Резня в Каурнасе

Маттиасу приснилось два сна. Первый разбудил его посреди ночи: он подскочил, схватившись за голову, и помнил только отрывки: мальчик пяти лет, ночью, идёт на кухню, берёт нож и втыкает себе в живот, слышится грохот двери. Маттиас не понимал сначала, сон это или воспоминание. Это было и то, и другое. Он упал обратно на подушку и быстро уснул. Второй сон был снова о Лоре. Она снова лежала в пустоте и рассыпалась на части. Она произнесла ту же фразу, что и в прошлый раз: ««Ты никогда не поймёшь», только на этот раз Маттиасу показалось, что она добавила: «Нас». Он открыл глаза и обнаружил, что его голова раскалывается. Попытался уснуть снова, но уже не получалось. Сердце стучало, как после погони. Пришлось сесть в постели, отчаянно зевнуть, придержать руками череп, заполненный противной болью. На часах было семь утра. Маттиас подошёл к окну и недовольно уставился на сумеречную улицу. Снова густой туман, как в первый день. Маттиас отвернулся. Ему стало страшно, что из плотной молочной тьмы внезапно вынырнет чья-то белёсая фигура. «Ну, что со мной? — подумал Маттиас. — Почему головная боль, почему кошмары?.. Не хватало ещё галлюцинаций. Если этот управляющий что-то подмешал мне в чай…» Он оделся и спустился вниз, надеясь, что кто-нибудь из хозяев уже проснулся и может налить ему кофе, иначе ему придётся разыскивать уже открывшееся кафе или магазин. Кофе помогал ему с головной болью. В гостиной никого не было. Маттиас с сомнением остановился перед закрытой дверью кухни. Боль придавала уверенности, так что он толкнул дверь, она оказалась не заперта на замок, и на кухне обнаружился Клеменс. Он сидел за столом, заспанный и взлохмаченный, и заполнял бумаги. — Уже проснулись? — слегка удивлённо спросил Клеменс. — Да, мне… мне нужен кофе. — Хорошо. Вы выглядите… необычно, — сказал Клеменс и встал, чтобы пройти к плите. Маттиас понимал, что завалился на кухню, куда постояльцам вообще-то не следовало заходить без приглашения. — Голова болит. Возможно, поэтому я немного не в себе. — Может, дать вам таблетку?.. — Нет-нет, мне помогает кофе. Клеменс выполнил его просьбу и протянул ему кружку. Маттиас чувствовал теперь, что ему тяжело дышать. «Наверное, простудился вчера», — подумал он. Он собирался пойти в гостиную, но Клеменс остановил его: — Погодите. У нас где-то были булочки… не помню, куда мама их убрала… Пока он разыскивал пакет с булочками, Маттиас сел за стол и подумал о том, что ещё ни разу за все эти дни не видел миссис Ханниган, хотя управляющий и Ханниган-старший не раз говорили о ней. Это было странно, как будто эта женщина существовала исключительно в воображении Клеменса и его отца. Клеменс налил себе чай и наконец нашёл булочки. Маттиас помнил, что вчера поклялся себе избегать лишних контактов с управляющим, и всё же остался сидеть с ним за одним столом. Когда раскалывается череп и зубы скрипят, какая уже разница, насколько странно и подозрительно ведёт себя человек, пьющий рядом с тобой чай. — Вчера я весь вечер читал о расследовании Резни, — сказал Маттиас. — Освежал в памяти. И я не мог… я не могу перестать спрашивать себя: зачем? Зачем они это сделали? Я знаю всю хронологию, знаю ход расследования, даты, фамилии следователей, писателей и журналистов, и ни в чём, нигде нет ответов на самые главные вопросы. — И, скорее всего, никогда не будет, — добавил Клеменс. — Однако, — Маттиас усмехнулся в свою кружку. — Однако я наткнулся на один интересный блог. Ваш блог, посвящённый развенчиванию мифов о Каурнасе. Клеменс вскинул брови. Его это явно не обрадовало. — Да, было дело. Писал заметки о самых дурацких сказках и страшилках про Резню, когда ещё были силы что-то объяснять людям. «Хорошо было бы иметь такого гида», — подумал Маттиас. Клеменс знал историю Каурнаса от и до. И хотя интуиция Маттиаса подсказывала ему, что он совершает большую ошибку, он сказал: — Сегодня вечером я должен уехать, но я ещё не посетил ни кладбище, ни музей. Я никогда никому не сказал бы этого, но говорю вам сейчас: мне страшно. Я даже не знаю, какого чёрта вам это говорю. И я был бы благодарен вам, если бы вы сходили хотя бы в музей вместе со мной… — Маттиас запнулся, глядя на отложенные в сторону бумаги. Видимо, Клеменс был занят важной работой. — Если вас это не затруднит. Клеменс проследил за его взглядом и просиял. — О, конечно, — сказал он, убирая бумаги себе на колени. — Меня это не затруднит, Маттиас, совершенно. Зачем же ограничиваться одним только музеем? Я согласен провести для вас целую экскурсию. Такое рвение было неожиданным, но Маттиас благодарно кивнул и подумал: «Будь что будет».

