. - Яблок сегодня не будет, приятель, - он осторожно отвел морду коня от своего кармана. Лес вокруг был погружен в кромешную тьму, и лишь фонарь, который он держал в руках, освещал им путь. Зная дорогу наизусть, Тино понимал, что они уже недалеко от Петербурга. Он пришпорил лошадь, чтобы та бежала быстрее. Наконец, они приехали к концу дороги. - Спасибо, дружок. Я обязательно привезу тебе что-нибудь вкусное из Хельсинки, когда вернусь, - Тино похлопал коня по шее, прежде чем слезть с его спины. Он знал, что рано или поздно его затащат обратно в дом. Иван об этом позаботится. – Скачи домой, - он хлопнул коня по крупу. Тот поскакал прочь по дороге. Тино направился в сторону города, чувствуя, как его переполняли энтузиазм и облегчение. Теперь осталось лишь добраться до вокзала. Добравшись до Хельсинки самостоятельно, он чувствовал, как наконец-то смог вздохнуть свободно. Но он всё ещё оглядывался через плечо, убеждаясь, что за ним не следят, и прятал лицо под шляпой и за воротником, делая всё возможное, чтобы не попасться на глаза любому представителю власти, что мог его выдать. Но это было не в силах сломить его дух – ведь теперь он ходил по улицам, что знал, как свои пять пальцев, без каких-либо русских сопровождающих. Никакого надзора, никакой необходимости выражать ложную лояльность. Он мог просто… быть, среди своих людей, где ему и место. Однако радость, что он испытал по приезде, быстро улетучилась, стоило ему только взглянуть на уличные указатели. Поверх их финских и шведских названий теперь была и кириллица. Небольшой магазин картин всё ещё оставался там же, где и прежде. К счастью, менее известные картины его друга полиция пока не обнаружила. На двери висела табличка «закрыто», но он просунул под неё записку. Когда он зашел внутрь, таверна уже была переполнена. Густой дым от сигар ударил ему в ноздри, мешаясь с элем и водкой. Шумные голоса людей наполняли помещение – Тино продолжал озираться, пока не заметил человека, что махал ему рукой, и два знакомых лица за столом в задней части таверны. - Так рад видеть тебя здесь, Тино, - Бенджамин крепко обнял его и хлопнул по плечу. – Я уж думал, мне придется самому ехать в Петербург и вытаскивать тебя оттуда! - Прости, все последние годы я был… занят, - он натянуто улыбнулся и обнял Эдварда. - Что ж, теперь ты здесь, и это всё, что имеет значение, - сказал художник, одарив его нежной улыбкой. К счастью, его друзья больше не задавали ему вопросов о его отсутствии. Ему не хотелось об этом говорить – только не с ними. Вечер прошел за рассказами Бенджамина и Эдварда обо всём, что произошло в последние пару лет. От их собственных художественных проектов до настроений жителей Хельсинки. Тино с гордостью узнал, что, как он и надеялся, его народ по-прежнему бесстрашно сопротивлялся политике Бобрикова, демонстрируя, что они не смирятся с отменой своей конституции. Но генерал-губернатор также не сдерживался в своих репрессиях. Всё, чего он боялся, тоже происходило: депортации, увольнения, упразднения законов… Чем сильнее они сопротивлялись, тем сильнее давили на них российские власти. Тино решил, что не позволит отчаянию охватить себя. Напротив, все эти новости воспламеняли его, подпитывали его волю к сопротивлению. Вечер стал туманным, когда одна рюмка превратилась в две, затем в три, а затем он бросил считать. Эдвард больше не зажимался, теперь он открыто хвастался картинами, что прятал от властей, отзываясь о них как о своём «моральном долге перед Отечеством». А Бенджамин… что ж, он был ещё более громким и самоуверенным, чем обычно. Тино развлекал их историями из своей долгой жизни, делясь подробностями событий, о которых они лишь читали в книгах. Он не помнил, когда последний раз столько смеялся, чувствовал себя так легко… Будто его сердце и разум наконец были там, где им быть и должно. - …и я сказал этому чванливому малому, ещё пару лет – и здесь больше не останется никого, кто предпочел бы шведский финскому! Ты бы видел его лицо! – Бенджамин громко рассмеялся. – Эти чертовы шведы, всё