Резня в Каурнасе

Ночью Маттиасу досталась очередная порция кошмарных снов: безуспешные попытки спасти женщину, застрявшую в ветвях огромного дерева, железный лязг, звери и боги, пожирающие людей. Проснувшись, он всё же порадовался тому, что похмелье не сильно его мучило. Он заглянул в блокнот, где был расписан план действий, задумчиво посмотрел на карту Каурнаса. Решил снова сходить в столовую — просто позавтракать, ни о чём ни с кем не говорить. Днём прогуляться по Нежилому кварталу. По жилым Маттиас уже нагулялся, насмотрелся на старые дома с облетающими садами, на таблички с информацией о том, кто и как был убит на улицах деревни. Он думал о том чтобы позавтракать в гостинице, но управляющий говорил лишь, что готовит для постояльцев ужины. Можно было спросить у управляющего или его отца насчёт завтраков, но в зале на первом этаже Маттиас их не нашёл и отправился в столовую. Погода была нормальной. Слышалось хлопанье окон, звоночки велосипедов, скрип дверей магазинов и сувенирных лавок. Изредка — рокот автомобилей, мало кто из жителей Каурнаса имел машину. Маттиас помнил большую часть того, что было вчера. Он помнил, что наслушался странных вещей. Он был растерян. Не Каурнас разочаровал его, скорее он разочаровывал самого себя. Его затея с написанием книги показалась ему как никогда глупой. Разговоры казались бессмысленными, заметки в блокноте, наброски, черновики — он не знал, что с ними делать. Маттиас зашёл в столовую и увидел за одним из столов управляющего и хозяина гостиницы. Ханниганы тоже его заметили. Он улыбнулся им и махнул рукой. Отец и сын кивнули Маттиасу. Остальные не обратили на него внимания. Позавтракал Маттиас в одиночестве. Уже когда он допивал кофе, к нему подошёл Клеменс и решительно уселся напротив. — Доброе утро, — Маттиас поспешил начать разговор первым. — Пришли отметиться? А миссис Ханниган? — Она не пришла. Она не любит сюда ходить. — Клеменс потянулся к карману и тоскливо оглянулся на дверь — ему явно хотелось закурить. — Какие у вас планы на сегодня? — Я думал… думал сходить в Нежилой квартал. Клеменс поджал губы: — Ясно. Но это вы всегда успеете. Могу предложить вам кое-что получше. — Что же? — Старики. У нас тут в Каурнасе есть старики, вы, может, слышали о них — Пикарды. Маттиас кивнул. Конечно, он не мог не слышать о них. Супруги Пикарды были почти что достопримечательностью Каурнаса. Знамениты они были тем, что проживали в Каурнасе в 1972 году, и в Резне погибли все их родственники, все их дети — две дочки и сын. Супруги тоже были бы убиты, если бы в тот день не уехали в город. — И что вы предлагаете? — Сходить к ним, естественно, — Клеменс закатил глаза. — Я сегодня должен навестить их. Убедиться в том, что у них всё хорошо. Сюда они не ходят, не могут уже. Так что? Пойдёте со мной? Сегодня в три часа дня. — Пожалуй, да. А я… я смогу задавать им вопросы? Я даже не собирался к ним наведываться, но если есть такая возможность… — Посмотрим. Вообще от расспросов они устали за все эти годы, понятное дело. Но вы же славный малый, как-нибудь аккуратно попробуйте поговорить с ними о самой страшной трагедии в их жизни. — Клеменс издевательски улыбнулся. — Да не переживайте насчёт этого. Ни о чём не заботьтесь. Вам не так уж много дней здесь осталось. Гуляйте, беседуйте, собирайте материал для своего проекта, что бы это ни было… Проводите время с пользой. Маттиас как раз думал о том, что у него осталось всего три дня в Каурнасе. Каждому туристу разрешалось приехать в Каурнас на пять дней, не больше, раз в полгода, не чаще. Он и Клеменс знали, что два дня уже прошло. Они разошлись. До трёх часов дня было далеко, так что Маттиас мог снова взяться за своё дело — расспросы. Он заглянул в паб, но тот оказался закрыт в дневное время. Он заговаривал с прохожими, которые выглядели так, будто никуда не спешили. Он заговаривал с пенсионерами, сидевшими на лавках у своих домов. Говорил с туристами. Говорил с детьми. Детей в Каурнасе было очень мало, но он умудрился их найти. Люди в основном были вежливы, но не сильно разговорчивы. Люди были из разных стран — как местные жители, так и туристы, люди разных менталитетов, и это нужно было учитывать. Маттиас находил к людям подход. Он никогда не был экстравертом, но прикидывался им, когда приходилось. Так что люди делились с ним своими соображениями. Ему