Резня в Каурнасе

Кошмар в ту ночь был красочный и хорошо запомнился. Там была Лора. Она лежала в пустоте и разлагалась, рассыпалась на кости, пыль и волосы. Маттиас хватал её за руку, но и её пальцы тоже рассыпались от его прикосновений. Маттиас запомнил четыре слова, которые произнесла девушка во сне: «Ты никогда не поймёшь». Он проснулся, встал, поразмышлял над своим кошмаром. Лора была права, он и не собирался спорить. Он действительно никогда не поймёт, не докопается до правды. Кто убил, зачем, почему. Эти вопросы постоянно всплывают в голове, но приходится одёргивать себя. Ты думаешь, что кто-то сжалится рано или поздно, объяснит произошедшее, секретные материалы следствия рассекретят, и всё станет ясно. Ты хочешь объяснений, мотивов, причинно-следственных связей, чтобы рационализировать Резню. Тогда можно было бы сказать: «А, вот почему люди сделали это». Но этого, скорее всего, никогда не будет. Резня никогда в голове не уложится. Так и будет в голове этот вихрь и бесконечные «почему». Маттиас заглянул в свои записи, бегло просмотрел их. Открыл ноутбук, просмотрел свои черновики. Он уже собрал мнения, рассказы десятков людей. Затея с книгой казалась ему всё более бессмысленной. Раньше он думал, что знает, что делает. Теперь он увяз в вопросах к самому себе: как лучше выстроить композицию, с чего лучше начать, чем закончить, в каком порядке поставить персонажей. Раньше он будто бы знал ответы на эти вопросы, а теперь растерял их. Для Маттиаса открылась страшная правда: он понятия не имел, какой будет его книга и какой смысл он хочет в неё вложить. Страшный сон писателя: на полпути обнаружить, что ты потерялся. Полная растерянность. Перо падает из рук поэта, вдруг потерявшего вдохновение. Может, не так уж и сильно он хотел написать эту книгу. Может, она была лишь предлогом для того, чтобы приехать в Каурнас. Он спустился вниз. На первом этаже сидел хозяин, Ханниган-старший. При виде Маттиаса он сонно встрепенулся и предложил позавтракать в гостинице. — Можете, конечно, в столовую пойти, но мы и тут неплохо готовим. Выбирайте. — Он протянул Маттиасу карточку, на которой были перечислены нехитрые блюда и их цены. Написано было от руки — кажется, тот же почерк, что и на карте Каурнаса, которую ему дали в первый день. Маттиас выбрал омлет и кофе. — А где… управляющий? — поинтересовался он. — Работает, — Ханниган неопределённо махнул рукой. После завтрака Маттиас отправился на прогулку по Нежилому кварталу. Это была особая территория в центре Каурнаса: нужно было идти от гостиницы вглубь города и, чуть не доходя до столовой, свернуть вправо; и тогда вместо бежевых и серых кирпичных домиков с терракотовыми крышами взгляд упирался в серые каменные избушки. Это была заброшенная часть Каурнаса. В этой части города никому не было позволено жить. Власти решили оставить этот квартал незаселённым, превратить его в своеобразный памятник. Домики, сложенные много лет назад из серых камней, ветшали и разрушались, крыши проваливались, окна давно были выбиты. Нежилой квартал выглядел так, будто никто не ремонтировал эти брошенные дома, будто власти Швейцарии оставили их на съедение времени, которое сравняет их с землёй рано или поздно. Это было не так. Дома ремонтировали, но так, чтобы заморозить этот квартал в состоянии обветшания. Так наше поколение и будущие поколения могут взглянуть на эти дома и понять: вот как выглядит деревня, всех жителей которой вырезали. Вот как выглядит место, из которого вынули душу. Утро было туманное, и издалека казалось, что пар струится между заброшенных домов неторопливой рекой. Маттиас пожалел, что не захватил перчатки. Пряча холодные руки в карманах, он ходил по узким кривым улочкам Нежилого квартала. Он был не один, в Нежилой квартал всегда наведывались туристы, но люди вели себя довольно тихо, осматривая однообразные «достопримечательности» и слушая негромкий рассказ экскурсовода. Маттиас заметил, как группа молодых людей с улыбками фотографируется на фоне избушки, от которой остались только три каменные стены и печь, и поспешно отвернулся. Тут и там попадались охранники. Их в Каурнасе было довольно много, но они научились быть незаметными и не мозолить глаза. В какой-то момент Маттиас услышал плач. Кто-то тихо плакал, глядя