ещё горюющие из-за того, что случилось в 1809-м, так много о себе мнят… Они просто на дух не переносят, что нам без них лучше! - Мы им ещё покажем, Бен. Им придется научиться считать нас отдельным народом, - горячо закивал Эдвард. Тино рассмеялся его словам. Ему почти захотелось, чтобы Бервальд тоже был здесь. Увидеть его реакцию было бы бесценно. Столько времени прошло с тех пор, как они в последний раз виделись… Тино подавил укол тоски, что расцвел в его груди. - Бен, а это..? – Эдвард указал на двух только что пришедших мужчин за барной стойкой. Бенджамин обернулся, бросив на них взгляд. - Да, это они. Вечер становится всё лучше! – он немедленно встал, направляясь к ним. - Он полгорода знает, не так ли? – Тино улыбнулся, глядя, как Бенджамин приветствовал своих друзей. - Похоже, что так. Чертова душа компании, - Ээту закатил глаза, но голос его был мягким. Три человека уже направлялись к ним. - Тино, эти ребята тоже из Петербурга! – Бенджамин представил их с широкой улыбкой. – Я хочу познакомить тебя с нашими друзьями… Ильей и Владимиром. Стоило ему только услышать русские имена, Тино невольно напрягся, тревожное чувство поднялось у него в животе. Даже если они были друзьями (или казались ими) Бенджамина и Эдварда, он больше не был уверен, что находился в безопасной компании. - Рад познакомиться, - Тино приветствовал их по-русски, пожав им руки и изо всех сил стараясь скрыть свою нервозность. Двое мужчин тоже выглядели неуверенно, как будто ещё думали, стоит ли ему доверять. Бенджамин, казалось, не замечал напряжения между ними, заполняя тишину своей рассеянной болтовнёй. Но не Эдвард. - Мы с Тино пойдём возьмем себе что-нибудь выпить, - сказал он, кивнув Тино, когда тот встал. Тино без колебаний последовал за ним. Он был более чем рад такой передышке. - Выглядишь так, будто тебе хочется побольше разузнать о парнях, что присоединились к нам, - художник бросил на него понимающий взгляд, протягивая ему стакан с напитком. – Тебя ищут, не так ли? Русские. Тино неловко кивнул, оглядываясь на стол. Бенджамин махал руками, оживленно рассказывая какую-то историю всей компании. - Они уведут меня обратно, как только схватят. Не хочу звучать так, будто сомневаюсь в друзьях Бена, но… они могут быть, где угодно. - Ясно, - понимающе кивнул Эдвард. – Но спешу тебя заверить… тебе не о чем волноваться. Илья и Владимир точно на нашей стороне. Они тоже, как бы это сказать… в бегах. Его начало охватывать любопытство. Тино наклонился вперед, внимательно вслушиваясь. - Что ты имеешь в виду? - У них есть свои причины скрываться от властей. Но что у нас общего, так это то, что они устали от царя и его имперской политики. И они хотят сделать что-то, чтобы всё изменить, - в словах Эдварда легко читалось восхищение. – Они революционеры, Тино. Его рот открылся, глаза распахнулись от изумления. И все сомнения, что он изначально имел насчет тех двух мужчин, почти моментально исчезли. - Здесь мы можем делать то, о чём в России даже и мечтать не могли! – сказал Илья, широко улыбаясь. Оказалось, что в его стране сопротивлялись не только его люди. Здесь наша убежище и российская оппозиция царю, создав в Финляндии целую подпольную сеть. - Ваши чиновники – я имею в виду финских – так бесятся из-за дерьма Бобрикова, что по большей части просто смотрят сквозь пальцы на то, что мы делаем. Чёрт, да я бы даже сказал, они нас поддерживают! – завершил за товарища Владимир. - Как там говорят, враг моего врага – мой друг? – усмехнулся Бенджамин. В их глазах горело пламя. Без сомнения, эти парни хотели для России великого будущего. - А могу спросить, чего вы хотите достичь? В чем ваша конечная цель? - Добиться справедливого распределения богатств между людьми и лучшей жизни для трудящихся, - объяснил Илья. - А прежде всего – избавиться от этого прогнившего самодержавия, - закончил Владимир. – И если потребуется пролить кровь, то мы без колебаний это сделаем. Тино задумчиво кивнул. Но кое в чем он ещё сомневался. - А что бы вы хотели, чтобы произошло с Финляндией? Владимир