вновь пришлось выслушать крайне абсурдные версии от нескольких туристов. Резни не было. Резня — политическая провокация. Резню утроили для привлечения туристов. Нет, Резня была, но масштабы её переврали, преувеличили. Фотографии изуродованных жертв — подделки. Дожидаясь назначенного времени, Маттиас слонялся по улицам и смотрел на таблички. «В этом доме был обнаружен труп Георга Коля, зарезанного ножами». «У этой стены была обнаружена Рут Монье. У неё были раздроблены кости предплечий. Смертельным стал удар железного крюка по голове». Кирпичные, деревянные или каменные стены — эти таблички нигде не смотрелись уместно. Люди жили здесь. Они жили в этих домах, они ходили по улицам, направляясь в магазин, или паб, или столовую, и всюду их сопровождали таблички, которые они уже не замечали. Маттиас считал, что посреди жизни нелепы постоянные напоминания о смерти. Когда Резня произошла, очень скоро начались разговоры о том, что делать с деревней. Все жители были убиты, но все дома остались на месте. Несколько лет политики, деятели культуры и обычные люди спорили о том, чем должен стать Каурнас — необитаемой пустошью или живым городом памяти. Всерьёз обсуждалась даже идея о том, что необходимо сравнять Каурнас с землёй и забыть — настолько жестоким и бессмысленным был урок, который это событие преподносило человечеству. Тем не менее, правительство вынесло решение: в Каурнасе будут жить люди. К желающим выдвигались требования: уважение к жертвам трагедии и готовность хранить память о ней. Маттиас не раз задумывался: смог бы он жить здесь и нести этот крест? Привык бы к этим табличкам? Он вернулся в гостиницу, чтобы там дожидаться Клеменса. Он не совсем понимал, почему управляющий предложил ему сходить к Пикардам. Маттиас хотел верить в его добрые намерения, но не мог: три или четыре человека, с которыми он успел пообщаться, мельком упоминали, что Клеменс пользуется дурной славой. Ничего конкретного никто сказать не мог, и Маттиас терялся в догадках, кто же он — бездельник, наркоман, психопат или просто жертва слухов. К трём часам дня Маттиас, ведомый управляющим, подходил к дверям одноэтажного домика. Он узнал дом Пикардов — видел на фотографиях. Он действительно никогда не собирался наведываться к ним. Он знал, что Пикарды были и так измучены расспросами, и в Каурнасе было негласное правило: туристам к их дому лучше не подходить. — Обычно с ними всегда сидит сиделка, но сейчас она в отъезде, — пояснил Клеменс, доставая ключи. В руках у него был пакет с чем-то тяжёлым. — Здравствуйте! — прокричал он сразу же, как только открыл дверь. Всё выглядело так, как Маттиас и представлял себе. И чистая, старая гостиная, и деревянное окно, и старые супруги, сидящие и спокойно глядящие на гостей. Управляющий представил Маттиаса как своего помощника. — Я принёс вам продукты и суп, — сообщил Клеменс и принялся выкладывать всё это добро на стол. Старики смотрели на него с улыбкой. Маттиас оставался неловко стоять при входе. — Как вы? Всё в порядке? Всё как надо? — Старушка кивала. Клеменс продолжал хозяйничать. Он положил еду в холодильник и принялся осматривать комнату, проверяя, насколько в ней чисто вымели. — Эм… мой дорогой друг очень интересуется духовной жизнью местных жителей. Будьте к нему добры, расскажите ему, как у вас дела. С этими словами Клеменс юркнул в другую комнату. Маттиас сел на диванчик, напротив Пикардов, сидевших в креслах. Они были настолько старыми, что трудно уже было понять, сколько им лет. Но одеты они были хорошо, было видно, что о них заботятся, они всем довольны и ничего им не нужно, лишь бы их оставили в покое. — Дела у нас хорошо, — рассеянно проговорила старушка. Улыбки сползали с лиц Пикардов. — Эльза приходила прибраться. Вы знаете Эльзу? Кай приносит нам продукты… — Клеменс, — поправил старик, впрочем, не очень уверенно. — Да, конечно, Клеменс… Маттиас не знал, какой вопрос задать. Будь он бессердечным циничным журналистом, он непременно спросил бы: «Вы помните тот день? Вы помните Резню? Ах, как же так получилось?». Но Маттиас всё и так знал. Получилось вот что: Пикарды всю жизнь жили в Каурнасе. А 8 июля 1972 года им понадобилось уехать в город на два дня. В деревне оставались две старшие дочери и младший сын. 9 июля случилась Резня. 