на руины. Маттиас прислушался к себе и почувствовал, что ему плакать совершенно не хочется. Ходить по Нежилому кварталу было бы скучно, если бы рядом с некоторыми домами не было табличек, информирующих о том, кто жил в этом доме, как и где убили хозяев. Эту информацию в семидесятых восстанавливали с огромным трудом, так как часть документов, хранивших сведения о жителях Каурнаса, просто исчезла из здания администрации после Резни. Часто мелькали упоминания о том, что такая-то женщина из такого-то дома была убита в ангаре. Вскоре Маттиас вышел к окраине Нежилого квартала, где находились Девять Пепелищ. Когда-то это были девять домов, по какой-то причине они были сожжены людьми, которые устроили Резню. Теперь это были кучки чёрных досок, кирпичей и камней, они напоминали огромные сгоревшие сковороды, покрытые сажей. Рядом стоял гранитный памятный камень с высеченной надписью: «Жертвам катастрофы 9 июля 1972 года». Маттиас вспомнил споры, разгоревшиеся в 70-х годах по вопросу о том, какое слово уместнее употреблять по отношению к произошедшему — резня, катастрофа или теракт. За Девятью Пепелищами был обрыв, огороженный забором. Под невысоким обрывом текла река. Подойдя ближе, можно было увидеть голые деревья и длинные корни, цепляющиеся за землю и утопающие в воде. А на середине реки, на маленьком островке, ютился очередной памятник — бесполая фигура с гордой осанкой, раскинувшая руки. Левая половина фигуры была как бы полуразрушена, мертва, обожжена огнём, она разлагалась. Правая половина была нетронутой, гладкой, живой. Назывался этот монумент, как и полагалось, пафосно — «Живая память». Он составлял единый ансамбль вместе со «Скорбью немой» и прочими памятниками Каурнаса. Маттиас прошёл мимо Пепелищ, мимо камня с красными цветами под ним — красные цветы часто оставляли туристы под памятниками, — и пошёл обратно. Мимо домов, мимо чьего-то амбара и хлева, превращающихся в ветошь. У распадающейся на части башенки с часами он остановился. Он долго смотрел на стрелки часов: лет двадцать назад они остановились в 3:35, было принято решение не чинить часы и оставить всё как есть. Почти не думая, Маттиас достал телефон, убедился, что реальное время сильно отстаёт от времени Нежилого квартала, и набрал номер матери, с которой не разговаривал уже два месяца. — Да, Матти, — ответила женщина через долгих две минуты. Она всегда брала трубку с сильным опозданием, нужно было иметь терпение, чтобы до неё дозвониться. — Привет. Помнишь, ты говорила, где вы жили с бабушкой и дедушкой? У башни, так? Справа или слева? Даже не видя свою мать, он точно знал, что у неё сжались челюсти. Он ни за что не решился бы позвонить и задать этот вопрос матери, с которой давно был в ссоре, если бы находился в Рейкьявике, в своей квартире или в кабинете редакции, но здесь, в промороженном Нежилом квартале, это было самое естественное, что он мог сделать. Мать холодно ответила: — Справа, если смотреть в сторону реки. Зачем ты спрашиваешь? Я просила тебя больше никогда не говорить про всё это. Только не говори мне, что ты туда приехал. — Просто спросил. Спасибо. Пока. — Он постарался ответить ей с таким же ядом. Он почти ничего не почувствовал, переведя взгляд на этот дом. Такая же серая рухлядь, как все остальные. Деревянная лавочка перед дверью. Относительно хорошо сохранившаяся крыша. Таблички почему-то не было. Обойдя дом по кругу, Маттиас заметил, что жители близлежащих домов были перечислены в табличке, прибитой к стене башни. Его бабушка была перечислена среди прочих. «…Была обнаружена в ангаре. Судя по следам крови, была ранена ещё на улице перед башней…». Да, это Маттиас знал. Об этом он узнал от матери, ещё когда был ребёнком. В оцепенении Маттиас ещё раз обошёл вокруг дома, в котором когда-то жили его родные и мог бы сейчас жить он, если бы не Резня; шмыгнул носом и поспешил в гостиницу. Не стоило высовываться из гостиницы в такую рань, следовало выйти после обеда, было бы теплее. Он помнил, что днём ему предстоит пойти в музей — он же Душегубка, он же ангар, и эта мысль сковывала его движения, заставляла замедлить шаг. Нужно было сделать это уже сегодня. Завтра настанет последний, пятый день его короткого путешествия, нужно будет собирать вещи, будет не до