на мгновение задумался. Тино задержал дыхание. Но когда тот снова взглянул на финна, в его глазах был добрый взгляд. - Это финскому народу решать. - Да, чёрт возьми! – воскликнул Эдвард, а Бенджамин захлопал в ладоши. Сердце Тино забилось от радости. Неожиданные союзники придали ему храбрости. И надежду на победу – для них обоих. В считанные годы Финляндия превратилась из самого тихого и верноподданного уголка империи в одну из самых беспокойных провинций с действующим подпольным сопротивлением. Местные власти практически не сотрудничали с российскими охранными отделениями, которые пытались выследить революционеров. Благодаря пассивной поддержке финских чиновников последние могли организовывать тайные собрания, издавать газеты, поддерживать связи с заграницей, отправлять оружие контрабандой. Финляндия стала важной базой для всех российских революционных партий. Его люди неустанны. Он чувствовал их гнев всей душой – гнев на все те несправедливости, что творили с ними. С его побега прошли недели – Тино воспользовался отведенным временем с полной отдачей, изучая всё, что успело произойти в его стране в его отсутствие: настроения его людей, их методы сопротивления. Всё это занимало его мысли и не давало взволнованности целиком поглотить его. Эта взволнованность эхом отзывалась у него в душе постоянно, с тех самых пор, как вышел манифест, лишивший его автономии. Но теперь, казалось, ситуация дошла до точки кипения. Будто его люди были охвачены каким-то… исступлением, что делало их храбрее и дерзновеннее. И опаснее. Он начинал понимать, что пассивным сопротивлением они больше не обойдутся. Десятки людей уже собрались в парке к его приходу – и поток не прекращался. В его планы совершенно не входило посещать митинг. Это было слишком рискованно, на таком публичном мероприятии российская полиция могла легко его выследить. И всё же было выше его сил оставаться в стороне. На такой масштабной демонстрации, незамеченный в огромной толпе, он чувствовал беспримерные единение и силу. Гордость и воля его народа придавали ему смелости, как не могло придать ничто другое. Он не знал, что за храброе безрассудство овладело им, но он взобрался на сцену. Люди с любопытством смотрели на него, не ожидая, что столь юное лицо вдруг возьмет и заговорит. Сердце бешено билось у него в груди, Тино вдохнул и заорал: - Долой террор и угнетение! Долой Бобрикова, Николая и их кровавую тиранию! Да здравствует свобода! Бурные аплодисменты и одобрительные возгласы прогремели над площадью. Тино не мог перестать улыбаться, пока спускался вниз. Было так здорово прокричать всё, что было у него на уме. Время угнетения было также временем, когда жизнь била ключом. Несмотря на ужесточение контроля со стороны российских властей, культурная жизнь в Финляндии была активнее, чем когда-либо. Художники, поэты и композиторы процветали, их работы были полны патриотического вдохновения. Наступил Золотой век финского искусства. Подпольное сопротивление больше не удовлетворял только пассивный подход, так как давление властей становилось лишь сильнее. Более радикальные методы стали восприниматься как необходимые и оправданные. И очень многие были готовы действовать. Июнь 1904 года. Весна расцвела в лето, а его побег в Хельсинки длился уже четвертый месяц. Он оставался то у Эдварда, то у Бенджамина, встречался с художниками, писателями, композиторами, студентами… Со всеми, кто был вовлечен в культурную жизнь его страны. Тех, кто работал в Сенате, и слишком вовлеченных в политику, он вообще не собирался видеть. Его Сенат слишком потакал российским властям, его сопротивление было слишком незначительным. Вместо этого Тино занимал своё время работой в сопротивлении, в подполье, с людьми, готовыми подвергнуть себя опасности и всё отдать ради родной страны – его истинными сердцем и душой. Они стоили всего того риска, на который он шел, посещая секретные собрания или протесты, совершая диверсии и распространяя запрещенную литературу. И с каждым подобным актом он чувствовал, что российские власти