***

Утренний туман всё ещё не рассеялся, когда они вышли на улицу. Вблизи всё было видно, но уже через десять метров начиналась непроглядная серая пелена. Маттиас посмотрел на небо неопределимого цвета, тяжело упавшее на горы. Боль в голове уже отступала, но от одного взгляда на это небо металлические обручи сжали его виски снова. Они решили начать с посещения каурнасского кладбища и Мортуария. — Расскажите мне всё, что вы знаете о Резне, — сказал Клеменс. Они пошли в сторону Нежилого квартала, потому что рядом с ним находилось кладбище. — Знаю, это не то, как обычно работают экскурсоводы. Но я думаю, вы и так знаете всё самое основное. В деталях я вас дополню. И Маттиас начал рассказ, бесконечно повторяемый в тысячах статей и брошюр. — Резня в деревне Каурнас произошла 9 июля 1972 года. По официальной версии следствия, группа злоумышленников прибыла в Каурнас около десяти утра. Кто они и откуда пришли — не установлено. Никто из жителей, находившихся в деревне в тот день, не уцелел, что говорит о том, что убийц было достаточно много и нападение было хорошо организовано. Как большому количеству убийц удалось проникнуть в Каурнас никем не замеченными — не установлено. Скорее всего, они оцепили деревню, чтобы никто не мог сбежать, но не удалось найти никаких следов, которые подтвердили бы это. Также не были обнаружены следы использования военной техники. Есть предположение, что убийцы прибыли на вертолёте, но этому не найдено никаких подтверждений. Рядом с Каурнасом находились другие деревни — Вальд и Райпен. — Маттиас машинально махнул рукой налево, на запад. — Но их жители утверждали, что не видели и не слышали ничего подозрительного 9 июля. — Ещё почтальон, — пробормотал Клеменс. Впереди показались поломанные ограды Нежилого квартала. — Да. Почтальон Ги Зуттер выехал из Санкт-Галлена в 7 утра 9 июля. Он должен был доставить письма в Каурнас и другие деревни и вернуться в Санкт-Галлен вечером. Но он не вернулся. В Вальде его видели в последний раз, в 11:30. Предполагается, что дальше он поехал в Каурнас. Скорее всего, он был убит там. Но это только предположение. Его тело нигде не было найдено, он считается без вести пропавшим. По версии следствия, Резня проходила в три этапа. Сначала было нападение. Людей убивали быстро, прямо на улицах. Примерно тридцать процентов жителей было убито уже в первый час Резни. Убийцы использовали ружья и заострённые металлические колья. Тех, кто не был убит мгновенно, ожидала более страшная участь. В течение дня этих людей пытали, подолгу держали связанными и только потом убивали. Это был второй этап. Доказано, что женщин пытали чаще и дольше. Женские трупы уродовали и после смерти. Мужские в большинстве случаев оставляли в покое. Орудия пыток и убийств хранятся в музее… — О нём позже, — прервал Клеменс. Они подходили к кладбищу. Сквозь туман проглядывали надгробия и изящная ограда. — Как вы уже знаете, меня раздражает обилие глупых легенд о Резне, — сказал Клеменс. — Нет необходимости преувеличивать ужас того, что и так ужасно. Почему-то много было разговоров о том, что убийцы планировали учинить резню и в Вальде, но по каким-то причинам не смогли. Нет никаких оснований в это верить. Также раз в несколько лет кто-нибудь порывается доказать, что жители окрестных деревень на самом деле слышали крики из Каурнаса, но не захотели ничего с этим делать. Не понятно, зачем об этом говорить, если ещё в 1975 году был проведён эксперимент, который показал, что ни в Вальде, ни в Райпене не слышны человеческие крики из Каурнаса. Ворота кладбища были приоткрыты. У входа сидели два охранника. Маттиас и Клеменс медленно зашагали по тропе, выложенной камнем, между рядами могил. Кто-то явно заботился о том, чтобы кладбище выглядело живописно. Ухоженные могилы, засаженные цветами и обложенные мелкими белыми камнями, мраморные могильные плиты с чётко прописанными именами и годами жизни — если они были известны — на четырёх официальных языках Швейцарии; много пожелтевших кустарников между рядами и много деревьев вокруг кладбища. — «Здесь похоронены жители Каурнаса, павшие жертвами Резни 1972 года», — Клеменс процитировал надпись с таблички, которую они только что видели на воротах. — Прежде, чем их похоронили, их тела долго изучали судмедэксперты. Пытались найти хоть какие-то зацепки, которые позволили бы понять, кем были убийцы и каковы были их цели. Ничего не нашли. — Напомните мне, как именно проходило расследование? Они шли дальше, и Маттиас рассказывал о том, как утром 10 июля в Вальд пришли двое — женщина и ребёнок, израненные и