музеев. Туристам не разрешается оставаться в Каурнасе больше пяти дней. На первом этаже Маттиас обнаружил Клеменса, сидящего за своей конторкой, попивающего кофе и читающего газету. Приблизившись, Маттиас увидел, что он не читает, а разгадывает кроссворды. — Доброе утро. — Клеменс поднял на него глаза. — Доброе. — Уже успели куда-то сходить? Были в Душегубке? — Нет, я… — Маттиас хотел сказать, что собирается туда пойти, но не сказал. — Я сходил в Нежилой квартал. Клеменс кивнул. — Ясно. Подходили к забору за Пепелищами? Видели «Живую память»? Это оригинально — засунуть памятник с таким названием на остров, который виден только с обрыва и сквозь прутья забора. — Да, подходил. И камень видел… и башенку. — Хорошо. А… — Клеменс отложил кроссворды и задумался. — А не хотите отправиться на озеро Фергессен? Я как раз собирался туда. Маттиас пожал плечами. Это совершенно не входило в его планы. Управляющий уже не в первый раз заставлял его менять свой маршрут. — Знаете, да. Было бы неплохо. Главный мемориал Каурнаса находился недалеко от озера. Маттиас в любом случае планировал рано или поздно посмотреть его, так не всё ли равно, пойти туда одному или составить компанию Клеменсу. Управляющий довольно улыбнулся. — Пойдём часа через два. Мне нужно кое-какие дела доделать. — Он удалился на кухню. В назначенное время они вместе вышли из гостиницы: Маттиас — налегке, Клеменс — с рюкзаком. К этому времени из-за облаков вышло солнце, туман рассеялся, и дома с терракотовыми крышами смотрелись уже не так мрачно. Нужно было идти по улицам минут пятнадцать, миновать Нежилой квартал и столовую. Дома становились всё более редкими, и в конце концов город кончился. Впереди были только болотно-зелёные горы с редкими скелетами облетевших деревьев. И вот оно, у подножия гор — знаменитое озеро Фергессен. Знаменитым оно стало уже после Резни и считалось самым красивым местом в окрестностях Каурнаса. По существу, ничего выдающегося в нём не было, это было обыкновенное озеро, очень маленькое, скорее не озеро даже, а пруд. Тем страннее казался тот факт, что жители Каурнаса были будто одержимы этим местом. Один и тот же вид на Фергессен, запечатлённый на пейзажах местных художников и на фотографиях местных фотографов, висел на стене в каждом доме, в каждом магазине и каждой лавке, во всех административных зданиях. В столовой висело как минимум пять. В полицейском участке он наверняка тоже был. В гостинице Ханниганов он был в каждом номере. Один и тот же вид на озеро: вода, деревянные мостки, лавочки, а на фоне — горы. Этим местом гордились и иногда даже называли его «визитной карточкой» Каурнаса, хотя всем было очевидно, что Каурнас знаменит уж точно не красивыми видами. Фергессен был редким природным чудом, которым люди в этом краю могли похвастаться, и единственной достопримечательностью, никак не связанной с Резнёй. Люди сосредотачивались на этом озере, когда уставали от постоянных разговоров о катастрофе. — Один умник как-то написал лживую статью о том, что несколько трупов после Резни обнаружили в озере, — сказал Клеменс, пока они стояли на месте, обозревая унылый, но по-своему прекрасный октябрьский пейзаж. — Читали? — Нет. — Правильно, потому что здешние, узнав про эту статью, так взбесились, что добились её удаления. С тех пор существует некий неофициальный запрет на любое упоминание Фергессена где бы то ни было в негативном контексте. С нами лучше не шутить и не осквернять святое. Мы умеем поднимать шумиху. Прежде чем обосноваться на лавочке у берега озера, им нужно было пойти немного в сторону, туда, где стоял сотворённый человеком мемориал, резко контрастировавший с природной простотой Фергессена. Мемориал «Неизбывное страдание» считался главным памятником Каурнаса, но составлял единый мемориальный комплекс с другими памятниками вроде «Немой скорби» и «Живой памяти». Это были три огромные фигуры буро-красного цвета. У них не было ни рук, ни ног, это были просто длинные, бесформенные тела с головами, ни пол, ни возраст нельзя было определить, но это явно были люди. Они стояли, глядя в три разные стороны, опираясь на спины друг друга, и головы их были запрокинуты. Рты их были широко открыты — они кричали, рыдали. Вместо глаз зияли дыры, через них виднелось небо. У их ног