10 июля, утром, по ближайшим городам стала распространяться странная новость: нападение на деревню, все мертвы. Вечером 10 июля Пикарды вернулись в деревню, уже оцепленную военными. Их развернули назад, отправили обратно в город. Вернуться в Каурнас им удалось только в конце восьмидесятых, когда было объявлено, что Каурнас заселяется заново. Пикарды случайно избежали Резни лишь потому, что находились в другом месте в тот день; таких, как они, было ровно 11 человек, и из них только Пикарды решили вернуться в родную деревню. «Что заставило вас вернуться?» — мог бы спросить Маттиас. Но он и так знал, что причина в привычке и привязанности. Это была их деревня. Пусть в ней зверски убили всех их знакомых, всех родных. Это всё равно была их деревня, и нигде больше им места не было. — Дел у нас немного, молодой человек, очень, очень немного, — строго проговорил старик. Голос его дребезжал. — Встали, посмотрели телевизор. День и прошёл. Маттиас мог бы спросить, не вспомнили ли они о своих детях, когда проснулись сегодня. Не каждое ли утро перед их глазами встают лица детей. Или они давно уже не помнят их лиц. Прошло сорок девять лет, самая старшая дочь уже и сама сейчас была бы пенсионеркой, ей было бы шестьдесят. Да, верно, дурацкий вопрос, как ни посмотри. — Вы не выходите из дома? — поинтересовался Маттиас. — Мы гуляем редко. Не хочется высовываться… Не было нужды спрашивать, что конкретно сделали с их детьми. Все, кто глубоко интересовался историей Резни, прекрасно знали: старшую дочь нашли во дворе чужого дома разрезанной на три части, средняя сгинула в ангаре, младшего просто застрелили и чем-то проткнули. Маттиасу удалось втянуть Пикардов в разговор о том, как им живётся в деревне, а как жилось раньше, довольны ли они городом и уходом, а чем не довольны. А про себя он всё равно думал: насколько тяжёл груз их памяти сейчас? Они вспоминают Резню каждый день своей жизни? Или уже много лет назад эта боль так слилась с повседневностью, что растворилась в ней? Клеменс, тем временем, закончил свой обход и незаметно вернулся в гостиную. — Расскажите Маттиасу, что вы думаете о причинах Резни, — сказал Клеменс, как только старушка закончила сухой рассказ о недавно сделанном ремонте кухни. Маттиас посмотрел на него с удивлением и раздражением — зачем? Зачем всё портить? Он даже не брал с собой блокнот. Он не собирался говорить о таких вещах. Пикарды возмущены не были. — Зверь это был, или Бог, или дьявол, — сказала старушка. — Нечистая сила, — прогундел дедушка. Старушка подумала и добавила: — Мы привыкли, молодой человек, мы привыкли. Мы тоже достопримечательность. — В её блёклых, широко открытых глазах мелькнула теплота. — Думаете, мы не знали, что так будет, когда возвращались сюда? Нас подстерегали журналисты. Мы привыкли… Несмотря на её слова, Маттиас был подавлен. Он скомканно попрощался, они с Клеменсом ушли. — Не хотите выпить со мной? — предложил управляющий. Маттиас замотал головой. — Да ладно, не водку я вам предлагаю. Кофе, вам он необходим. Пойдёмте. Кофе действительно был необходим, он всегда приходил Маттиасу на помощь при головных болях и в любых сомнительных ситуациях. Залить неприятный осадок после беседы чёрным кофе было неплохой идеей. Они вернулись в гостиницу. Клеменс повёл Маттиаса на кухню, куда постояльцев просили не заходить без крайней надобности: она считалась служебным помещением, там Клеменс готовил для своей семьи и для постояльцев. Клеменс зажёг свет — стемнело рано. На жёлтой кухне Маттиасу стало спокойнее. Он огляделся. Очень чисто, только плита грязная. Два холодильника. Стол с голубой клеёнкой. Клеменс стал варить кофе. — Расскажите мне, — потребовал управляющий, оборачиваясь к Маттиасу. — Развейте тайну. Что вы делаете в Каурнасе? Маттиас молчал. На этот вопрос было два ответа. — Сюда многие приезжают от любопытства, — продолжал Клеменс. — Но мало кто записывает то, что слышит. Только журналисты и писатели. Вы явно либо первое, либо второе. Я думаю, второе. Для журналиста вы слишком зашуганный. Маттиас кивнул и сознался: — Писатель. Я хочу написать книгу о Каурнасе. Клеменс помолчал и развёл руками. — Прекрасно. Не вы первый, не вы последний. — Это не просто хроника… — Маттиас хотел было начать оправдываться, но сразу понял, что управляющий его и не осуждает. — Я не буду писать очередную хронику событий. И уж тем более я не собираюсь