напуганные. Это были единственные два человека, которым удалось спастись. Они сбежали от убийц и спрятались. Много кто прятался дома или в оврагах, но всех находили и убивали, и только их не нашли. Путь до Вальда занял у них несколько часов. Они тащились медленно, хромая и издавая странные звуки, и напугали жителей Вальда, которые первыми увидели их. Кто-то их узнал, сказал остальным, что это люди из Каурнаса. Женщине убийцы успели нанести раны лопатой, а мальчик упал в кусты, когда прятался, и был весь исцарапан. Ни на один вопрос они не были в состоянии ответить. Женщина сказала только одно: «Всех убивали, всех убивали». К тому моменту, когда в Каурнас и Вальд прибыла полиция и скорая помощь, выжившие были уже близки к смерти. Они не смогли назвать своих имён, не смогли сказать, что произошло и кто напал на них. Несмотря на то, что мальчик не был ранен убийцами, он вёл себя так же, как раненая женщина. Они были шокированы тем, что они пережили. Фотография двух выживших с выпученными глазами, со скрещенными на груди руками, потом облетела весь мир. Вечером того же дня женщина умерла от полученных ран, а мальчик вышел из оцепенения, только чтобы пронзительно кричать несколько минут и умереть от остановки сердца. Началось расследование, которое десять лет велось на территории Каурнаса, после чего ещё двадцать лет продолжалось в других городах, в других странах, в кабинетах следователей, в прозекторских, в домах предполагаемых свидетелей. Расследование привело лишь к одному — к выработке так называемой «официальной версии», к которой относились с недоверием и которую принимали только по той причине, что иначе пришлось бы верить в другие, совершенно фантастические версии о Звере, Божьей каре, инопланетянах и сговоре феминисток и журналистов с масонами. Маттиас рассказывал всё это и одновременно высматривал среди могил те, на которых были имена его родственников. Он нашёл их в середине кладбища — знал, где искать, информация о захоронениях была в свободном доступе. Такие же аккуратные могилы с клумбами, надгробиями и надписями. Здесь лежали все его родственники со стороны матери, кроме бабушки и дедушки — дедушка умер в Германии несколько лет назад, а бабушка осталась там, где закончилась её жизнь — в Душегубке. Клеменс всё понял, когда Маттиас резко остановился, и, как и он, посмотрел на могилы. Маттиасу даже не верилось в реальность этих людей, этих могил, до настоящего момента. Мать никогда ничего не рассказывала о них, она рассказывала лишь о своей матери, а всех остальных погибших родственников будто и не существовало — она не запомнила их, они не были так уж важны для пятилетней девочки, которой она была, когда их не стало. И всё же эти люди существовали когда-то. Это были его родные. Кто-то из них мог бы быть жив до сих пор. — Я часто думаю, какой могла бы быть моя жизнь здесь, — сказал Маттиас. — Если бы Резни не случилось… или если бы моя мать решила, что хочет вернуться сюда и иметь семью здесь. Я не считаю это место родным. И всё же меня с детства тянуло сюда. Подростком я уговаривал мать и дедушку съездить сюда со мной или позволить мне одному приехать… но они ненавидели это место и боялись его. Я всегда хотел оказаться здесь, но не для того чтобы тут жить, а чтобы… понять что-то? И я даже не знаю, что именно. Как будто от прогулок по этому городу мне откроется Истина. Но ведь это самообман. Они двинулись дальше, и Маттиас продолжил рассказ о том, что им обоим было известно. Новости о Резне мгновенно распространились по миру. Люди были шокированы фотографиями и репортажами с места катастрофы. Потрясение от увиденного усугублялось страхом: люди действительно некоторое время жили в убеждении, что резня повторится уже в другом месте. Несколько лет понадобилось, чтобы шумиха улеглась, люди успокоились, перестали убивать себя и упоминать Резню в предсмертных записках. В 1986 году власти Швейцарии, после переговоров с другими странами, приняли решение заново заселить пустующую деревню. Не было больше смысла сохранять её нетронутой: за пятнадцать лет каждый миллиметр деревни был прочёсан в поисках улик. Каурнасу был присвоен уникальный статус «возрождённого города-мемориала». Заселение «первой волны» происходило следующим образом: люди из любой страны имели право подать заявку на гражданство, если у них было желание приобрести недвижимость в Каурнасе. Желающие, как ни странно, нашлись, несмотря на распространённое мнение о том, что новоприбывших рано или поздно постигнет новая резня. Но одного желания было мало, нужно было, естественно, иметь определённую сумму денег, чтобы