подбирались всё ближе. Тино никогда не чувствовал себя более живым. В Сенате раздались выстрелы. Тино знал, чувствовал, что в конце концов всё обернется чем-то подобным. И всё же, он лишился дара речи, когда узнал, что генерал-губернатор был убит тремя пулями и позже умер от нанесенных ран в госпитале. Вот так просто – и Бобрикова больше не было. - Кто застрелил его? – спросил Эдвард. - Сын сенатора. Парень по имени Эйген Шауман. - Он совершил это от лица группы? Кто-то ещё был вовлечен? - Нет, он действовал в одиночку. У Тино распахнулась челюсть. Этот человек взвалил на себя такое бремя… - А что было потом? Его арестовали? Вид художника был мрачен. - А потом… Шауман застрелился. Да упокоится он с миром. Политическое убийство. Такого раньше никогда не случалось в его стране. Тино задумался, не прошли ли они точку невозврата. - Упокой Господь его душу. Я не говорю, что я ярый сторонник убийств, но он оказал нам всем услугу, - продолжил Бенджамин. - Это был акт любви, - произнёс Тино тихо, но решительно. – Любви к его людям и к его стране, – ко мне. – И это искупает любой его грех. Я… мы все запомним его как героя. - За Шаумана, - Эдвард поднял стакан. Тино и Бенджамин повторили. По мере того, как проходили первоначальный шок и облегчение, Тино начинал чувствовать, как неуверенность закрадывалась в его сознание. В Петербурге это не спустят с рук как какой-то незначительный инцидент. Не ждёт ли их теперь нечто худшее? - Ты уже думаешь наперед, не так ли? – Эдвард тотчас же приметил тень беспокойства на его лице. - Не могу с собой ничего поделать. Я прожил слишком долго, чтобы не понимать, что события влекут за собой последствия… - Прекрати сейчас же. Сегодня мы об этом думать не будем, - Бенджамин схватил его за плечо. – Чёртов диктатор мёртв. Ты должен радоваться, а не рассиживаться, волнуясь о том, чего ещё не случилось! Давай, двинем на улицу! - Зачем? – спросил он друга, когда тот уже тащил его к двери. Бенджамин ухмыльнулся. - Праздновать, конечно! Они были не единственными, кто вышел на улицу в праздничном настроении. Улицы были запружены веселыми людьми, многие из них были под градусом. Шампанское и вино лились рекой, патриотические песни распевали на каждом углу. Несмотря на приспущенные в знак уважения флаги, в трауре не пребывал ровным счетом никто. Народ скорее отмечал освобождение. Столь неприкрытые торжества не могли остаться без внимания властей. К полуночи полиция вытеснила большинство людей с улиц, а некоторых даже арестовала. Среди них был и Тино. Он, в приступе энтузиазма и будучи немного навеселе, ослабил бдительность – и поплатился за свою беспечность. И, возможно, за то, что он проорал что-то слегка оскорбительное в адрес русского полицейского… Так или иначе, его арестовали. И когда он потребовал объяснить, на каком основании, ему ответили, что основанием было его «безосновательное ликование». - …Естественно, я назвал композицию «Финляндия». Очень неочевидно, я знаю… Они запретили её исполнение. Как выяснил Тино, ночевать в тюремной камере оказалось не так уж и плохо – особенно в хорошей компании. На его долю выпала величайшая удача: он смог провести ночь, беседуя с двумя известнейшими композиторами страны. - Это и впрямь шедевр, - сказал второй человек, широко улыбаясь. – Ян просто превзошел самого себя*. Она невероятна. - Не сказал бы, что это лучшая моя работа… - Что ж, она точно одна из самых запоминающихся! - Хотел бы я её услышать однажды… - сказал Тино, погружаясь в мечты о том, как звучала бы такая композиция – та, что олицетворяла бы всё, чем были его люди, чем был он сам. - Услышишь… Когда мы снова сможем сами решать, что хотим слушать, - композитор ответил ему ободряющей улыбкой. Утром их выпустили из камеры. - Вы двое можете идти домой, - охранник махнул рукой мужчинам, сидящим напротив Тино, а затем указал на него. – А ты пойдешь на вокзал. Значит, назад в Петербург. Тино даже не был расстроен. Он знал, что рано или поздно это произойдет. И он всё ещё был более чем рад всему, что произошло с ним