писать нечто художественное — меня тошнит от детективных и любовных романов о Каурнасе. Я хочу написать о людях. О тех, которые сейчас здесь живут. Я сосредоточусь не на том, что здесь произошло, а на том, как люди воспринимают эту трагедию. — Ясно, — успокаивающе улыбнулся Клеменс. — Я понимаю теперь. Вы собираете мнения и истории людей, которые здесь живут. Логично. Тех, которые здесь умерли, и так изрядно затаскали. Он поставил на стол две чашки кофе. Маттиас глотнул из своей и внимательно посмотрел на Клеменса, усевшегося напротив. Он ничуть не изменился с их первой встречи, серый свитер, вот, всё тот же, но теперь Маттиас смотрел на него совершенно другими глазами. Черты лица, которые сначала были размытыми, потому что Маттиас смотрел на управляющего лишь мельком, теперь стали излишне ясными и резкими, он напоминал птицу. Он не выглядел как человек, которому стоит доверять, но Маттиасу надоело молчание. Он несколько дней находился в чужой стране и несколько лет никому не рассказывал, что у него на душе, и это располагало к тому, чтобы наконец исповедоваться. Поэтому он озвучил вторую причину своего приезда: — Моя бабушка… она жила здесь. Её тоже убили в Резне. Душегубка. Да. Глаза Клеменса на мгновение открылись шире. Он схватил руку Маттиаса и ненадолго сжал. — Так вы родственник погибшей, — проговорил он, ласково глядя в глаза. — Погибших, на самом деле. Там были ещё прадедушки и прабабушка, и ещё много каких-то родственников, но про них я почти ничего не знаю, поэтому как-то даже забываю о них постоянно. А про бабушку знаю с детства. Мне рассказывали. — Понимаю. — Нет, сомневаюсь, — возразил Маттиас. — Я приезжал сюда год назад. Я не смог провести здесь ни дня, я просидел в гостинице час и просто пошёл на остановку ждать ближайший автобус, чтобы уехать. — Так сильно вас угнетала местная атмосфера? — Да, местная атмосфера. Маттиасу показалось, что в глазах Клеменса замелькали нули, он в уме прикидывал, сколько денег было выброшено впустую на эту неудачную поездку. Маттиас был зол на себя и хотел бы заткнуться, но вопреки своему же желанию продолжал отвечать на вопросы управляющего. Он поведал Клеменсу свою историю. Его история начиналась ещё до его собственного рождения. Бабушке было двадцать три года, когда пришла Резня. Её труп нашли в ангаре. Смерть, соответственно, наступила от отравления неизвестным веществом, но на её теле также обнаружили следы пыток. Её дочь Хильдур, то есть мать Маттиаса, в день Резни находилась не в Каурнасе. У неё накануне сильно заболел живот, так что отец повёз её в город, в больницу. Ей тогда было пять лет. О том, что случилось в деревне, узнали скоро, слух разнёсся по ближайшим городам ещё быстрее, чем успели написать что-либо в газетах. Как и супруги Пикарды, мама и дедушка Маттиаса спаслись совершенно случайно. Они ехали с Пикардами в одном автобусе из города в деревню, желая своими глазами увидеть место катастрофы, увидеть, что на самом деле катастрофы не было, слухи всё врут, новости врут, газеты врут. Вранья не было, в Каурнас, заваленный сотнями трупов, никого не пускали военные. «Нам очень жаль, — сказал какой-то человек в военной форме. — Это всё правда. Никого не осталось в живых. Уезжайте обратно в Санкт-Галлен». По пути в город отцу пришлось как-то объяснять пятилетней девочке, что ни Каурнаса, ни мамы больше нет. После этого они переехали в Германию, там Хильдур провела детство и юность. Её отец устроился на работу на почте, но не ради денег. Швейцарское правительство выплачивало случайно выжившим щедрую компенсацию. Он хотел работать, чтобы не спиться от безделья и горя. В Германии, спустя годы, Хильдур познакомилась с инженером из Исландии, вышла за него замуж, улетела с ним в Рейкьявик, где Маттиас и родился. Про Резню он узнавал от матери постепенно. Она не особо щадила ребёнка, ей всегда будто не терпелось рассказать ему о том, что произошло. Она хорошо помнила всё своё детство и всю боль, которую ей пришлось перенести из-за Резни. Так что с малых лет Маттиас выслушивал её рассказы о произошедшем. Больше всего она говорила о своей матери, то есть бабушке Маттиаса. Других родственников она помнила плохо, а её — поразительно хорошо. Часто бывало так, что Хильдур вспоминала какие-то милые детали о маме, а потом резко напоминала, что однажды всему пришёл