Резня в Каурнасе

Ночью Маттиасу снилось, что какой-то мужчина ведёт его по коридору. Это был Клеменс — или, может, его отец, только в молодости. Маттиас был ребёнком. Он видел самого себя, ему было лет пять. Потом он остался один. Сон закончился хлопком двери, и, проснувшись, Маттиас в первые секунды был уверен, что всё увиденное — правда, воспоминание, а не сон. Понадобилось время, чтобы прийти в себя и успокоить сердцебиение. Подобные кошмары снились ему и раньше, неоднократно. Чаще всего снился мужчина, за которым захлопывается дверь, женщина, застрявшая в каких-то ветках, и безуспешные попытки спасти её, и зверь, разрывающий людей на части на улицах города. Маттиас к своим снам относился спокойно, нужно было просто очнуться и отогнать их. Он протёр глаза, осмотрелся и с удивлением обнаружил, что комната была ярко освещена. Солнечный свет проходил через голубые шторы, красил стены и скомканную простыню в приятный голубой цвет. Маттиас почти улыбнулся. Управляющий не обманул насчёт погоды. Было довольно рано. Маттиас заглянул в свой блокнот, в который вчера вечером, перед сном, вносил корректировки. Да, управляющий советовал позавтракать в столовой с местными. Маттиас был наслышан о ней. Могло показаться странным, что люди, живущие в полугороде-полудеревне, регулярно завтракают в общей столовой. Не обязательно каждый день, но хотя бы пару раз в неделю каждый должен был появляться на общем завтраке. Такова была традиция, сложившаяся, конечно, уже после Резни. Это должно было быть символом неусыпной бдительности. Это было нужно, чтобы люди видели друг друга и знали, что соседей с такой-то улицы из такого-то дома ещё не убили, вот они, сидят, жуют мюсли или пьют кофе. Если кто-нибудь слишком долго не появлялся в столовой, к нему или к ней обязательно наведывались, особенно если долго не видели пожилого человека. Маттиас не слышал, чтобы за сорок девять лет в деревне произошло хоть одно убийство. Но эта отлаженная система позволяла быстро обнаруживать смерть старых одиноких людей. Он сбежал по ступенькам вниз, вышел из гостиницы, никем не замеченный, и прошёлся по улице. Это оказалось совсем не так страшно, как казалось вчера. Давление будто исчезло. Вчера гостиница послужила крепостью, защитившей от кошмаров. Сегодня под светом солнца это показалось ребячеством. Каурнас не был жуткой заброшенной деревней, это был вполне прилично выглядящий городок с клумбами и горшочками красных цветов на окнах. Маттиас без проблем нашёл столовую: в деревне было полно указателей. Он сомневался, стоит ли соваться туда. Само собой, люди устали от туристов, которые вечно лезут с расспросами. Но стоило попытаться. Столовая была большим залом со множеством столиков, как зал ресторана. Людей было достаточно много, но не было никакой давки. Люди спокойно ели и разговаривали, разбившись на группки разных размеров; одиноких было мало. Маттиас читал о нравах современных жителей Каурнаса, читал, что они все несколько побаиваются друг друга, относятся с настороженностью, и в то же время цепляются друг за друга. Быть частью общества значит быть под защитой от угрозы. От какой угрозы? Новой резни. Ведь она может повториться, потому что немало на земле сумасшедших… Маттиас тряхнул головой. Некоторые заметили, что в столовую вошёл не местный, но не подали виду. Маттиас взял в буфете кофе и подсел к чужому столику, за которым сидели трое мужчин. В ту же секунду он об этом пожалел: что он вообще делает? Собирается отвлекать людей от их завтрака и расспрашивать, записывать что-то в свой нелепый блокнот?.. Всеми силами подавляя стеснение, он завязал беседу. Представился. Объяснил, что приехал в Каурнас посмотреть достопримечательности и написать статью. Мужчины понимающе переглядывались. К словам Маттиаса прислушивались и люди за соседними столиками. — Я вам скажу так, — начал мужчина средних лет, не представившись, потирая руки, будто давно ждал такого любопытного, как Маттиас. — Думать тут вовсе нечего. Вас волнуют причины? — Маттиас собирался отрицательно замотать головой, но мужчина продолжал: — Садизм — вот и вся причина. Те люди, кем бы они ни были, пришли сюда пытать и убивать, потому что им хотелось. Может, это были сектанты, как говорится в официальной версии, а может, и нет. Это были больные люди в любом случае. Их было много. Они получили, что хотели. Маттиас кивнул, украдкой делая запись в блокноте. Такое видение было весьма распространённым, ничего нового он не услышал. — «Много их было», — повторил другой мужчина, седой, старый и явно много часов за свою жизнь наговоривший об одном и том же, и тем не менее готовый говорить о том же самом