за эти месяцы. - Эй… можете сделать мне одолжение? – спросил он своих товарищей по камере. Те кивнули. – Свяжитесь с художником Ээту. И его другом Беном. Вы знаете, кто это. Скажите… что мне пришлось покинуть их. Но со мной всё будет в порядке. Я вернусь. Надеюсь, очень скоро. Полиция доставила его на вокзал, где его уже поджидали трое русских конвоиров. Сдержанные мужчины не произнесли ни слова, когда его вручили им, лишь связали его руки. - А это правда необходимо? – усмехнулся им Тино. Мужчины хранили молчание – лишь взяли его под обе руки и втащили в поезд. - Я и не подозревал, что Велико княжество скатится… до такого. До такой анархии, - Иван наконец заговорил, голосом, полным осуждения. И разочарования. – Или же о размахе твоего неповиновения. Тино не удивился, что его поймали лишь спустя пару недель после того, как Иван вернулся с войны на Дальнем востоке. Он был лишь изумлен, сколь скорым было его возвращение – но при взгляде на него всё становилось понятно. Иван исхудал, а взгляд его был смертельно уставшим, даже затравленным. Левая рука Ивана была забинтована, лоб – перевязан. И, как подозревал Тино, под одеждой он прятал ещё несколько свежих ран. По его состоянию становилось ясно, что восстанавливался он гораздо дольше обычного – знак того, что нация увязла в войне, ход которой был не просто неудачным, а катастрофическим. - Именно твои действия заставили меня сбежать. Я не видел другого способа связаться со своим народом, - его голос не дрогнул. Как и его пристальный взгляд, когда он направил его в лицо Ивану. - Мысли твоих людей сейчас лишь усугубят твое состояние. Лучше тебе пока с ними не видеться, это… - «Для моего же блага», - он повторил фразу, что слышал слишком часто за последние несколько лет. Иван сузил глаза, возмущенный тем, с какой насмешкой финн бросил ему в ответ его же слова. Как так вышло, что его преданный, сговорчивый, любимый Тино превратился… вот в это? - Почему ты продолжаешь усложнять себе жизнь? – Иван фыркнул в раздражении. – Ты разве не понимаешь, что может случиться? Какие последствия будет иметь это убийство? - Разве не очевидно, что моих людей это больше не страшит? – отрезал Тино. Во взгляде Ивана разгорался гнев, но он не чувствовал и капли страха. Это было далеко в прошлом. - Ты официально осудишь убийство Бобрикова перед царем, - Иван произнёс это тем властным, давящим голосом, который всегда у него был, когда он хотел напомнить своим подданным об их месте. - Ты знаешь, что я этого никогда не сделаю. Иван сжал свою неповрежденную руку в кулак. - То, что было сделано с твоим генерал-губернатором, – злостное, ужасающее преступление… - Которое он заслужил! – резко и решительно выкрикнул Тино. Русский сузил глаза, сжимая кулак, пытаясь сдержать свою ярость. Тино даже не испугался – наоборот, гнев заставил его вспомнить нечто, отчего в груди поднялся вихрь злобной радости. – Знаешь, это даже забавно… То, как ты стоишь здесь, осуждая меня и мой народ, учитывая, что некоторые твои люди творят в моей стране. Ярость в глазах Ивана в считанные секунды сменилась замешательством – и страхом разоблачения. - Ты знал об этом, не так ли? Что они целую подпольную сеть создали, лишь бы только избавиться от твоего гнилого самодержавия… - Тино не смог сдержать злорадной улыбки, пока Иван смотрел на него, потеряв дар речи, а маска самообладания русского рушилась прямо у него на глазах. - Они… они просто какие-то радикалы, враги империи… - запнулся Иван. Но лицо его ничуть не соответствовало его словам. - Но дело же не только в них, да? – впервые в жизни Тино чувствовал – он владел ситуацией, а вовсе не Иван. – Студенты в твоих университетах, все те рабочие на заводах, крестьяне… Они уже сыты по горло. Говоришь, ты не поддерживаешь их? Как сделала бы любая нация, будь у неё хоть капля достоинства? Иван распахнул рот с явным намерением возразить – но не издал ни звука, лишь лихорадочно дышал. Будто что бы он сейчас ни сказал, звучало бы слишком лживо. И Тино лишь укрепился в своей догадке – что носил под