конец. «Её убили», или «Она сгинула в ангаре» — этими фразами она убивала любопытство и надежды Маттиаса, будто прихлопывала насекомых газетой. Гораздо позже Маттиас стал понимать, что часть её воспоминаний о маме были ложными. Память Хильдур обманула её саму, подсунув то, чего не было. В пятом классе школы Маттиасу впервые пришлось выслушать о Резне в целом, объективно, а не только по зацикленным рассказам о гибели бабушки. На уроке истории им рассказали — конечно, избегая подробностей, ведь это же дети — о том, что в таком-то году в Швейцарии произошла страшная трагедия, принёсшая море страданий. Резню в школах проходили как всего лишь одно из событий «безумного двадцатого века», богатого на катастрофы. Маттиасу было стыдно. Почти весь урок он сидел вжавшись в стул и вцепившись в край своей парты. Учительница говорила о жертвах и их родственниках как о каких-то далёких, туманных фигурах, и никто понятия не имел, что с ними в классе сидит призрак скорби, наследник ныне мёртвой деревни. Про убитых говорили, как о совершенно чужих людях — это просто трупы, которых жалко, и только для Маттиаса это было нечто родное, и от родства с мертвечиной было неловко. На его месте многие дети, быть может, стали бы хвастаться своим происхождением на перемене и насладились бы тем, что на некоторое время стали бы центром внимания. Маттиас совершено этого не хотел. Когда он подрос, он понял, что Каурнас так просто его не оставит. Он знал его по рассказам матери и по статьям, книгам, документалкам, но всегда хотел увидеть своими глазами. Он всё глубже погружался в эту тему, читал, смотрел, изучал всевозможные материалы о Каурнасе. Прошли годы. Он уже не подросток, а вполне взрослый человек, но увлечение Каурнасом никуда не делось. Год назад, после долгих сомнений, он решился приехать сюда. Чем это закончилось, он уже говорил — провалом. Но он не сдался и он снова здесь. — Вы выросли без отца? — спросил Клеменс, когда Маттиас замолчал. Маттиас не ожидал именно такого вопроса. — Он ушёл из семьи, точнее, уходил несколько раз. Как вы догадались? — Это иногда слышно в вашем голосе. Маттиас не понял его. Клеменс махнул рукой: — Вы просто почти не упоминали его. И знаете, что я вам скажу? Я знал, что вы родственник кого-то из убитых. Не то чтобы почувствовал, нет, просто ваше имя показалось мне знакомым. — Но где вы могли его слышать? Управляющий ухмыльнулся: — Не вы один изучили море материалов о Каурнасе. И не вы один сидели на форумах, посвящённых Резне. Мне кажется, я читал какие-то ваши посты. Маттиаса удивила мысль, что они могли пересекаться задолго до личной встречи и не знать об этом. И у них была не очень большая разница в возрасте, может, в Рейкьявике они даже учились в одном университете в одно время. Так что Маттиас сказал: — Теперь я хотел бы хоть что-то узнать о вас. — О, а разве мой отец ещё не всю нашу биографию выложил? Ладно. Хорошо. Мы с вами похожи, на самом деле. Я родился здесь, так что я с детства пропитан здешним воздухом. Ну, знаете, слишком раннее приобщение к реалиям жизни и смерти. В Каурнасе на самом деле редко когда рожают и воспитывают детей — это же очень странно, гулять со своим сынишкой по улицам с табличками, которые информируют о пытках и смертях. Но моим родителям это не показалось странным. Так что и я, и мой старший брат, мы до семи лет жили здесь. А потом нас отправляли в Цюрих учиться в школе-интернате, потому что в Каурнасе нет школ. Мы всегда возвращались домой на выходные и на каникулы. Но в один прекрасный день мой брат окончил школу и заявил, что домой не вернётся. Он из-за чего-то рассорился с родителями и уехал в Германию. У них и сейчас дерьмовые отношения. Он действительно так и не вернулся домой. Маттиас слушал, не прерывая и не глядя на него. Он только сейчас заметил, какой мягкий, приятный голос у управляющего. Клеменс рассказывал о том, как улетел учиться в Исландию, несмотря на уговоры родителей, которые, лишившись старшего сына, боялись потерять и младшего. Сначала всё было нормально, хотя учиться было тяжеловато — медицинская специальность, — но он справлялся. Но даже не расстоянии от родного Каурнаса Клеменс чувствовал свою принадлежность к этому особому месту. Не то чтобы он скучал по родителям или своему дому. Это было больше похоже на тоску по родине — что-то более расплывчатое. А