лежали белые валуны. Под валунами лежали красные цветы. Вокруг мемориала стояли люди, туристы, но Маттиас не сразу заметил их. На несколько минут всё его внимание было поглощено тремя высокими фигурами, гигантские лица которых были бесформенными, и тем не менее эти лица как нельзя лучше выражали то самое страдание, неизбывное, которое нельзя остановить, отменить, стереть. Маттиас сотни раз видел фотографии мемориала, даже читал что-то про архитектора, руководившего сооружением «Неизбывного страдания». Вживую памятник производил другое, более тяжёлое впечатление. Они подошли ближе. Маттиас внимательно рассмотрел каждую фигуру — они были почти одинаковы, но, долго приглядываясь, можно было понять, что их «лица» немного разные. Он рассмотрел валуны. Мельком посмотрел на людей, что так же, как он, глазели на памятник. На одном из валунов была надпись, продублированная на множестве языков: «В память о жертвах Резни 1972 года. 478 жителей Каурнаса были убиты здесь». Недалеко от этого места стояла и самая большая в Каурнасе гостиница — восьмиэтажное здание, названное, видимо, от бедности воображения, «Мемориалом». Там, как правило, селились туристы побогаче, а также режиссёры, журналисты, командированные в Каурнас с профессиональными целями. Многие общественные активисты выступали против строительства этой гостиницы в девяностых годах по той причине, что вытянутое ввысь здание в современном стиле слишком сильно выбивалось из общей стилистики города, состоящего из приземистых старых домов. Жители Каурнаса и теперь с пренебрежением говорили о гостинице, питали неприязнь к шоколадно-бежевым фасадам. Клеменс стоял на месте, спокойно глядя куда-то в центр памятника. «Он, наверное, уже сто раз здесь был. Он вырос среди этих памятников», — подумал Маттиас. Они молча пошли к озеру. Берег Фергессена был окаймлён дощатой дорожкой и лавочками. Клеменс и Маттиас устроились на одной из них. Лавочки были расставлены так, что взгляд сидящего упирался либо в зеленоватую воду озера, либо в гору и небо. — Часто приходите сюда? — поинтересовался Маттиас. Слабый ветер нагнал рябь на поверхность воды. От Фергессена веяло холодом. — Нет, — ответил Клеменс. — Иногда мы приходим сюда летом — я и Соуль с Эйнаром, устраиваем что-то вроде пикника. А вообще я по большей части… сижу дома, занимаюсь гостиницей… ну, знаете, закупки продуктов, разборки с налогами, уборка номеров. Маттиас задумался. Уже завтра вечером он уедет, а Клеменс останется здесь, для него гостиница и дом — одно и то же место. Сколько лет он так живёт? Днём — хлопоты по работе, вечером — пиво в пабе. Маттиас уедет, а Клеменс останется в городе, законсервированном сорок девять лет назад. Управляющий достал из своего рюкзака контейнер с бутербродами и две бутылки яблочного сока. — Угощайтесь, это бесплатно. Некоторое время они ели молча. Маттиас сказал: — Я здесь уже четвёртый день. И я не могу привыкнуть. Этот пафос памяти… здесь тяжело дышать, смерть на каждом шагу. Как вы живёте здесь? — Кто как. Я просто не могу жить нигде, кроме этого места. Я же рассказывал вам, как плохо мне было во время учёбы в Исландии. Не могу надолго уезжать отсюда… — Клеменс покачал головой. — Вы лучше расскажите мне, как продвигается ваша книга. — Она… продвигается. Если честно, я пока что не доволен тем, что у меня получается. В общем, испытываю муки творчества. Но вообще у меня всегда так. Я почти всегда недоволен своим слогом, сюжетом и композицией, когда что-то пишу. — Ясно. Но вы уж постарайтесь преодолеть свой творческий кризис. Мне кажется, что ваша работа очень важна. Маттиас посмотрел на него с недоверием. Он же не показывал Клеменсу своих черновиков, вообще мало говорил о содержании книги. — Почему это моя работа важна? Клеменс пожал плечами: — Не знаю, мне почему-то кажется, что именно вы способны написать книгу о Каурнасе правильно. Без мишуры и вранья. Кто-то должен это сделать. Я думаю, что люди недостаточно впечатлились Резнёй. Ваша книга должна их впечатлить. — «Недостаточно впечатлились»? Вы же знаете, как Резня потрясла мир. Люди кончали жизнь самоубийством из-за неё. — Знаю, — управляющий вздохнул, — так я и не про это. Люди убивали себя, а главного так и не поняли. Да и давайте признаемся честно: причина суицидов