сердцем уже много лет. - И тебе это тоже осточертело, не так ли? – произнёс он тихо, но уверенно. – Ты теряешь веру в царя, в весь этот режим… Ты просто притворяешься, что всё ещё веришь. Потому что ты терпеть не можешь выглядеть слабым, - дыхание Ивана становилось тяжелее с каждым словом. – И потому что довериться твоим людям и противостоять своему правителю – это для тебя уже слишком. Тино сделал несколько шагов, пока не оказался прямо перед Иваном. - Знаешь, что я думаю? – он глядел в бушующие фиалковые глаза. – Я думаю, что ты гребаный трус. Иван взмахнул рукой – и с силой ударил Тино по лицу. Оглушительная тишина воцарилась между ними. Иван тяжело дышал, грудь его вздымалась и опускалась на каждом резком вдохе, а его рука, его поврежденная рука повисла в воздухе, сотрясаемая дрожью. Нервное пламя бушевало в его взоре, скрывая собой ярость – и стыд. След от удара горел на правой щеке Тино. Он был уверен – метку будет видно ещё долго. Но было неясно, что ранило его больше: боль от удара или то, что Иван впервые по-настоящему поднял на него руку. И не похоже, чтобы он сожалел об этом. Русский ничего не сказал, проходя мимо него. Январь 1905 года. Он услышал, как в прихожей открылась дверь, а затем раздались тяжелые, усталые шаги. Тино мог узнать их обладателя по звуку. В прошлом он бы бросился вниз, с радостью приветствуя их хозяина. Теперь же он едва ли поднял взгляд от своих бумаг. Эдвард, с его природной наблюдательностью и потребностью быть в курсе всего происходящего, тотчас же бросил взгляд на поднимающегося по лестнице Ивана. - Похоже, сейчас он в ещё худшей форме. - Не удивлён, учитывая то, как идёт война с японцами… - сказал Тино, даже не удосужившись посмотреть. Конфликт с Японией продолжал лишь обостряться, усугубляя и без того огромное недовольство. - Вдобавок ко всем недавним забастовкам… - добавил эстонец. Атмосферу в Петербурге можно было резать ножом из-за напряжения между рабочими и заводовладельцами. И всё же царь, казалось, и знать не хотел об их тяготах, цепляясь за свои самодержавные идеалы. – Что ж, по крайней мере, хорошо, что сейчас он нас особо не трогает. Похоже, Иван слишком устал контролировать их. Он обращался к ним холодно и отстраненно, стараясь взаимодействовать как можно меньше. И, кроме того, в доме было более чем достаточно стражи, чтобы держать их под надзором. И, как подозревал Тино, послал их сюда вовсе не Иван… Двое из этих стражников патрулировали его днём и ночью. После его побега в Хельсинки он был под постоянным колпаком, из дома его почти не выпускали. Тино не слишком сильно расстраивался: он уже решил, что сбежит снова, когда ему выдастся шанс. - Сегодня напротив Зимнего ожидается какая-то демонстрация. Шепот за дверью разбудил его ранним утром. Тино протёр глаза, стряхивая остатки сонливости. Что-то было не так. - И они хотят, чтобы там было больше войск. Поэтому нас вызвали. - Чертовски вовремя, как по мне. Я уже начал уставать оттого, что хожу рядом с этими… существами. А тот, за кем мы следим, даже не попытался смыться ни разу, мы только время теряем… Парень кроткий, как ягненок. Не попытался – к счастью для вас, улыбнулся Тино самому себе. Вот шанс, которого он так ждал. - Был ещё приказ, - произнёс стражник настороженным голосом. – Нам надо привести с собой воплощение империи. Вот этого он точно не ожидал. Тино медленно сел на кровати, внимательно прислушиваясь. - Зачем? - Мне, честно говоря, не очень понятно. Возможно, царь считает, что эти духи могут влиять на людей… Какая-то сверхъестественная связь, или что-то в этом роде. Что он может как-то повлиять на людей с их помощью. - Его там даже не будет. Просто сваливает на нас грязную работу. - Нам хотя бы за это платят… Пошли, давай разбудим Брагинского. - Эй, а ты уверен, что он вообще согласится..? - Он же воплощение чертовой империи. Конечно, он согласится. Тино услышал шаги, вышел своей комнаты, прошел дальше по коридору в сторону покоев Ивана. Он решил отложить свой побег в Хельсинки – любопытство взяло верх; ему стало интересно, к