вновь. — Насколько много? Они больше четырёхсот человек удержали тут и убили, сбежать смогли только двое. Это сколько их должно было быть? На такое целое войско нужно. Нет, я вам скажу то, что мне говорил ещё мой отец: был конфликт с соседней деревней. Не поделили реку, там раньше рыбная ловля активно шла. Вот с той деревни, с Вальда, люди пришли и всех тут перерезали. Поднялся ропот, уже люди с соседних столиков высказывали свои сомнения и указывали на очевидные недостатки этой версии. Бросив свой пост, подошёл буфетчик. Он счёл необходимым указать Маттиасу на простоту и логичность самой распространённой версии, к которой склонилось и следствие много лет назад — версии о секте. — Это вполне могло быть сектантское жертвоприношение, — кивал буфетчик, следя, чтобы Маттиас обязательно записал это. — Это должно было быть оно, это бы всё объяснило. Сектантов, судя по всему, было очень много, они принесли в жертву всех этих людей и убили друг друга. — Это не противоречит тому, что я сказал, — мрачно заметил первый мужчина, настаивавший на версии о садизме. — А где наш Томас? Он должен рассказать про свою мистическую ересь… Маттиас пытался их остановить, но мужчины притащили с другого конца зала худого рослого Томаса. — Я в это не верю сам, — отрезал он, разобравшись, чего от него требуют. — Я верю в официальную версию, как и полагается. Но многие верят, что вся эта история — мистическая. Людей уничтожила высшая сила. Про вампиров говорят, про бога, сатану, Зверя… много версий. Религиозная трактовка тут тоже может быть… божья кара… — Томас явно хотел бы рассказать больше обо всех этих версиях, но всё же опасался, что его интерес к «мистической ереси» неправильно поймут. — Вот так. Ну и Душегубка… говорят, что, убивая женщин отдельно от мужчин, высшая сила хотела что-то сказать. При упоминании Душегубки Маттиас перестал писать и застыл. Он знал, что после этого слова беседа примет другую окраску. Он заметил, что и все остальные мужчины, участвовавшие в разговоре, незаметным движением отпрянули от него и от Томаса. — Я рассматриваю это с научной точки зрения, — оправдывался Томас. Другой мужчина не вытерпел и подал голос: — Понятное дело, что мы ничего точно не знаем. Конфликт мог произойти и внутри деревни, между жителями Каурнаса, а журналисты всё переврали и выдумали, превратили в бойню. Мы не знаем. Но вот Душегубка… определённо выглядит, как журналистская сказка. Маттиас мельком посмотрел на него. Конечно, это был не местный. Какой-то заблудший турист. Житель Каурнаса никогда не позволил бы себе высказывать что-то подобное: за такое можно лишиться гражданства. Что-то зрело и набухало в этом зале. Маттиас чувствовал всё больше стеснения в руке, торопливо делая записи. Честно говоря, ему хотелось, чтобы мужчины уже заткнулись. За соседним столиком сидели женщина и молодая девушка, женщина беспокойно поглядывала на Маттиаса, будто желая сказать ему что-то важное. Турист, которому следовало бы замолчать, продолжил развивать свою мысль: — Кто знает, может, это женщины всех и убили. А все, кто сидит и рассуждает об убийцах, почему-то обязательно представляют их как мужчин. А что если это были женщины?.. В этом деле слишком много пробелов. Правительство всё засекретило, и мы вообще ничего не можем понять. Может, Душегубка — всего лишь выдумка. Голоса в зале стали громче, будто заговорили все и сразу. Кто-то откашлялся и принялся читать невежде лекцию о том, что отрицать убийства в ангаре — то, что известно как «Душегубка», или «Каурнасский фемицид», — не умнее, чем отрицать Холокост. Спор между старожилами Каурнаса возник вообще непонятно как: ведь, по идее, все жители должны были свято верить в официальную версию. Какая-то женщина вышла из столовой, хлопнув дверью слишком сильно, и скорее всего это ничего не значило, скорее всего она просто ушла по своим делам, однако Маттиасу показалось, что это из-за него. Он бросил ручку и тихо выругался. Ему тоже хотелось уйти. Парой невинных вопросов он спровоцировал если не конфликт, то определённо неприятную ситуацию. Это не входило в планы. Он на самом-то деле даже не думал, что с ним кто-то захочет говорить, предполагал, что нужно будет клещами вытаскивать из людей их мнения, а вместо этого столкнулся с неконтролируемой лавиной мнений разговорчивых людей. На Маттиаса теперь посматривали с неодобрением. Его они презирали куда больше, чем друг друга. В их споре было что-то странное, он был… ленивым и механическим. Будто перетряхивание множества версий, воззрений, верований, касающихся Резни, было таким же жизненно необходимым ритуалом, как совместные завтраки. Эта мысль успокоила Маттиаса. И