потом что-то странное произошло с ним. Какие-то мелочи, одна неудача за другой, проблемы с учёбой уже на втором курсе, «нет смысла подробно рассказывать». В общем, он сильно «опустился». Маттиас не стал спрашивать, что Клеменс так элегантно укрыл под этим словом. — Вы знаете про Парк памяти? — спросил Клеменс. Это был парк в Рейкьявике, посвящённый жертвам Резни. Маттиас хорошо помнил хилые деревья, мощёные дорожки и внушительный памятник — гранитную стену с именами погибших. — Когда я был подростком, я часто после школы делал крюк и шёл домой через этот парк, — сказал Маттиас. — Мне нравилось, хотя я там даже не задерживался, просто шёл. Это была моя возможность прикоснуться к Каурнасу, не покидая родины. — Я гулял там после пар, — улыбнулся Клеменс. — Для меня этот парк как раз и был кусочком родины. Итак, Клеменс понял, что не может больше оставаться в Исландии. Его тянуло домой. В итоге, не окончив учёбу, он вернулся. Это было четыре года назад, и с тех пор он не покидал Каурнас. — Ну вот, теперь мы по-настоящему знакомы, — подытожил Клеменс. — Так, значит, вы не проводите здесь расследование. Это хорошо. Я думал, вы из тех дураков, что пытаются самостоятельно раскрыть дело полувековой давности. — Было бы слишком самонадеянно с моей стороны. — Да. Значит, вас интересуют мнения людей… Это энциклопедия глупости. Вот, что у вас получится в итоге — энциклопедия глупости человеческой. — Плохо ли это? — задумчиво спросил Маттиас, скорее, самого себя. — Оригинально, по крайней мере, — сочувственно отозвался Клеменс. — Никто до вас не делал подобного. Пишут о ходе расследования, о возможных причинах. А наше мнение, мнение людей, живущих здесь, ещё никто не документировал. Вы нашли свою нишу. Маттиас кивнул. В словах Клеменса слышалось снисхождение, это Маттиасу не нравилось. Ему представилось, будто Клеменс — его потерянный друг детства, уважение которого он тщетно пытается вернуть. — Полагаю, у вас есть свои планы на сегодняшний вечер, — сказал Клеменс. — Но если нет, вы можете пойти сегодня со мной в паб и познакомиться с моими друзьями. Хотите? — Конечно, — сказал Маттиас, чересчур поспешно. — Да, я… у меня были планы, но ничего такого, что нельзя было бы перенести на завтра.

***

Друзьями, с которыми у Клеменса была назначена встреча в пабе, были Соульбьорт и Эйнар, муж и жена. Эйнар был из числа каурнасских бизнесменов. Шесть лет назад он приобрёл в Каурнасе разорившийся магазин сувениров, возродил его, добился прибылей, позволявших ему вести относительно обеспеченную жизнь. Он жил на втором этаже своего магазинчика. Соульбьорт приехала в Каурнас примерно в то же время, что и Эйнар. Приехала, как сначала думала, на экскурсию, но в итоге осталась навсегда. Она устроилась охранницей музея и занимала эту должность и теперь, о чём можно было догадаться по её форме цвета хаки. С Эйнаром им было суждено познакомиться на Дне Памяти — ежегодном мероприятии, приуроченном к годовщине трагедии. К памяти они оба имели прямое отношение: Эйнар ею торговал, Соульбьорт её охраняла. Для того чтобы расписаться, им пришлось съездить в Цюрих. В Каурнасе не оформляли браки. Всё это они сами рассказали Маттиасу в неторопливом разговоре в сумеречном зале паба. Клеменс тихо пил пиво и кивал. — А вы, Маттиас? — поинтересовалась Соульбьорт. — Вы здесь на экскурсии, да? — Да, вроде того, — ответил Маттиас. — Первый раз? — Да. — С первого раза ничего не поймёшь, — заявил Эйнар. — Нужно долго прожить здесь. Или возвращаться несколько раз. Только тогда начинаешь хоть что-то понимать. — Что «понимать»? Эйнар пожал плечами. — Значение… значение произошедшего. Это не объяснить. Здесь время течёт по-другому, здесь другой воздух. — Как будто бы не ты недавно предлагал мне переехать в Германию, — саркастически отметила Соульбьорт. — Я. Ну, особая атмосфера это хорошо, но перспектива прожить здесь всю свою жизнь… — Эйнар покачал головой. Клеменс, до этого смирно молчавший, подал голос: — Не хотите рассказать о своих планах насчёт книги, Маттиас? И Маттиас вкратце объяснил новым знакомым свой замысел. Эйнар поджал губы, прикинул что-то в голове, покачал ею и сказал: «Вы уверены, что ваши старания окупятся? Лично я бы почитал такое. Но не знаю, будет ли другим интересно». Соульбьорт же заинтересовалась и сказала: — Почему бы и нет. У всех людей