купить участок, а перед этим нужно было пройти экзамен. Только успешное прохождение экзамена и наличие собственности в Каурнасе обеспечивали человеку статус гражданина Каурнаса. Без гражданства человек мог лишь приезжать в качестве туриста и не имел права находиться в городе-мемориале дольше пяти дней. Граждане «первой волны» стали владельцами простых домов, таких, как дом Ханниганов. Затем в Каурнас стали запускать «дельцов», которые хотели открывать магазины, сувенирные лавки, книжные магазины, гостиницы. Но требования оставались прежними: если ты хочешь жить в Каурнасе, сначала пройди экзамен, потом купи собственность. Содержание экзамена не держали в секрете. Первая его часть выявляла знание теории: нужно было знать историю Каурнаса до Резни и знать базовые факты о Швейцарии, а историю самой Резни и её расследования нужно было знать досконально. Вторая часть экзамена носила нравственный, идеологический характер. Нужно было продемонстрировать, что у тебя «правильное» отношение к Резне. Это значит, что ты уважаешь жертв Резни и стремишься хранить память о них, распространять эту память и передавать её будущим поколениям. Это значит, что ты не считаешь геноцид, насилие, убийства, жесткость в какой-либо степени нормальными явлениями. Со временем вопросы экзамена менялись, становились сложнее, их становилось больше. В последние годы там стали появляться вопросы о Холокосте, истории Европы и Азии, сектантстве, потому что эти темы были косвенно связаны с Резнёй. Каурнас вернулся к жизни и стал специфическим городом-деревней, частично застрявшим в семидесятых, частично шагнувшим в двадцать первый век. Город-мемориал привлекал много туристов, и здесь быстро возвели множество памятников, понастроили магазинов, торгующих магнитиками, книгами и конечно пейзажами Фергессена. Душегубка была превращена в музей в 1992 году по настоянию феминистской организации. Маттиас и Клеменс подошли к строению, которое называли Мортуарием. Это было нечто вроде алтаря: мроморно-жёлтые колонны, выстроенные буквой «П» и укрытые крышей. Поднявшись по ступеням, можно было попасть на площадку с постаментом, предназначенным для гроба. Мортуарий стоял посреди кладбища и делил его на два участка, на «до» и «после»: перед ним были могилы жертв Резни, за ним — могилы тех, кто жил и умер в Каурнасе уже после катастрофы. Рядом, в маленькой будке, скрытой кустарниками, сидел очередной охранник. — На прошлой неделе были похороны, — сообщил Клеменс. — Хоронили мужчину, который заселился «первой волной». Я был с ним немного знаком, так что пришёл. Гроб кладут вон туда, на постамент. Вокруг стоят родственники, друзья, соседи. Религиозные обряды здесь не проводятся. Вы заметили, что в Каурнасе нет ни одной церкви? Это не случайно. Запуская сюда людей, власти дали понять, что не будут строить здесь церкви, они боятся религиозных конфликтов. В итоге в Каурнас приезжают не особо верующие люди, которым нет дела до церквей. — Неоднозначное решение, — произнёс Маттиас. — Да. Может, это не очень честно. Но если подумать, о какой религии вообще может идти речь здесь? Люди, которые много знают о Каурнасе, скорее изобретут новую веру, нежели найдут спасение в уже существующей. Маттиас вспомнил слова одного философа, написавшего внушительный труд о Резне: «Религию создали дети, которые не смогли смириться с мыслью о своей смертности». Они быстро осмотрели кладбище за Мортуарием, где было гораздо меньше захоронений, и пошли дальше, чтобы выйти через вторые ворота, ведущие к Кострищу. Кострищем называли пустырь, посреди которого стоял деревянный столб. Табличка на столбе гласила: «Здесь были найдены Шестнадцать Пришлых. На этом месте они сгорели на костре 9 июля 1972 года». — Странно, что их называют пришлыми, — сказал Маттиас. — Это ведь никем не доказано. — Ещё страннее тот факт, что следствие засекретило результаты всех анализов их трупов, — отозвался Клеменс. — Да, трупы были обгоревшие, но не полностью сожжённые, так что какую-то информацию можно было добыть… И всё же мы не знаем даже их национальность. Мы не знаем, что с ними случилось. Кто они? Проще всего предположить, что убийцы ради забавы привязали шестнадцать жителей Каурнаса к столбу и сожгли. Однако согласно официальной версии… — …Это и есть убийцы. — Да. Убийцы, пришедшие сюда неизвестно откуда и покончившие с собой непонятно зачем. Глупо предполагать, что шестнадцать мужчин могли учинить Резню и позволить только двум жителям сбежать, это просто невозможно. По-видимому, были и другие убийцы, которые в конце дня помогли своим коллегам отправиться в мир иной. Они