вообще не в самой Резне. Например, сегодня утром я читал про Красных Кхмеров. Ну, вы, наверное, знаете о них. Их пытки, сотни тысяч жестоко убитых. Как видите, я в своём уме и пока жив. Но ладно, это было давно, давние события воспринимаются как быль и не ранят. Другой пример: в этом году в одном из ближних к нам городков произошёл теракт. Десятки погибших. Меня это задело, но к суициду почему-то не привело. Мне было шестнадцать, когда я прочитал про Нанкинскую резню, и ещё меньше, когда узнал о Холокосте. — К чему вы клоните? — К тому, что людей явно потрясла не сама Резня. Подумайте: 478 погибших. Разве это много? Вспомните, сколько людей было уничтожено в одном только Освенциме. Вот вам и ответ. 478 человек — всего-то. — Людей потрясла жестокость… — Жестокость. — Клеменс кивнул. — Резня длилась всего один день. И я знаю, что нескольких девушек пытали несколько часов, прежде чем убить, знаю, что были дети, заживо разорванные на куски, и смерть тех женщин, что задохнулись в ангаре от неизвестного науке отравляющего вещества, была мучительной. Знаю. Но это всё началось и закончилось в один и тот же день. Это не сорок четыре дня пыток — вы ведь знаете эту историю об убийстве Дзюнко Фуруты?.. Мучения убитых были страшными, но кончились относительно быстро. А веду я к тому, что не сама Резня напугала людей и довела некоторых до суицида. Их напугала записка, которую нашли на улице Каурнаса через неделю после Резни. Вы же знаете, о чём я? Да, Маттиас знал. — «Обещаем в скором времени наведаться в другие деревни и города», — процитировал Клеменс. — И всё. Вот от чего люди сходили с ума. «Вы сделали что-то, за что вас нужно покарать, и мы сделаем это, как уже покарали этих людей в паршивой швейцарской деревеньке», — вот как люди расшифровали эту поддельную записку и забились в истерике. Только через месяц, когда люди в разных странах начали убивать себя, французский журналист признался, что сфабриковал и подбросил эту записку, чтобы сделать из неё сенсацию. Маттиас молчал. В словах управляющего была логика. — И голова женщины в Нью-Йорке… — сказал Маттиас. — Да, и это тоже. Вскоре после Резни в Бруклине нашли отрезанную голову какой-то женщины, наполовину закопанную в землю в парке. Кто-то опознал её как жительницу Каурнаса. Неопровержимых доказательств этому не нашлось. Однако паника в Штатах была невообразимая: людям была невыносима мысль, что преступники специально вывезли женщину из Каурнаса — живой или мёртвой, целой или только её голову, — чтобы напугать людей по всему миру. — Хотите сказать, что людям плевать друг на друга? — подытожил Маттиас. — Что наше сочувствие, эмпатия в ситуациях катастроф — это просто наша боязнь повторить судьбу несчастных? Клеменс ухмыльнулся: — Вы видели тех людей у мемориала? Нет-нет, не оборачивайтесь, не смотрите туда лишний раз, смотрите на озеро, позвольте глазам отдохнуть на чём-то приятном. Вы видели достаточно людей и в Нежилом квартале, и на улицах, вы даже говорили с десятками людей. Ну разве по отношению к ним справедливо то, что вы только что сказали? Нет. Они искренне сочувствуют убитым — не только из страха, что теоретически что-то похожее может произойти и с ними. Есть человеческое качество — способность болью отзываться на чужую боль. Не нужно думать об этом слишком много, это просто есть в нас. А я лишь хотел сказать, что простая Резня не доводит людей до самоубийства. Мы способны вынести и больше, гораздо больше. Вся человеческая история к вашим услугам. Учебники по истории, которые дети носят в рюкзаках, ломятся от изувеченных трупов. Вспомните хотя бы теракты 11 сентября, вспомните тюрьму Абу-Грейб. Вы видели фотографии запытанных до смерти людей в Ираке, все их видели. И ничего. Это ещё одно замечательное свойство человека — способность регулярно истекать кровавыми слезами от жалости к тысячам и миллионам страдальцев, а потом умыться и спокойно жить дальше. Нам есть чем защититься от кошмара Резни. Чтобы не сойти с ума, люди либо делают из Резни фетиш, либо тему для шуток, либо романтизируют её, снимают огромное количество документалок, сериалов, фильмов, пишут стихи и поют песни; либо провозглашают себя виноватыми в Резне и с этой виной внутри себя воюют. Вот что: люди – хитрые ублюдки с подмогой