всё же, оставалось что-то, что скребло по черепу. Да, вот оно, под ладонью, в блокноте: «Душегубка — выдумка». Он понимал, что рано или поздно столкнётся с такой точкой зрения, но не подозревал, что кто-то выскажет это так рано и так беззастенчиво. Женщина, что всё это время призывно смотрела на него, встала и решительно пригласила его к себе домой. Маттиас обрадовался. Он сможет поговорить хотя бы с кем-то в спокойной обстановке. Её звали Ханна. Она жила недалеко от столовой. Лора, девушка, которая плелась позади, была её дочерью. Она выглядела как самая обыкновенная девушка-подросток, в джинсах и куртке, и лениво посматривала в свой телефон, будто ждала, когда уведомление из какой-нибудь соцсети развеет её скуку. Ханна долго говорила Маттиасу любезности, не переходя к сути дела. Как он понял, она хотела рассказать ему о своей родственнице. Они дошли до нужного дома, Ханна долго отпирала замки. Маттиаса повели в гостиную и усадили на диван. Он отметил про себя, что это довольно смело для жительницы Каурнаса — приглашать к себе домой незнакомого туриста. — Её звали Марией. Кем она мне приходится, я не помню. — Ханна полезла в шкаф и достала старый фотоальбом. — Мы очень дальние родственницы. — Вы родились не здесь? — спросил Маттиас. — Нет-нет, я сама родилась в Бельгии… А она здесь всю жизнь жила. Все двадцать лет. Ханна села в кресло и стала что-то искать в альбоме. Её дочь всё это время молча сидела у двери. — Вот, посмотрите. — Ханна передала ему альбом, указывая на нужную фотографию. — Вот Мария. Тут мои дедушка и бабушка, какие-то их друзья… Марию в Душегубке убили. Фотография была сделана за три года до этого. Мария стояла с краю в бежевом платье. Обыкновенная девушка с убранными в косу волосами. — В Душегубке? — переспросил Маттиас, отдавая ей альбом. — Да. — Вы из-за этого теперь живёте здесь? — Да. — Ханна принялась искать другие фотографии. — Точнее… мне было всё равно, где жить, я развелась и хотела переехать, и поняла, что меня всегда сюда тянуло, в Каурнас. С детства, когда мне рассказали про Марию. Не знаю… — Она торопливо перебирала страницы. — Не знаю даже, кем она нам приходилась, очень дальней родственницей по линии отца, так что наше родство не могло быть основанием для выдачи гражданства без конкурса… вот, иногда по ночам думаю, пытаюсь вспомнить, что мне мама про это говорила, кто кому кузиной приходился, кто сестрой… нет, не помню… но точно знаю, что мы с ней родня. — Ханна рывком укуталась в кофту. — Вы же понимаете, что с ней сделали? Ей двадцать лет было. Маттиас прекрасно понимал. Мария сгинула в ангаре. Она — жертва Душегубки. Это означало, что Марию не просто пытали и убили в ходе Резни; её в конце дня привели в ангар рядом с деревней и отравили там. В ангаре отравили ровно сотню женщин. — Вы можете обратиться в Национальный архив, — сказал Маттиас. — У них есть сайт. Они могут помочь вам установить, кем вам приходится Мария. — Правда? Лора говорила мне что-то об этом… Вот ещё одна её фотография, посмотрите. Копия висит в музее, кстати. Вы уже были там? Маттиас покачал головой. Музей как раз и располагался в том ангаре. Это была самая главная достопримечательность, и Маттиас знал, что придётся посетить её рано или поздно. Он уже читал обо всех экспонатах музея, мысленно уже бывал там много раз, но ему нужно было прийти туда по-настоящему, увидеть своими глазами стены, увешанные фотографиями убитых, пройти по земле, на которой умирали те женщины. Он долго смотрел на фотографию Марии, где девушка держала на руках чьего-то ребёнка. Ровно сто женщин в том ангаре. Эта девушка с фото тоже была среди них. Возможно, в музее теперь висит её посмертное фото — обезображенный труп. А здесь она с чьим-то ребёнком на руках. Маттиас вспомнил тех мужчин из столовой, и вспомнил комментарии пользователей в интернете, которым очень хотелось верить, что Душегубка — миф, выдуманный то ли журналистами и властями, то ли феминистками. Ханна сказала: — И если вам интересно, я считаю причиной Резни именно ненависть к женщинам. Маттиас достал блокнот. Он попросил Ханну аргументировать свою точку зрения, но она не могла — это просто было её мнение. На другие вопросы она охотно и долго отвечала. Потом она уговорила его остаться и выпить ещё одну чашку кофе. Она ушла на кухню, предварительно с сомнением помявшись у двери. Она оставила дверь открытой. Маттиас невольно вспомнил, что так же делала его мать. Всегда оставляла двери комнат открытыми, но входную дверь в квартиру запирала на несколько замков. Лора, всё это время молчавшая, встала, собираясь уйти. — Я лучше пойду к себе… Маттиас остановил её: — Мне хотелось