долго смотрели на столб, хотя ничего примечательного в нём не было. — Трупы под землёй… — вспомнил Маттиас. — Да, я писал про это. Это миф. Не было никакой «огромной подземной могилы» под Кострищем. И про то, что детей массово сжигали в печах — не было такого. Было всего лишь два таких случая. Они помолчали. — Официально мотив убийц был таков: сектантский обряд, — произнёс Маттиас. — Целая орда сектантов напала на Каурнас с целью уничтожить всех жителей, принести их в жертву своим божествам или божеству. Что это за секта — … — …«Не установлено», — закончил Клеменс. — Эти формулировки чаще всего встречаются в заключении следствия. «Не доказано, не найдено». Вы верите в это? — Верю ли я в то, что следствию не удалось найти ни одной зацепки? Нет. Они должны были найти хоть что-то. Какой-то биоматериал, волосы, обрывки ткани, что угодно, что указало бы на происхождение убийц. Нельзя просто вырезать целую деревню и испариться без следа. — Получается, что от нас очень многое скрывают, — заключил Клеменс. — Получается так. И нам даже не известен масштаб сокрытого. — Думаете, они смогли выйти на организаторов Резни и понять их истинные мотивы? — Не знаю, — Маттиас мотнул головой. — Это вероятно. Они пошли дальше. Напоследок Маттиас обернулся и зачем-то представил, как Ханниган-старший сорок девять лет назад привязывал к столбу шестнадцать своих товарищей. Дело было, наверное, на закате, они все переглядывались и смеялись, пока верёвки утягивали их и прижимали ближе друг к другу и к столбу. Вся их одежда грязная и мокрая. Никулас, молодой парнишка, затягивает узел, напоследок улыбается друзьям, наливает горючее и бросает спичку. Он выкрикивает какой-нибудь сектантский девиз, и товарищи отвечают ему тем же, прежде чем сгореть. Они принесли в жертву целую деревню и теперь приносят в жертву самих себя. А Никулас, слишком молодой, пока ещё останется жить и приносить пользу секте. Рядом с костром бегает, подпрыгивая, его маленький сынишка Клеменс… Стоп. Этого точно не могло быть. Клеменса сорок девять лет назад даже не было в планах. И его отец тогда был ещё ребёнком. — Пора поговорить о третьем этапе Резни, — сказал Клеменс, но Маттиас не сразу понял смысл его слов. Всё это время он шёл, как заведённый, как замороженный, отвечал на вопросы на автомате. Беседовать с Клеменсом было почти как говорить с ехидным голосом в своей голове. Маттиас ничего не чувствовал, как тогда, в Нежилом квартале. Но сейчас, когда от порывов ветра то и дело слышались характерные звуки с Душегубки, он почувствовал, как его пробирает холод и страх. Скоро они вышли к тропе, вымощенной белым камнем. Маттиас всё понимал. Туман уже рассеивался, и впереди была видна длинная вереница женских фигур из бронзы. Они стояли вдоль тропы, которая то поднималась, то резко опускалась на холмистой земле. Это были скульптуры в человеческий рост. Ровно по пятьдесят с обеих сторон дороги — в сумме сто, сколько и жертв Душегубки. Они были разного роста. На их лицах были только глаза — выразительные, измученные, с застывшими в уголках медными слезами. Все они направлялись в сторону Душегубки, но их страдальческие взгляды были обращены друг на друга, потуплены в землю, подняты к небу… Бессильные руки фигур были связаны тонкими цепями, они покачивались на ветру. Под их ногами красный кустарник стелился по земле. Каурнас уже остался позади, впереди была только мощёная дорога, бесконечная трава, бурые горы и Душегубка. Огромный серый ангар, заброшенный задолго до Резни, надвигался на путников. — Третий этап Резни, — чуть хрипло произнёс Маттиас. — Ближе к вечеру, когда все остальные, скорее всего, уже были убиты, осталось всего сто женщин. Ровно сто. Их отвели в заброшенный ангар и заперли там. Все они уже были подвергнуты пыткам до этого, но ещё живы. В ангар каким-то образом пустили отравляющее вещество. Его состав до сих пор не известен. Женщины задохнулись в ангаре. Смерть была, судя по всему, долгой и мучительной. — Он замолчал и не знал, стоит ли говорить о выжившей женщине — может, это тоже миф. — Ну и… насколько я знаю, там была одна женщина. Якобы она ещё была жива, когда прибыла полиция. — Да, это правда. Она ещё дышала, но скоро перестала. Клеменс начал объяснять, как именно, по «официальной версии», женщин могли загнать в ангар, чем заперли дверь и забили щели, как, скорее всего, запустили яд внутрь. Маттиас смотрел на приближающийся ангар. Ему казалось, что он навсегда останется пришиблен этой тяжестью. У последних фигур, рядом с будкой охранников, они остановились, и Клеменс сказал: — Как известно, этот памятник