в виде психологических защит. Маттиас слушал его, не глядя на него. — Вы рассуждаете трезво, но довольно цинично, как по мне. — Цинично? Маттиас услышал горькую улыбку в голосе управляющего. — Я бы очень хотел быть циничным, — сказал Клеменс. — Тогда мне было бы плевать на эту дыру, и я бы последовал примеру брата и сбежал отсюда. Посмотрев на него, Маттиас заметил, с каким раздражением управляющий стискивает свою полупустую бутылку. — Почему вы остаётесь здесь? Чувство долга? — спросил Маттиас. Клеменс долго не отвечал. — Есть кое-что, что я должен сделать. Пока что ещё сам не знаю… Маттиас подумал о том, что почему-то никогда не рассматривал Клеменса как источник информации для своей книги. Теперь он внимательно слушал, ничего не записывая, но стараясь запомнить каждое слово управляющего. — Знаете… когда-то я был другим. Деятельной натурой был. Ни секунды не мог сидеть без дела. Всегда на уме тысячи вещей. Я учился в медицинском, понимаете? А теперь, видите, кроссворды разгадываю. С пенсионерами общаюсь. И пью пиво по вечерам. От скуки стал на стену лезть, хотел даже податься в городскую администрацию, но тогда я не смогу вести дела гостиницы. Но я чувствую, что должен… сделать хоть что-то стоящее в жизни. Маттиасу стало немного неуютно от этих слов. Едва ли скука и отчаяние смогут привести этого человека к чему-то хорошему. Клеменс взял его за руку и с напряжённой улыбкой сказал: — Странный у нас с вами разговор. Я пытаюсь объяснить вам вещи, которые сам до конца не понял. — В вас вообще странного много. Я наслушался странных вещей о вас. — Маттиас решил поговорить о том, что слегка тревожило его. — Так. — Клеменс смотрел на него с интересом. — То, что вы наркоман — самое безобидное из того, что я слышал. Говорят, что ваш отец — один из… один из тех, кто устроил Резню. — Так говорят про всех мужчин, кто старше шестидесяти. — Говорят также, — настаивал Маттиас, — что в Каурнасе рано или поздно произойдёт новая катастрофа. В следующем году будет ровно полвека со дня Резни, и многие говорят, что должно произойти нечто ужасное. Клеменс засмеялся: — Хорошо. И при чём тут я? Вы решили, что я замышляю что-то зловещее? Маттиас слабо улыбнулся. Да, это было бредовое предположение. Лицо Клеменса снова стало серьёзным. — Нет, отчасти вы правы. — Прищурившись, он о чём-то поразмышлял. — Если подумать, ничто не мешает устроить в Каурнасе геноцид хоть сейчас. Раньше Каурнас особым образом охранялся, но только в течение первых двадцати лет после Резни. Тут дежурила целая армия, готовая отразить любую атаку. А потом власти сочли, что людям больше ничто не угрожает. Теперь вся защита Каурнаса — четыре полицейских участка. А, ну и охранники достопримечательностей, у них тоже есть оружие… — Клеменс склонил голову и устало потёр глаза. — Это неправильно. Я бы хотел что-то сделать с этим. Каурнас нуждается в особой охране, и всегда будет нуждаться, и я хотел бы это как-то доказать. Маттиас спросил: — Если бы вы решили повторить Резню, как бы вы это сделали? Глаза Клеменса блеснули. Понизив голос, он заговорил: — Я много думал об этом. В одиночку этого не провернёшь, вы и сами понимаете. Если бы у меня были помощники… Я думаю, что было бы логично и элегантно убить на Душегубке сотню мужчин. Просто для симметрии, ничего более. Но. Среди них нужно спрятать один труп женщины. Чтобы люди недоумевали, пытались понять, что это значит. А это ничего не значит. Хотя выдумать смысл можно. Вы владеете французским языком? — Нет, хотя учил когда-то. — Значит, вы знаете, как это работает во французском языке: «ils» — это «они», если речь о мужчинах, «elles» — «они», если речь о женщинах. Группу людей разного пола обозначают местоимением «ils», местоимением мужского рода, если в этой группе есть хотя бы один мужчина. В комнате может быть сотня женщин, но если с ними будет хоть один мужчина, они все будут «ils». В обратную сторону это не работает, одна женщина не превратит комнату, ну или ангар, набитый мужчинами, в «elles». Ну, так вот… Да. Я бы сделал что-то подобное. Оставил бы сто трупов мужчин и одну женщину, или наоборот, опять сто женских трупов, но один лишний, мужской. И на стенах обязательно нужно что-нибудь написать, какие-то туманные угрозы, выдуманные слова на