поговорить и с вами тоже, вы не будете против? Девушка села обратно на диван. — Да нет. Я не против. Только вы имейте в виду, я здесь почти никогда не жила. Мама сюда переехала пару лет назад. А я только на каникулах приезжаю к ней. — Ничего страшного. И как… нравится приезжать сюда, или вам здесь не интересно? Лора пожала плечами. — Тут прикольно, мне нравится здесь гулять, смотреть на памятники, тем более это недолго, всего-то пять дней раз в полгода. Но, честно говоря, если бы не мама, я бы сюда не приезжала. Я приезжаю, потому что она скучает по мне. — Лора усмехнулась. — Она очень… общительная. Когда вы появились в столовой, я так и знала, что она потащит вас к нам домой. Маттиас спросил, что она думает о Резне, о её причинах, о Каурнасе в целом, о Душегубке. Лора опять пожала плечами. Она не смотрела ему в глаза. Ей было некомфортно делиться с ним своими соображениями, но Маттиас чувствовал, что у Лоры есть своя твёрдая позиция. — Я с мамой согласна. Это всё от ненависти к женщинам. Из-за этого всё произошло. Они же не просто так отвели женщин в отдельный отстойник? Могли бы убить их где угодно. Но зачем-то повели травить в ангар. — Но женщин убивали не только в Душегубке, — напомнил Маттиас, — их наравне с мужчинами убивали и в домах, и на улицах. Везде. — Ага. Но в Душегубку они отбирали именно женщин. — Девушка прищурилась на блокнот в руках Маттиаса. — Вы знакомы со статистикой? Подсчитали, что ран на трупах женщин было в среднем в три раза больше, чем на телах мужчин. Женщин убивали дольше и мучительнее. Да, Маттиас об этом читал. Теория о том, что Резня, на самом деле, была фемицидом и истинной целью было убийство женщин, была ему хорошо известна. — Значит, ненависть к женщинам, — пробормотал он. — Я и сам готов согласиться с этим. Проблема в том, что убиты были все жители Каурнаса. Абсолютно все. — Ну да. Но пришли убийцы за женщинами, ну а мужчины… их просто убили заодно. Наступило молчание. Маттиас надеялся, что Ханна поторопится с кофе. Девушка закусила губу и решилась задать вопрос: — Вам никогда не сносит голову от мысли о том, сколько боли пережили женщины? Не здесь, а вообще, за все времена. Маттиас кивнул, но она, глядящая в пол, этого не заметила: — Конечно же нет, вы же мужчина. — Нет, я думал об этом. Моя… моя семья связана с Резнёй… — Маттиас неловко пошутил: — Моей скудной мужской эмпатии всё же хватает на то, чтобы проникнуться сочувствием хотя бы к родственницам. Девушка улыбнулась и снова помолчала. — Надеюсь, вы не думаете, что я сумасшедшая мужененавистница… Маттиас удивлённо поднял брови: — Конечно нет. — Хорошо. Просто это реально, реально важная тема для меня… А то знаете, тут все притворяются нравственными людьми, «уважение к жертвам» и всё такое. А если разобраться и поговорить с человеком на эту тему, доходит и до отрицания Душегубки, и до маразматических теорий заговора. И меня это бесит. Больной вопрос для меня. Хотя по мне и не скажешь, да? Я не люблю это место и не хочу тут жить, но мне всегда было очень интересно читать про Каурнас и про фемицид. Это просто… не знаю… как будто мир был совсем другим до Резни, а после неё изменился, и в воздухе растворён страх. Хотя откуда мне знать? Я не жила до Резни, может, воздух всегда таким и был. — Я вас понимаю. Знаете, я довольно долго разбирался в этом вопросе, и наверное я согласен с вами. Женщины пострадали в Резне гораздо сильнее мужчин. Женщины по всему миру. И я понятия не имею, каково быть женщиной в этом мире, но я пытаюсь понять. — Он задумался, прежде чем продолжить. — Знаете, есть такие компьютерные программы, которые могут по стилю текста определить, кто его написал — мужчина или женщина. В большинстве случаев программа определяет пол автора правильно, но, конечно, надёжность не стопроцентная. Я писатель. И некоторые мои тексты такие программы определяют как написанные женщинами. Лора посмотрела на него заинтересованно. — Круто. Не знала, что такие программы бывают. Но всё-таки… не думаю, что это как-то помогает вам лучше нас понять. Маттиас охотно согласился. Он сам не знал, к чему рассказал об этом. Просто хотел, чтобы Лоре было комфортнее с ним. — Это странно, — произнесла Лора. — Если подумать, странно. — Что? — То, что вы сидите здесь. Я имею в виду… какая-то незнакомая женщина из столовки позвала вас к себе домой. И вы пошли. — Ну да. Я… понимаете, я хочу собрать большой материал про Каурнас, точнее, про то, как его воспринимают люди, в том числе жители. Что их приводит сюда, что удерживает здесь. — Понятно. Ханна позвала их на кухню. Лора машинально пропустила Маттиаса вперёд, не желая оказаться спиной к незнакомцу.