называется «Тропа смерти». Нетрудно заметить, что абсолютно все памятники Каурнаса посвящены либо страданиям, либо памяти, третьего не дано. А что нам ещё помнить о Резне, кроме страданий? Больше нечего. В случае с войной, например, куда более широкий выбор. Мы можем говорить о героизме, и жертвенности, и славе. А тут никакой славы. Может, кто-то жертвовал собой, может, кто-то геройствовал — мы об этом ничего не узнаем, потому что никто не расскажет. Каурнас — чистое страдание и ничего больше. Пытки — вот и всё. Нечего вспоминать, нечего славить, кроме страданий. Из будки вышла охранница — конечно, это была Соульбьорт, Маттиас совсем забыл, что она работает здесь. Нахмурившись, она помахала им рукой. Она подняла меховой воротник своей униформы и подошла к ним. — Привет, Соуль, — улыбнулся Клеменс. — Здравствуй. — Пустишь нас? Соуль вздохнула и с сомнением посмотрела на них двоих. Маттиас сначала не понял, в чём проблема, и с трудом вспомнил: сегодня суббота, а по субботам в музей пускают посетителей только с полудня. Значит, ещё слишком рано. — Если напарница увидит вас, у меня будут проблемы, — сказала Соуль. — Где она? — Сейчас — с другой стороны. — Ну, значит, она не увидит, если ты запустишь нас прямо сейчас. Если что, я что-нибудь придумаю. Ты же знаешь, как много функций я тут выполняю, все про это знают, если что — скажу, что пришёл с какой-то проверкой… Клеменс умел договариваться. Маттиас в ужасе наблюдал, как Соуль отпирает замки на двери и пропускает их. Клеменс втащил его внутрь. Соуль осталась снаружи. Клеменс закрыл дверь. — Добро пожаловать в «Музей Каурнасского фемицида», — провозгласил он. — Ох, как нам повезло, что здесь ещё нет смотрителей. Портят впечатление, знаете. Маттиас ожидал попасть в темноту, но свет ламп уже освещал огромный зал. В середине зала стояли стенды с экспонатами под стеклом, они не занимали много места. Основная часть экспонатов находилась на стенах ангара. Маттиас уже видел эти стены на многочисленных фотографиях, и теперь ему придётся смотреть на всё это вживую. Потому что это действительно всё, что остаётся — смотреть и помнить. Там были фотографии ещё живых жительниц Каурнаса, предметы одежды, предметы быта. Орудия, использованные убийцами: ножи, топорики, грабли, лопаты, палки, осколки стекла, шнуры для удушения; странные приспособления, специально изготовленные для пыток: что-то вроде плети из колючей проволоки, ножи, похожие на сербосеки, которые использовались хорватскими усташами во времена Второй мировой. Некоторые экспонаты сопровождались информативными подписями. А вдоль стен находились могилы женщин, убитых в ангаре. Они были огорожены невысокими заборчиками, чтобы никто не наступил на них. — Сколько лет вам было, когда вы узнали о Душегубке? — спросил Клеменс. Маттиас шёл вдоль стены от одного экспоната к другому. Не оборачиваясь, он ответил: — Мне было пять. Пять, когда мама впервые рассказала. Но понимать я начал только в семь. Клеменс шёл за ним в некотором отдалении. Держал дистанцию, но не отставал. Маттиас чувствовал на себе его взгляд. — Ясно, — сказал Клеменс. — Значит, мамочка не жалела вас. Мы с вами одинаковые, Маттиас. Маттиас остановился напротив подвешенного к стене топора. Под ним что-то было написано про дочь Пикардов. — Мы оба — дети, которым Душегубка загубила душу. Маттиас ничего на это не ответил. Смутно он понимал, что Клеменс имел в виду. «Слишком раннее приобщение к реалиям жизни и смерти». Слишком рано проникшие в сознание картины террора. Несвоевременное познание истории катастрофы. Клеменс считал свою душу загубленной — почему? Потому что сдался и позволил жестокости проникнуть слишком глубоко? Маттиас не разделял этого ощущения. Ему было трудно фокусироваться на том, что он видел, на доносящихся до него звуках шагов, на своих мыслях, его слишком отвлекала боль. Он шагал по металлическому полу, и боль убитых женщин сочилась сквозь листы железа, поднималась из могил, вдоль которых он шёл. Он смотрел на эти могилы, и фотографии, и крючья и топоры, и ему казалось, что он начинает что-то понимать. «Понимать», — говорил Эйнар. Эйнар, хозяин сувенирной лавки, муж Соульбьорт. Той Соульбьорт, которая осталась снаружи за плотно закрытой дверью. Интересно, слышно ли будет снаружи, если в музее кто-то закричит. — Вчера вечером я не только читал о расследовании. Я много читал о вас. — Маттиас остановился у могилы Эвелин Келлер. Над ней висел молоток. Клеменс подошёл поближе, чтобы рассмотреть надпись на надгробии. — Я видел, что вы писали, — продолжил Маттиас, глядя на выгравированное имя своей бабушки — Эвелин