несуществующем языке. Да. Вот так бы я поступил, если бы был психопатом и планировал повторить Резню. Маттиас машинально подался в сторону, к краю лавочки, и усмехнулся: — У вас уже всё продумано. — Я всего лишь ответил на ваш вопрос. — Клеменс поджал губы и спрятал руки в карманы. Маттиас встал, потянулся. За время, пока они сидели у озера, солнце успело снова спрятаться за тучи, вечерние сумерки уже начинались. Обернувшись, Маттиас с удивлением увидел всё ту же восьмиэтажную гостиницу, всё тот же мемориал из трёх страдающих фигур. А здесь, в двух лавочках от них, сидели какие-то люди, которых он раньше не замечал. Маттиас успел забыть, где они находятся. — Мы с вами могли бы сделать нечто грандиозное, — поспешно проговорил Клеменс, понимая, что Маттиасу хочется уйти. — Мы с вами, понимаете? Я чувствую, что мы очень похожи. Вместе мы могли бы встряхнуть человечество, я не знаю… Маттиас молча кивнул: понятно, значит, управляющий действительно не просто так за ним следил всё это время. — Вы думаете, я реально собирался идти сюда сегодня? — спросил Клеменс, поворачиваясь к нему. — М? Чёрта с два. Я просто хотел побыть тут с вами. Наверное, он ожидал каких-то вопросов. Вопросов у Маттиаса было много, но он больше ни одного не задал. И они молча покинули буро-зелёную гору и Фергессен, чтобы вернуться в край бессчётных памятников и старых мощёных улиц. На подходе к гостинице на их пути встретилась группка детей. Две девочки и мальчик куда-то торопились, пока их не окликнул Клеменс. Видимо, это были его знакомые. — Мама сказала, что нас не пустят в музей! — мальчик сразу начал с жалобы. — Конечно, не пустят, мелкие ещё, — ответил Клеменс. — Но мы хотели туда сходить… Клеменс глянул на Маттиаса и поинтересовался у детей: — А чего вы туда рвётесь? Вы хоть что-нибудь про Резню знаете? — Конечно, — сказала одна из девочек, — мы все таблички уже перечитали! Трупов куча. Это самое загадочное преступление века. Мальчик добавил: — Очень много людей убили. Очень плохие люди сделали это. Дети принялись спорить о том, кто учинил Резню: некие плохие люди или нечистая сила, но быстро успокоились. Маттиасу нравилась их беззаботность. Они жили в городе на костях и не были смущены этим. Они ушли, возобновили свой торопливый темп — у детей свои заботы. Маттиас смотрел им вслед, очарованный дурацкой мыслью: «Это мог быть и я». Чисто теоретически, если бы Резни никогда не было, маленький Матти жил бы здесь и таким же десятилетним мальчиком шнырял бы по улицам, а потом вырос бы в совершенно другого взрослого… — Они живут тут уже пару лет, — сказал Клеменс. — Я завидую им, я таким не был. Их как будто вообще ничего не смущает. Они осознают своё право на существование. — Права на существование? — переспросил Маттиас. — Право на жизнь, на существование, как угодно. Это большая роскошь. Если ребёнок чувствует, что в этом мире ему не рады, это чувство останется с ним навсегда. Маттиас понимал, что он намекал либо на него, либо на себя самого.

***

Вечером Маттиас сидел в кресле в гостиной. Управляющий куда-то снова исчез, в комнате были только две старушки, они смотрели телевизор. Бормотание телевизора не отвлекало Маттиаса от размышлений, он хмурился, уставившись в край кофейного столика. Личность Клеменса тревожила его, он снова и снова вспоминал сказанное им сегодня. Вдобавок к этому Маттиасу открылась горькая истина: он не может пойти на Душегубку, попросту не может. Музей закрывался в десять вечера, у него ещё было достаточно времени, но, пытаясь подняться с кресла, он понимал, что ни за что не сделает этого. В конце концов мысли его запутались, он закрыл глаза ладонью, слушая обрывки фраз Клеменса, своей матери, своих собеседников из паба и столовой, далёкие речи школьной учительницы по истории. К нему вернулся страх. Музей казался непобедимым демоном. Мёртвый гудящий ангар в темноте. Маттиас понимал, что вряд ли выйдет из гостиницы до завтрашнего дня. «Клеменса нужно просто игнорировать», — подумал он в итоге. Конечно, совсем игнорировать его не получится, он всё-таки руководит ужинами в гостинице и будет проверять его вещи и документы завтра перед отъездом. Но Маттиас больше не позволит ему вмешиваться в свои планы. Управляющий скоро появился, повесил на вешалку