***

В течение дня Маттиас осваивался в Каурнасе. Ходил по улицам жилых кварталов, разглядывал дома. Многие жители старались сохранять дома в таком виде, в каком они были пятьдесят лет назад, хотя бы снаружи. При свете солнца приземистые дома с красными черепичными крышами действительно выглядели застрявшими в том времени. Маттиаса занимал вопрос: что заставляет людей жить в этом городе? По сути это был один большой музей, каждый дом как экспонат, тут и там вывески, таблички, информирующие, где и как на такой-то улице был убит такой-то человек. И сами жители Каурнаса автоматически превращались в экспонаты, становились предметом интереса социологов, психологов, и таких, как Маттиас — писателей да журналистов. Должно быть, это не самая приятная жизнь. Каурнас маленький, для семейной жизни не приспособлен — даже школ нет. И нет церквей. В основном живущие здесь держат свой бизнес и зарабатывают на туристах: сдают комнаты или продают сувениры. Развлечений тут мало: совместные завтраки, походы на пикники к озеру и просмотр телевизора, редкие праздники, День памяти каждое 9 июля. И тем не менее, люди живут здесь. Кто-то, как Ханна, приходится родственником кому-то из убитых и поэтому чувствует долг перед этой проклятой землёй. Но таких не очень много. Кто-то, как хозяин гостиницы, старший Ханниган, не имеет отношения к погибшим, но всё равно чувствует долг — торчать здесь и хранить память о Резне. Кто-то просто считает жизнь в Каурнасе выгодной, успешно обустраивает тут маленький бизнес. Очень многие пожилые люди стремились сюда со своими сложными мотивами: удалиться от жизни, породниться со смертью, олицетворение которой они видели в Каурнасе; уйти от надоевшей рутины и окунуться в другую, уйти от опостылевших лиц; искупить свою, непонятно откуда взявшуюся, вину перед погибшими. Страхи, вина, долг, память — об этих мотивах жителей Каурнаса уже было написано много томов литературы. Но независимо от причин переезда, всех жителей что-то объединяло, они казались особой нацией, страной внутри страны. Маттиас пока не мог сказать, в чём это проявлялось. Были и другие вещи, о которых нужно было подумать. То, что говорила Лора. Да, Маттиас уже изучал феминистскую гипотезу о фемициде. Кто-то считал актом ненависти к женщинам только убийства в ангаре; кто-то — всю Резню. Эта версия всегда казалась Маттиасу довольно логичной, но в своих рассуждениях он обрывал себя: «Мы всё равно ни в чём не можем быть уверенными». Днём Маттиас посетил ещё несколько заведений, где завязывал беседы с туристами и жителями и расспрашивал, что они знают и что думают о Резне. В большинстве своём, люди были совершенно адекватны. Жители были подкованы в истории Каурнаса, знали о Резне всё, что можно. Туристы тоже, по большей части, не были дураками, любителями теорий заговора. Но помимо этих адекватных людей Маттиасу попадались и такие, слова которых ошарашивали. Их гипотезы насчёт Резни и Душегубки были просто абсурдными. Говорили о том, что Резня — выдумка правительства, или даже заговор нескольких стран, создавших этот миф для своих туманных целей, а весь Каурнас — бутафорская деревня, в которой никто никогда и не жил до постановочной «катастрофы». Говорили, что это выдумка журналистов, выдавших заброшенную деревню за вырезанную; а фотографии трупов, конечно, были искусно подделаны. Говорили, что спецслужбы на самом деле устроили Резню и выставили её такой загадочной лишь для того, чтобы отвлечь людей по всему миру от каких-то более важных вещей, например, от того, как «ЛГБТ, чёрные и исламисты продавливают свою повестку и захватывают мир, постепенно уничтожая белую цивилизацию». Многих людей беспокоило обилие засекреченных материалов расследования. Некоторые были убеждены, что следствию удалось определить убийц, но этот факт скрывают от общественности. Обилие вопросов, оставшихся без ответов, побуждало людей заполнять пробелы своими безумными домыслами. Самой забавной версией был феминистский заговор: согласно этой версии, движение за права женщин каким-то образом причастно к Резне. Феминистки либо организовали Резню, либо раздули её масштабы в своих статьях, чтобы выпячивать страдания убитых женщин. Считалось, что эта катастрофа слишком уж выгодна феминисткам. Резня с её Душегубкой действительно стала их мощным идеологическим оружием: к ней апеллировали, доказывая угнетённость женщин, систематический характер насилия над женщинами, растворённую в воздухе ненависть к женщинам. Эти беседы в конце концов утомили Маттиаса. Целый день выслушивать разных людей было всё-таки чуть тяжелее, чем читать всё то же самое на форумах в интернете.