Келлер. — «Такие события, как Резня, должны повторяться, до тех пор, пока люди не усвоят свой урок». Это ваши слова. Ваш комментарий. Я наткнулся на это и не мог поверить своим глазам. — Я был моложе и неправильно подбирал слова, — оправдался Клеменс. — Вы немного не так поняли. Он думал, что ему придётся объясняться, но Маттиас, не отводя взгляда от могилы, перевёл разговор: — Моя мать — сумасшедшая, истеричная женщина, с каждым годом она становится всё более сварливой, она невыносима. Когда я был маленьким, она рассказала мне, как убили мою бабушку. Я не просил её говорить об этом, но она говорила. Зачем? Я ещё не был способен понять. Господи, мне было пять лет. Я был дурачком, ночью, пока все спали, я взял нож на кухне и чуть ли не порезал себя, просто потому что хотел посмотреть — что со мной будет, если порезаться, как резали бабушку. Когда я подрос и стал сам интересоваться Резнёй, мама вдруг изменила свою политику и отказалась говорить о Резне. Душегубка, Резня, Каурнас — это запретные темы в нашей семье. У деда в старости тоже случился такой же маразм. Я просил их разрешить мне приехать сюда — они поднимали вой. Я рос нервным и пугливым из-за матери. Мне снились боги, пожирающие людей, и огромный зверь с десятью пёсьими головами, он рвал людей на части на улицах обычного города, похожего на Рейкьявик. Она всегда была такой, она всегда была вспыльчивой, истероидной даже, просто в молодости это было не так заметно, с возрастом стало хуже. Она научила меня чувствовать людей, предсказывать их реакции. Я рано этому научился. Надо было ходить на цыпочках вокруг неё, предотвращать её истерики. Ей ничего нельзя было сказать, ничего рядом с ней сделать. Я даже не могу винить отца за то, что он уходил из семьи. Несколько раз. Несколько раз за ним захлопывалась дверь и я думал: в этот раз навсегда. Я ненавидел его за это, но какое право на это я имею? Да я и сам сделал бы так же. Она всю жизнь скрывала, кто она такая, она сменила фамилию, она хотела уехать как можно дальше от Каурнаса. Уехать из Германии в Исландию с моим отцом было хорошим вариантом для неё. Первое время она даже от него скрывала, что она одна из выживших. Наверное, когда-то ей самой казалось, что она нормальная. Что Резня не сломала её. Она искренне думала, что будет нормальной женой и матерью. Но с годами стало очевидно, что её психика в руинах, страх сожрал её заживо. Отец пытался ей помочь, а потом и я тоже пытался. Уговаривали её пойти к психотерапевту. Ей не помогло. И я помню, как она рассказывала мне о Шестнадцати Пришлых. Она верила в версию о Шестнадцати Пришлых до того, как свихнулась на конспирологических теориях. Она всегда, всегда подчёркивала, что Резню устроили мужчины, и бабушку убили мужчины, и мне было стыдно, и я не понимал, почему мне стыдно, а теперь понимаю: я в её глазах был её личным врагом просто из-за того, что родился мальчиком. Он начинал заикаться. Онемевшие руки были скрещены на груди, он смотрел в пол, чтобы не видеть подошедшего слишком близко Клеменса. — Она не была монстром, она умела быть и хорошей. Но страх постепенно уничтожил в ней человека. Наши отношения испортились за последний год ещё сильнее. Она заперлась в своей квартире и делает вид, что злится, что я редко прихожу. — Он нервно усмехнулся. — Я больше не хочу звонить ей и навещать её. Когда я приезжал к ней, я подходил к этой проклятой железной двери, запертой на сто замков, и каждый раз мне было так противно. Потому что я знал, что она не хочет, чтобы я входил в её дом. Я доставал большую связку ключей и начинал отпирать замки. Скрежет ключей выскабливал нутро и ей, и мне. Этой дверью она отгородилась не только от Резни, но и от моего отца, и от меня. Клеменс молчал, как хороший врач, позволяющий пациенту выговориться. — Но я должен относиться к ней с пониманием, — сказал Маттиас. — Это самое отвратительное. Я слишком хорошо её понимаю. Она случайно избежала Резни, естественно, всю жизнь ей кажется, что убийцы придут за ней рано или поздно. Она имела право сойти с ума. Она имела право быть не очень хорошей матерью. Как бы она меня ни ранила, я знаю, что она не могла иначе. Резня сломала ей жизнь, она родила меня и сломала меня, вот и всё. Он только теперь решился повернуться лицом к своему сопровождающему. Клеменс выглядел слегка растерянным, но с почтением кивнул: — Уважаю ваш выбор. И всё же, может, вам было бы легче, если бы вы разрешили себе ненавидеть её. Ну, так… просто предположение. Маттиас пошёл дальше, Клеменс — следом. Сказанное Клеменсом осталось без внимания. Они прошли почти половину пути. — Это