куртку, слегка мокрую — накрапывал дождь. Спросил, будет ли Маттиас ужинать. «Предлагается паста и овощной салат». Маттиас ограничился салатом. К тому времени старушки уже ушли, а их место вскоре заняли парень и девушка: они ввалились в гостиницу, неприлично громко хлопнув дверью. Маттиас уже видел их, это были его соседи, они въехали в соседний номер этим утром. Они тоже изъявили желание поужинать в гостинице. — Нам предлагали пойти в столовую или в ресторан, но нам тут нравится, — сказала девушка Маттиасу. — Вы здесь на пять дней? — спросил Маттиас, чтобы поддержать бессмысленный разговор в ожидании ужина. — Нет, конечно, мы завтра вечером уедем, — ответил парень. — Мы уже были на Душегубке сегодня, — сказала девушка и как-то странно улыбнулась. — Конечно, было бы неплохо сходить туда ещё раз… Но всё это недешёвые удовольствия — гостиница, билет в музей… Маттиас мельком осмотрел молодых людей. Оба были одеты в чёрное. Выглядели они прилично, но Маттиасу не нравилось, как они улыбались и нежно перешёптывались. Они ели втроём — Ханниганы не присоединялись к постояльцам во время ужинов. Ужинать с незнакомцами Маттиасу было не очень приятно. Расправившись с салатом, он взял кружку чая, принесённую Клеменсом, и встал из-за стола. Дождь припустил, капли уже более явственно били в окна. Маттиас подошёл к окну. Освещённые фонарями улицы блестели от дождя. Кипяток в кружке приятно грел пальцы. Маттиас ни о чём не думал и медленно попивал чай. Он видел другие дома, копии гостиницы Ханниганов, у которых точно так же светились жёлтые окна. С кухни слышался звон тарелок и шум воды из-под крана. Всё это ощущалось почти хорошо, почти комфортно, почти по-домашнему, и Маттиас надеялся, что чувство тревоги наконец покинет его. До него стали доноситься слова молодых людей, которые всё ещё сидели на диване. «Когда ты придушила меня там, я просто чуть ли не…» Сначала Маттиас ничего не понял и недоумённо уставился на дно кружки, потом до него дошло. «Грёбаные фетишисты». Он опёрся рукой о подоконник и со злобой сжал губы. Он ещё утром слышал странные звуки из их номера, но не захотел делать поспешных выводов. «Серьёзно, мало было журналиста, теперь ещё и они?..» Для таких людей Резня, а в особенности Душегубка, была только фетишем. Большинство таких людей сидели дома и фантазировали в своих блогах в интернете, но некоторые — накопив денег, ведь, как отметила девушка, это не дёшево стоит — приезжали в Каурнас за удовлетворением своих больных фантазий. Маттиас не хотел больше слышать ни слова от своих соседей и, оставив кружку на подоконнике, вышел на улицу. На крыльце пахло свежестью и мокрой древесиной. На улице не было ни души. Никакого намёка на успокоение Маттиас уже не ощущал, было только отвращение, смешанное с промозглым холодом, злость, недоумение. Он услышал, как поднимается порыв ветра, и в следующую секунду послышался характерный шум с Душегубки. «Северный ветер», — поморщился Маттиас. В какой-то момент он даже подумал о том, чтобы немедленно уехать. Конечно, это была бредовая идея и плод непонятного страха. «Хватит уже истерить», — одёрнул он самого себя и устало облокотился на перила. Он с тоской подумал о своих записях. Он успел опросить очень мало людей, следовало бы провести этот вечер в каком-то людном месте, но у него почему-то уже не было на это сил. Нужно было пойти в сувенирную лавку Эйнара или же поговорить с кем-то в «Мемориале», например с сотрудниками. Но Маттиас понимал, что вместо этого сейчас пойдёт отдыхать, а потом уснёт. Прежде, чем зайти обратно в гостиницу, Маттиас услышал странный стук — будто кто-то стучал башмаками по крыше дома напротив. Маттиас замер и пригляделся. Звук шагов повторился, но свет фонарей не выхватывал никого из темноты на крыше. «Наверное, капли дождя…» — подумал Маттиас, но от порыва ветра какая-то светлая тень мелькнула над тем домом. Тихо выругавшись, Маттиас дёрнул дверь гостиницы, чтобы подняться к себе и теперь уж точно не высовывать нос наружу до завтрашнего дня. Отдохнуть в тот вечер у него не получилось. Он стал перечитывать материалы о расследовании Резни, а потом читал разные статьи и смотрел видеоблоги до тех пор, пока не вырубился, едва успев закрыть ноутбук. Засыпая, он был уверен, что проснётся больным.