***

Уже вечером Маттиас вспомнил про карту, которую ему выдал управляющий. Достав её, Маттиас встал под фонарём — фонари здесь зажигали рано, при первых же сумерках — и стал разглядывать схематичное изображение Каурнаса. Город чуть вытянутый, окаймлён рекой на востоке и горами на западе. Рядом — заброшенная железная дорога. Синим треугольником была обозначена гостиница Ханниганов, жёлтым квадратом — столовая. Тут были обозначены все памятники, и магазины, и кафе, и административные здания; жилые кварталы были чётко разграничены с Нежилым кварталом — Маттиас собирался прогуляться там на следующий день. К югу от города, рядом с мостом, был отмечена та самая статуя «Скорбь немая», разинутым ртом встречающая приезжих. Вверху карты был обозначен ангар, тот самый музей, прозванный Душегубкой… Маттиас даже не смотрел в ту сторону. Его внимание привлекла чёрная точка: «паб». Туда он и отправился, решив закончить этот непростой день чем-нибудь алкогольным и вернуться в гостиницу. Впрочем, в голове у Маттиаса появилось много свежих мыслей, которые обязательно нужно было записать, так что одной рукой он пил пиво, а другой криво делал пометки в блокноте. Время от времени поднимая взгляд, он замечал в пабе уже знакомые лица, это были те же люди, которых он видел утром в столовой. В какой-то момент он встретился взглядом с мужчиной лет тридцати. Тот улыбнулся Маттиасу и подсел к нему. Они были немного знакомы: месяц назад переписывались на каком-то сайте. Это был журналист, он работал над циклом документальных передач, соответственно, в Каурнас он приехал по делам — снимать материал для документалки. Завязалась беседа: они обменялись вежливостями, «не думал, что мы встретимся здесь, какое совпадение», поделились первыми впечатлениями от Каурнаса. «Жуткая дыра, при всём уважении, но привыкнуть можно», — сказал журналист. Маттиас лаконично согласился, не желая описывать тот ужас, который охватил его вчера и год назад, при первом визите в Каурнас. Само собой, они стали говорить о Резне. Оба хорошо знали, о чём говорили. Они ели и пили, и их разговор густел, становился мрачнее, и Маттиас понимал, что выпил уже слишком много. Бородатый журналист с блестящими глазами чуть расплывался перед его взором. Но Маттиас намеренно не ограничивал себя в выпивке: хотелось упиться настолько, чтобы потом было очень легко уснуть. — Где вы остановились? В какой-нибудь семейной гостинице? — поинтересовался журналист. Маттиас кивнул: — У Ханниганов. — О, слышал. Я планировал жить у них. Но мне начальство оплатило номер в «Мемориале». Я и не ожидал. Государственная собственность, жутко дорого, но очень пристойно… А про Ханниганов я что-то слышал. — Журналист прищурился. — Слухи… говорят, будто хозяин, ну, тот, дедуля, к Резне имеет отношение. Кто-то верит, что он был одним из шестнадцати. Маттиас удивился, припомнив, что уже слышал это от кого-то другого примерно с час назад. — Как он может быть одним из шестнадцати? — медленно пробормотал он. — Если шестнадцать убийц были найдены мёртвыми? — Ну значит одним из семнадцати, — отмахнулся журналист, — всё равно. — И возраст… он не выглядит настолько старым, он не мог пятьдесят лет назад резать людей… — Поговаривают, — настойчиво продолжал журналист, — что его сын замышляет здесь что-то. Ну, вы понимаете. Хочет повторить Резню или что-то в этом роде. Говорят, очень мрачный малый, какой-то агрессивный и к тому же наркозависимый. Я пока его сам не видел, но очень хотел бы с ним встретиться, поговорить. Смысл его слов доходил до Маттиаса медленно. — Чёрт знает, кто всё это выдумывает и кто этому верит. — Журналист окинул взглядом плохо освещённый зал, наполненный людьми. — Но в этом что-то есть. Тут все друг друга подозревают в злодеяниях. Особенно мужчин… да, если ты мужчина, то ты уж точно ублюдок… Маттиас подумал и покачал головой: — Говорить могут всё что угодно. Здесь лучше никому не верить, кроме себя. Ему не понравилось то, что журналист говорил о Клеменсе Ханнигане. Почему-то не хотелось слышать никаких упрёков в сторону этого человека, хотя по правде говоря сам Маттиас считал управляющего странным. Журналист хохотнул. — «Верить себе». Нет, знаете, тут и себе самому верить не стоит! Они снова вернулись к пространным рассуждениям о Резне. Увидев, что Маттиас не настроен конфликтовать и в целом соглашается со всем, что бы он ни сказал, журналист понизил голос и сказал нечто особенное: — Не кажется ли вам, коллега, что произошедшее было в некоторой степени… правильно? и полезно? — Что?.. почему? — Это может звучать цинично, но я в это верю: это хорошо, что Резня случилась. — Журналист с явным наслаждением выражал свою позицию. — Вам, писателям, есть про что писать, нам, журналистам — снимать репортажи. Это неиссякаемый источник фактов, историй, домыслов, да слухов, в конце концов, которые звучат безумно, и всё же мы их жадно обсуждаем. Человечество нуждалось в этой катастрофе. Ужасы Второй мировой подостыли, и на смену им пришла новая история, которую можно обсасывать до посинения. Жуём эту жвачку уже сорок девять лет — кому-то уже надоело, а кому-то ещё вовсе нет. Сейчас среди подростков куча таких, кто увлекается историей Резни, для них это так же далеко, экзотично и интересно, как