чему всё это приведёт. В центре Петербурга царила пугающая тишина – даже несмотря на то, что несколько широких колонн в разных частях города двигалось в сторону Зимнего дворца. Однако этот протест должен был быть вовсе не лихим и шумным, а благочестивым. Уличные фонари не светились – забастовки сказались и на их работе. Небо едва подернулось светом восходящего солнца, озарявшего безмолвный город. Боже, Царя храни! Сильный, державный, Царствуй на славу, на славу нам! Царствуй на страх врагам, Царь православный! Боже, Царя храни! Люди распевали гимн с искренней преданностью и верой, продвигаясь вперед с крестами и иконами. Они казались не революционерами вовсе: просто обычные люди, мужчины и женщины, дети и старики, что просили своего государя просто прислушаться к ним, обратить взор на их боль. При взгляде на них Тино стало немного легче понять, почему Иван всё ещё пытался сохранить веру в своего царя – эта вера отразилась в людях, что он видел своими собственными глазами. Тино следовал за толпой, немного в стороне, пока они с тихой решимостью направлялись к Дворцовой площади. В его груди клубилось странное, тревожное предчувствие. Чувство, похожее на… страх. В городе находилось слишком много вооруженных гвардейцев. Вдалеке уже были видны Нарвские ворота, когда колонна вдруг остановилась. Тино не видел, что их остановило – слишком много людей заслоняли обзор. Он обошел толпу, пытаясь найти место получше для обзора. Мимо пробежали двое мальчишек, шустро пробираясь сквозь толпу. Кажется, они хотели того же. Тино решил последовать за ними. Мальчишки добежали до боковой стороны площади, к деревьям, с которых открывался вид на Нарвские ворота. Они резво вскарабкались на ветви, торжествующе улыбаясь, гордые своей сметливостью. - Я же тебе говорил, отсюда видно лучше всего! – с жаром крикнул один из них своему товарищу. Юные умы всегда находят решение – поэтому Тино ценил детей столь высоко. Он последовал за ними, взбираясь на дерево, но оставаясь на нижней, более твердой ветке. Для него этого было вполне достаточно. Теперь ему открывался широкий обзор на всю площадь, на всю огромную массу людей. Казалось, он никогда не видел такого гигантского скопления, не говоря уже о колоннах в других частях города. Похоже, это величайшей демонстрацией в истории города. Перед самыми воротами зияла широкая безлюдная прогалина. На другой стороне этой прогалины стоял десяток вооруженных гвардейцев. Атмосфера в толпе царила спокойная, будто огромное количество людей находилось здесь просто из любопытства, не желая никакого переполоха. Несмотря на это, Тино отчего-то чувствовал, как в нём поднималась тревога. - И что, мы так и будем здесь стоять? – услышал он скучающий тон мальчика над головой. Беззаботные слова ребенка помогли ему вернуть ощущение безопасности. Возможно, он просто слишком волнуется понапрасну, мирным людям, что держали портреты самого царя, не могли причинить никакого вреда… Второй мальчик застонал от разочарования. - Серьезно? Мы столько прошли, чтобы просто сидеть на дереве и смотреть… Иллюзия разбилась с выстрелами – и в один миг покой обратился в хаос. Гвардейцы стреляли повсюду, во всех. Толпа в панике бросилась врассыпную, люди падали, наталкиваясь друг на друга. Эхо выстрелов разносилось по широкой площади. Ужас выворачивал Тино наизнанку. Он мог лишь смотреть, прерывисто дыша и потеряв дар речи, на творящуюся вокруг него бойню. Лишь когда пуля просвистела прямо над его головой, а сверху на землю упало тело и раздался крик ребенка – лишь тогда он пришел в себя. Он моментально спрыгнул, приземлившись рядом с телом мальчика, что лишь минуту назад забрался на дерево перед ним. Его безжизненные глаза широко распахнулись, кровь заливала его затылок. За свою долгую жизнь Тино повидал множество смертей, но отчего-то он знал – это зрелище останется с ним навсегда. Его друг ещё наверху – вспомнил Тино, вскидывая голову. Второй мальчик цеплялся за ветки так, будто от этого зависела его жизнь, истерично рыдая. - Послушай меня! – заорал