разные мнения о Резне. Мы ведь до сих пор не знаем, что на самом деле произошло. Так что почему бы не собрать в кучу все домыслы и версии, истории о том, как люди сюда переезжали и для чего. Из этого может что-то получиться. Если вам интересно моё мнение, то я скажу так: кем бы ни были убийцы, они пришли мучить женщин. Это была их цель, и мне это кажется очевидным. Внимательно выслушав её, Маттиас вспомнил, что нужно достать блокнот и записать. Попутно он глянул на Эйнара: — А вы что думаете? — Ничего определённого. Копаться в причинах, версиях, догадках… это интересно, но бессмысленно. И погружаться в эту историю с головой не стоит, это ведёт только к безумию. Многие люди пытаются разобраться в произошедшем и делают это делом своей жизни. Зря. Нужно просто ждать, когда рассекретят все материалы расследования, если так сильно хочется знать, кто-кого-зачем и за что убил. Я уважаю всех, кто погиб здесь, но память о Резне — это тяжелый груз для нас, живых. Резня — это то, что нам всем следовало бы, по-хорошему, просто забыть. — Золотые слова владельца сувенирной лавки, — улыбнулся Клеменс. — Да, что поделать. Я продаю воспоминания и научился относиться к этому с цинизмом. Потом они долго говорили о постороннем, о том, как Соульбьорт и Эйнар познакомились и подружились с Клеменсом; за окном всё темнело, всё резче светили фонари. Когда Клеменс отошёл в туалет, Маттиас остался один под взглядами своих новых знакомых. — Клеменс всё-таки странный малый, — сказал он, чтобы нарушить молчание. — Это так кажется, — ответила Соуль. — Он абсолютно нормален, что, кстати, редкость здесь. — Про него странные вещи говорят, — возразил Маттиас. — Про меня, знаешь, тоже много чего говорят, — сказал Эйнар. — Здесь про любого мужчину будут что-то говорить за спиной. Каждого подозревают в связях с Резнёй, и чем старше мужчина, тем больше его будут подозревать. В каком-то роде это самая настоящая дискриминация… — Эйнар. — Соуль закатила глаза. — Ну что? Я понимаю, что с наибольшей вероятностью Резню устроили мужчины, и вообще женщины настрадались от них и всё такое. Эти страхи возникли не на пустом месте. Но знаешь, неприятно, когда тебя боятся и подозревают в чём-то отвратительном только на основании того, что ты мужчина. — Ладно, ладно, главное, что я знаю, что ты безобидный плюшевый заяц. — Соуль улыбнулась Маттиасу: — Извини, что тебе пришлось это услышать. Как только Клеменс вернулся, Маттиасу стало не по себе оттого, что он по сути сплетничал о нём. В иных обстоятельствах Маттиас никогда бы не стал обсуждать глупые слухи о человеке с его же друзьями. — Продолжая тему дискриминации, — сказала Соуль, — я хотела бы позволить себе такую наглость и предложить вот что: Каурнас следовало бы сделать городом для женщин. Чтобы это было абсолютно безопасное пространство именно для женщин. Разве это не логично? Резня ведь была террористическим актом против нас, прежде всего. Нет, правда, для меня теория фемицида настолько очевидна, я не понимаю, как можно её отрицать. Женщин пытали гораздо дольше, чем мужчин, плюс отобрали сотню женщин, чтобы отравить в ангаре. Жестокость, с которой пытали женщин, просто ни в какое сравнение… Одну из женщин изнасиловали молотком, прежде чем отвести на Душегубку. Ну! Ни одного мужчину так жестоко не пытали. Чтобы хотя бы попытаться восстановить справедливость, нужно было сделать Каурнас закрытым городом для женщин. — Мы это уже обсуждали. Я согласен, если что. — Сказал Эйнар. — Но тут есть две проблемы. Первая: ты бы никогда не познакомилась со мной, если бы мужчинам был закрыт путь в Каурнас. Вторая: достаточно представить, какие споры разгорелись бы вокруг щекотливого вопроса «кого считать женщиной, а кого нет», и станет попросту страшно. Скандалы по поводу допуска или недопуска транс-женщин были бы очень некрасивые. Маттиас слушал их с большим интересом. Ему хотелось бы поговорить с Соуль наедине. Как и Лора, она создавала впечатление человека, твёрдо стоящего на своей земле. — Я понимаю, о чём вы говорите, — сказал он ей. — Слишком подозрительно, что Резня произошла вскоре после изменений в законодательстве… — Да! Вот и я об этом! — подхватила Соуль. — В феврале 1972 года женщины в Швейцарии получили право голосовать на федеральном уровне. А в июле произошла Резня. Это не просто так! Избирательное право