Холокост. Да мы и сами были такими, мы оба, так ведь? Я в старшей школе с жадностью читал «Каурнас, смерть и стыд» Гроубена, прямо зачитывался. И потом, Душегубка… Он с некоторой настороженностью посмотрел на Маттиаса, потерявшего бдительность от выпивки и начавшего пропускать слова мимо ушей. — Душегубка. Не кажется ли вам возбуждающей эта идея? Послушайте. Я уважаю жертв и мне очень их жалко, правда. И всё же. Не нужно себе врать. Почему миллионы людей будоражатся из-за этого проклятого ангара? Потому что в каждом человеке есть садист, который радуется этой катастрофе — сотня запытанных и отравленных женщин… Маттиас не знал, как реагировать, ему не хотелось реагировать вообще. Раньше ему случалось вступать в полемику с людьми в интернете, которые находили в Резне нечто сексуальное, «возбуждающее», он осуждал таких людей и пытался пристыдить, воинственно бросался объяснять им, что они ублюдки и обязаны прекратить ими быть, и изредка действительно получалось, и абсолютное большинство других комментаторов поддерживало его. Потом ему надоело сражаться за нравственность и он решил, что нет смысла вразумлять отдельных людей, когда всё общество болеет садомазохизмом. А теперь такой вот человек сидел напротив него и в доверительном разговоре намекал на ужасные вещи. Маттиас не был жёстким человеком, не хотел грубить, скандалить. Но он был принципиальным, так что решил объяснить журналисту, почему считает его позицию неправильной и отвратительной. Не успел он начать свои объяснения, что-то слева резко заслонило от него свет лампы, а в лицо пахнуло сигаретным дымом. — Маттиас, добрый вечер, — сказал управляющий, длинно протянув его имя. Он упёрся одной рукой в стол, а вторую положил на плечо Маттиаса. Его лицо так резко оказалось рядом, а рука так тяжело надавила на плечо, что Маттиас вздрогнул. — Не ожидал увидеть вас здесь уже сегодня. Что ж… неужели вы не придёте в гостиницу на ужин? Он сел на свободное место рядом с Маттиасом и продолжил задавать свои вопросы. Мгновение — и журналист ушёл, а Клеменс, возникший непонятно откуда, смотрел на Маттиаса в упор, ожидая ответов. — Вы спугнули моего собеседника, — сказал Маттиас без раздражения, хотя на самом деле был раздражён тем, как Клеменс оборвал их разговор. — Я слышал, о чём вы говорили. — Управляющий совершенно не был смущён. И он опять говорил на исландском. — Вот как? — Думаете, ваш баритоновый шёпот не слышно на расстоянии трёх метров? Слышно. Я, может, и наркоман, но ещё не лишился слуха… В голове Маттиаса всё ещё звучали фразы журналиста. Маттиас понял, что зря позволил этому человеку высказать своё паршивое мнение. «Душегубка», «возбуждающая идея»… за одно лишь это нужно было без промедления объявить его мерзавцем и уйти. И вообще не стоило идти сюда, и пить не нужно было, стоило бы просто вернуться в гостиницу и поужинать там… — Я спросил у вас, как продвигается ваша работа, — напомнил управляющий. — Какая работа? — Сбор материала, или как вы это называете?.. Я в курсе, что вы ходите по Каурнасу и записываете что-то. Я в курсе того, что вы сегодня устроили в столовой. — Вы уже знаете… Да, я… нормально, всё идёт нормально. И я ничего не устраивал… я просто задавал вопросы. — Не переживайте. Такое часто случается. Это миф, что в Каурнасе не любят говорить про Резню. Ещё как любят, но не с кем попало. Вы, видимо, понравились дедам, раз они с вами так разболтались. И когда эти разговоры заканчиваются ссорами и непониманием — это хорошо, ведь не дошло до рукоприкладства. Маттиас не мог понять, с какой стати Клеменс пристал к нему. Он был всего лишь постояльцем гостиницы Ханниганов, в перечень обязанностей Клеменса, вроде бы, не входила слежка за клиентами и забота о них за пределами гостиницы. Какая-то отчаянная наглость была в этом парне в кожаной куртке. Он был слегка пьян, или же хотел казаться таковым. Он спокойно сидел на месте, но было ощущение, что он вот-вот хлебнёт из кружки Маттиаса и бесцеремонно откроет его блокнот. — Я немножко выпил, мне стало скучно, я увидел вас, и я подумал, что будет хорошо нам двоим пойти в гостиницу, — сказал Клеменс, наконец, объясняя своё вмешательство. — Это всеобщая паранойя здесь — мы всегда предпочитаем ходить кучками. Но если вы хотите остаться тут, я отстану и пойду один. Маттиас осмотрелся. У него не было желания задерживаться в прокуренном пабе, разговорами он был сыт по горло, так что принял предложение. На улице их резко обдало холодом. Наступала ночь, и после долгого нахождения в пабе свежий воздух сбивал с ног. Все улицы были хорошо освещены фонарями. Улицы были пусты, только в желтых окнах были видны чьи-нибудь макушки. — Это у каждого из нас на подкорке записано, — рассказывал Клеменс, пока они брели в гостиницу. — Не ходить по ночам в одиночку… конечно, это не официальный запрет, но в большинстве случаев люди действительно не ходят. Если нужно, люди цепляются за своих знакомых. Провожаем друг друга до дома… а за незнакомцев нет смысла цепляться, само собой. Незнакомцев нужно остерегаться. Хотя, что касается незнакомок… — Клеменс усмехнулся. — Незнакомок, конечно, боятся меньше. Тем более, туристы… туристы вообще мало этим озабочены, ничего не страшатся и не думают о безопасности. Маттиас подумал, был