Тино. Мальчик медленно повернул к нему голову, но только завидев тело своего друга, он вновь принялся кричать, зажмурившись. – Посмотри на меня! Тебе нужно спуститься, а не то тебя тоже застрелят! Поначалу казалось, что мальчик слишком напуган, чтобы пошевелиться. Но затем он стал медленно спускаться к Тино. Его руки тряслись так, что он сорвался, рухнув вниз с выкриком – но Тино поймал его, аккуратно поставив на землю. Он убедился, что взгляд мальчика не упал бы на тело, и присел на корточки, опускаясь к лицу мальчика. - Беги домой – и выбери дорогу, где нет ни гвардейцев, ни казаков. Мальчик кивнул без слов, всё ещё всхлипывая. Он развернулся и пустился прочь. Тино был рад, что удалось спасти хотя бы одного… Вокруг разворачивался хаос. Стоны раненых, отчаянные вопли, крики… Выстрелы тоже не стихли. Кровь на земле, люди, что толкались и пытались убежать – Тино пробирался сквозь это месиво, к площади, и казалось, что он на самом деле не здесь, что он наблюдает за всем со стороны. Будто он попал в кошмар, который не хотел заканчиваться. Если бы они были его людьми, он бы… И тогда он увидал его. Высокая фигура среди гвардейцев, но без мундира и без винтовки. Тот, кто в безумии расталкивал стрелков, пытаясь отобрать у них орудия. - СТОЙТЕ!! Кто отдал вам приказ?! Это позор пред лицом Господа! Прекратите, сейчас же! Вы… вы УБИВАЕТЕ их! Хватит..! Тино никогда не слышал, чтобы Иван кричал так отчаянно. Гвардейцы не слушали его вовсе, продолжая беспорядочно стрелять по людям. Увидев, что слова не возымели действия, Иван принялся в ярости швырять их на землю голыми руками – рослых мужчин, будто они ничего не весили, отбрасывая их на несколько аршин. Но он один не мог справиться сразу с десятками. Гвардейцы разбежались по сторонам, спасаясь от гнева воплощения своего народа. Теперь он стоял один, тяжело дыша, и его руки тряслись. Иван оглядел кровавое побоище, охваченный горестным отчаянием от невозможности остановить это – бессмысленную резню его людей, которые просто хотели быть услышанными. Наконец, он сделал навстречу к ним несколько шагов, а слёзы сменились бурными рыданиями, как только его взор упал на тела. Ни одно воплощение не заслуживало оказаться посреди чего-то подобного. На снегу лежала девочка, хватающая ртом воздух. От боли она держалась за грудь, кровь заливала её руки. Иван упал перед ней на колени. - Мне жаль, - его губы шевелились, пока он усаживал девочку себе на колени, пытаясь хоть как-то утешить умирающего ребенка. – Мне так жаль… Вскоре вздохи её замедлились, а её тело обмякло. Тино, находясь на приличном расстоянии от Ивана, застыл на месте – он не должен был застать это. Будто бы почувствовав его мысли, Иван поднял голову, повернул её – и взгляд его упал прямо на Тино. У финна перехватило дыхание, стук сердца отдавался в его ушах. Время словно замедлилось, а хаос вокруг него обратился просто белым шумом на окраине сознания. Фиолетовые глаза смотрели на него в ответ, остекленевшие и пустые. Рот Ивана был приоткрыт в безмолвном ужасе, на щеках застыли свежие слезы. Он был таким уязвимым и потерянным. Таким… разбитым. Будто в тот миг он ни в чем не нуждался так сильно, как чтобы его обняли, держали бы, пока мир вокруг разваливался на части. Тихая мольба. Помоги мне. Тино не сделал ни единого шага. Это всё – уже слишком. Умирающие люди, хаос вокруг, умоляющий взгляд Ивана… Я не должен быть здесь. Это не то, частью чего он является. Это… это не его страна. Поспешно развернувшись, Тино бросился прочь. Он не оглядывался назад. Кровавое воскресенье унесло жизни сотен демонстрантов. Даже учитывая то, что приказ стрелять отдавал не сам Николай, вина за произошедшее легла на него, и он потерял последнюю поддержку народа. *В одной камере с Тино сидел Ян Сибелиус – один из наиболее выдающихся финских композиторов, творчество которого было связано с национальной тематикой. Видный представитель «золотого века» финского искусства периода 1880-1910 годов. Его композиция «Финляндия» предлагалась на роль действующего гимна страны.