для женщин стало чьей-то последней каплей. Резня была ответом и на эти изменения в законодательстве, и на «слишком либеральные» тенденции шестидесятых. Что, люди почувствовали себя слишком свободными? Нужно было их напугать, чтобы пресечь все разговоры о правах и свободах. Политика и дипломатия в семидесятых были чистым балаганом. Многие консервативные политики пользовались Резнёй, чтобы атаковать своих противников. Говорили, что Резня в Каурнасе — это покушение на традиционные устои, на традиционную большую семью, духовность. Исходя из этого, получалось, что Резню устроили обезумевшие борцы за права женщин, чёрных и ЛГБТ. Бред полный. Но этими разговорами консерваторы на несколько лет отсрочили решение проблем неравенства, а в некоторых странах и на несколько десятилетий. Критики теории фемицида говорят, что Резня была выгодна феминисткам. Возможно. Но верно и обратное. Резня была выгодна тем, кто мечтал о новом порабощении женщин. После Резни в некоторых странах женщинам запретили выходить из дома. Права женщин ограничивали под предлогом заботы о них. В общем, я скорее поверю, что Резню устроили сумасшедшие женоненавистники, а не сумасшедшие феминистки. Маттиасу было что добавить о социополитической обстановке в Европе семидесятых — об этом он много читал. Они разговаривали долго. Клеменс по большей части молчал. Потом Эйнар сказал, что им с Соуль пора домой. Все четверо поднялись из-за стола, вышли из паба, и Маттиас не удивился, что Соуль и Эйнар вместе с ним и Клеменсом пошли к гостинице вместо того, чтобы пойти домой. Видимо, по традиции супруги всегда провожали Клеменса. Напоследок Соуль, понизив голос, сказала Маттиасу: — Сколько бы лет ни прошло, мы всегда будем бояться повторения Резни. Запишите себе это куда-нибудь в своей книге. Страх рождается вперёд нас. Эйнар же категорично постановил: — Дело о Резне — всё равно что дело Мальчика в коробке. Помните же? Читали? В пятидесятых годах в Филадельфии нашли труп мальчика в коробке. Кто он, откуда взялся — неизвестно. Деталей море, одна страннее другой. И ничего. Не нашли ни его родителей, ни убийцу. Каурнас — такая вот коробка. Только после этого они распрощались, и супруги направились домой торопливым шагом, держась за руки. Маттиас провожал их взглядом, стоя у крыльца гостиницы. Клеменс достал пачку сигарет и предложил ему покурить. Маттиас регулярно пытался бросить, но при виде протянутой сигареты в очередной раз дал слабину. — Хорошо иметь таких людей рядом, — сказал он, закуривая. — Я имею в виду, хорошо в целом иметь друзей. Мне всегда казалось, что здесь их найти сложно. — Ну да, — согласился Клеменс. — Здесь очень мало таких молодых людей, как мы. Каурнас — пристанище для пенсионеров, по большей части. Они помолчали. В гостиницу вернулись постояльцы с первого этажа — немолодые женщины, мать и дочь, они поздоровались с управляющим. Маттиас стоял и думал: что если бы он был четвёртым в компании друзей? Каково было бы жить здесь, с ними? — Эйнар — деловой человек, — сказал Клеменс. — Каурнас для него — место работы. Не дом, не памятник. Это бизнес. Соульбьорт… вот у неё совсем другие причины оставаться здесь. Он замолчал, и Маттиас полюбопытствовал: — Какие же? Клеменс вздохнул. — Её парень… который был до Эйнара. Конченный тип. Сначала всё было нормально, а потом он стал манипулировать ею. Угрожал ей. В общем, история такая: он напивался и угрожал ей, что увезёт её сюда, в Каурнас, на Душегубку, и задушит. Угрожал неоднократно. Потом она наконец ушла от него. Проходила психотерапию. И вот. — Что — вот? — Она решила приехать сюда сама. Провела тут пять дней, сходила в музей. И в итоге приняла решение остаться насовсем. Подала заявку на гражданство и получила его. И устроилась охранницей Душегубки. Маттиас подумал и кивнул. Да, в этом была логика. Она сама приехала в то место, которым её пугали, взяла ситуацию в свои руки. Теперь она охраняет музей от таких же психов, как её бывший. — То, как это место привязывает человека к себе и сбивает с толку… — усмехнулся Клеменс. Маттиас был погружён в свои мысли, и замечание управляющего осталось без внимания. — Пойду к себе. Перепишу кое-какие заметки. Я собрал большой материал за сегодня, отчасти благодаря вам, так что… спасибо. — Он бросил выкуренную сигарету в урну и ушёл под довольные кивки Клеменса.