ли это укол в его сторону. Думал ли он о своей безопасности, соглашаясь составить компанию Клеменсу? После того, что слышал о нём? Они пришли в гостиницу. Маттиас не знал даже, который час, но на первом этаже никого не было. Заходя туда, он услышал какой-то странный звук, донёсшийся издалека. Будто к порыву ветра примешалось гудение труб. Клеменс, не останавливаясь, последовал на второй этаж, Маттиас поспешил за ним. Это было похоже на возвращение двух подвыпивших приятелей на съёмную квартиру. У двери Маттиас остановился и задумался о чём-то своём. — Давай ключ, — сказал Клеменс, почему-то вдруг перейдя на «ты», — хотя нет, у меня есть свой… Порывшись в кармане, он нашёл связку из десятка ключей, нашёл нужный и отпер дверь. Маттиасу стало интересно, что он вообще собирается делать. Войдя в комнату, Клеменс осмотрелся, будто проверяя, всё ли в порядке и не затаилась ли где-то угроза. — Стол вы передвинули, — заметил он. — Да, он мешал… — Лучше ничего тут не двигайте. Дом старый. Ничего лучше не трогать. — Клеменс снова посмотрел на Маттиаса, приблизился к нему и похлопал по плечу. — Поздравляю, вы провели в Каурнасе целый день и остались в живых. Маттиас нахмурился, заподозрив в этих словах насмешку. Неужели настолько закошмаренным он выглядел вчера при заселении?.. — Вы будете поздравлять меня с этим каждый день? — А вы хотите? — Клеменс подошёл к окну и по-хозяйски задёрнул шторы. — Спокойной ночи, Маттиас. Управляющий направился к двери, а Маттиас устало сел на кровать. Он хотел поблагодарить Ханнигана за то, что тот сопроводил его в опасном пятиминутном путешествии от паба до гостиницы, но передумал. За окном снова загудел ветер, и снова послышался странный звук — то ли удар волны о волнорез, то ли приглушённый взрыв. — Что это? — спросил Маттиас, пока управляющий не ушёл. — Ветер дует с севера, — сказал Клеменс так, будто это было нечто очевидное. — Ветер походит через пазы в крыше ангара. Оттуда шум. Он ушёл, Маттиас остался один при свете прикроватной лампы. Подумав, он всё-таки поднялся, запер дверь и подошёл к окну, отодвинул шторку и посмотрел на улицу. Фонари всё ещё ярко светили — часть из них выключали только к двум часам ночи, чтобы они не сильно мешали спать, остальные светили до восхода солнца. Где-то далеко, справа, лежал в темноте Нежилой квартал. То, что было за ним, из окон гостиницы увидеть было нельзя. А там как раз и располагалось то, что называли ангаром, музеем или Душегубкой. Маттиас напрасно вглядывался в даль, оттуда никто и ничто не смотрело в ответ. Душегубка была достаточно далеко, и Маттиас, на самом деле, читал о шуме ветра, проходящего через её крышу, но не думал, что его будет слышно даже в гостинице. Он снова сел на кровать. На душе почему-то было противно. Он вспомнил, чем был наполнен прошедший день. Поход в столовую, разговор с Ханной, разговор с её дочерью, долгие прогулки по улицам и различным заведениям… паб… журналист… записи, много записей в блокноте. И управляющий. Он был странным и раздражал. Однако было и что-то приятное в его внимании к Маттиасу. Лора сказала ему странную фразу. «Это странно, что вы сидите здесь». Маттиас хлопнул себя ладонью по лбу. До него дошло. «Странно, что вы сидите здесь»… Лора имела в виду не странность того, что Маттиас интересуется мнениями людей. А то, что он пошёл домой к незнакомой женщине и ничего не опасался. Лора вряд ли когда-либо смогла бы спокойно пойти домой к незнакомому мужчине, предложившему посмотреть на фотографии его мёртвой родственницы. Другая девушка в другом населённом пункте, может, и смогла бы. А она, дальняя родственница замученной Марии, приехавшая к маме в Каурнас на каникулы… она никогда бы не рискнула идти куда-либо с незнакомцем, даже при свете дня. Лора даже не жила в Каурнасе, да и не планировала, и всё равно Маттиас ярко мог представить, как девушка несколько раз проверяет, закрыла ли все замки на двери в дом, прежде чем лечь спать. Так делала его мама, так делали девушки, у которых он ночевал. Он делал это и сам, хоть и не всегда. Что заставляло их всех это делать? Простая мысль: «Если Резня постучится в мой дом, по крайней мере мой дом окажет сопротивление». Весь день Маттиас старался обращать внимание не только на то, что говорят люди, но и на то, как они ведут себя. И всюду он видел — или ему только мерещилось — стеснение женщин. Они будто испытывали неловкость от того факта, что кто-то вздумал подойти и спросить об их мнении о чём-то. Не то чтобы этого не было в других городах и странах. Когда в 1972 году прогремела новость о Резне, люди всего мира (ну или, по крайней мере, Западного мира) были контужены этим взрывом, а когда стали известны подробности о Душегубке, страх поселился в каждой женской душе и передавался по наследству. Каждая женщина в той или иной степени падала жертвой «каурнасского синдрома»: так психологи назвали особое состояние тревоги и вины, иррациональный фоновый страх перед мистической, непостижимой опасностью, который может преследовать и на улице, и дома. Маттиас замечал это повсюду. В Каурнасе это просто ощущалось острее, чем где-либо. Каурнас — и правда удивительное место, подумал Маттиас. Все знают друг друга, заботятся друг о друге и чертовски друг друга боятся.