нелепо, — пробормотал Маттиас. — Памятники. Диссертации. Расследования. Пейзажи вашего грёбаного Фергессена. Стихи и фильмы, ублюдошные насквозь. Что это за скотство вообще, стихи про Резню, зачем это вообще существует? Память, память, память. Нужно помнить и уважать жертв. Жить. Жизнь. Жизнь, «нужно жить дальше»… Какая жизнь может быть после смерти? — Вы читали Адорно? «После Освенцима»? — ему вслед прилетели фразы оживившегося Клеменса. — Да! Представляете, да!!! Мы с вами читаем одни и те же книги, мы прямо-таки братья с вами! — Маттиас взбесился на пару секунд и ускорил шаг, но тут же выдохся и опять поплёлся медленно. — «После Освенцима любое слово, в котором слышатся возвышенные ноты, лишается права на существование», — процитировал Клеменс. — Культура лишается смысла, жизнь лишается смысла, когда нас потрясают такие трагедии. Я знаю! Но это происходит снова и снова. Снова и снова. И мы никак не научимся справляться с этим. Клеменс не был уверен, что его вообще слышат и слушают, но продолжал: — Душегубка — это Освенцим в миниатюре. Это капля боли в море боли, понимаете? Знаете, чем был этот музей для меня? Воскресным досугом. Я впервые пришёл сюда в двенадцать лет и был тут много раз за свою жизнь. Душегубка была для меня тем же, что скотобойня для деревенских мальчишек. Смерть, живущая рядом. Не зря Резню иногда сравнивают с еврейскими погромами, а Каурнас сравнивают с Ясеновацем — это мрачный городок в Хорватии, где располагался лагерь смерти во время Второй мировой, и если бы вы поехали туда, вы бы удивились, насколько Каурнас похож на Ясеновац. История повторяется. События и места могут быть совершенно разными. Боль одинакова. И раз за разом мы умудряемся облажаться. Мы пасуем перед смертью, мы неспособны ничего противопоставить ей. Мы хотим сжаться в комочек и спрятаться от того, что мы узнали. Хотим умереть. Потому что ноша этого знания, этой памяти, слишком тяжела. Мы хотим умереть, да, Маттиас? Они наконец остановились. Клеменс констатировал факт. Родственники Маттиаса погибли в своей родной деревне. А он зачем-то родился, и выжил, и вырос. Рос с ощущением, что виновен уже в том, что не умер при рождении. Женщины с фотографий смотрели на него с осуждением. «Нас убили, а ты — живой». Маттиасу уже мерещилось, что они говорят с ним. Он рассмеялся, не зная, как ещё отреагировать. Он знал, на что шёл. Он давно уже, около часа назад, понял, что из Душегубки не выйдет живым. — Вчера у озера мы с вами говорили о том, какими способами люди защищаются от Резни, — припомнил Клеменс. — Мне очень хотелось спросить у вас, каков ваш способ защиты, но я так и не спросил. Вы не позволяете себе шутить над Резнёй, романтизировать её тоже не желаете. После вашей речи о матери мне всё стало понятно. Вы вините себя во всём. Вы вините себя даже в том, что Резня произошла. Так она становится хоть немного понятной и имеющей смысл. Ваша защита — вина. Маттиас ухмыльнулся. — Какова же ваша? — Моя? Как я справляюсь со смертью, растворённой в здешнем воздухе? Я подружился с ней. Я досконально её изучил. Впитал её. Всё теперь обретало смысл. Борясь со страхом, Клеменс просто сделал этот страх частью себя. Он знал о Резне абсолютно всё, что можно было узнать, превратил её в смысл своей жизни. Он действительно подружился со смертью и ласково подшучивает над ней. Его душе пришлось постареть очень рано. Голос Клеменса был тихим: — Сколько раз в жизни вы задумывались о том, чтобы убить себя? Маттиас не стал пытаться считать: — Каждый день. Клеменс склонил голову набок. — Вот. Я же давно сказал. Мы с вами очень похожи. Маттиас догадался: — Вы выбрали меня своей жертвой сразу, когда увидели меня? Смешок. — Что вы. Раньше. Ещё когда поступили данные на некоего Маттиаса Харальдссона, «27 лет, писатель и драматург, планирует приехать в октябре, на пять дней, статус — турист, нужна одноместная комната». Вы же заполняли эти графы, когда бронировали номер. Я заинтересовался. Я прочитал о вас всё, что мог найти в интернете. Я читал ваши пьесы и рассказы, я находил ваши комментарии на всяких сайтах. Мне очень понравилось ваше интервью, хорошо, что вы хоть одно интервью дали за свою карьеру. Я заранее знал, что нам с вами будет интересно пообщаться. «Пообщаться». Как удобно получилось, они остановились напротив экспоната «провод для удушения». Клеменсу придётся наступить на чью-то могилу, чтобы снять провод со стены, но вряд ли он будет колебаться. А может, он возьмёт висящие рядом садовые ножницы. Но Маттиас предпочёл бы удушение. Клеменс смотрел на него с интересом и тоже время от времени поглядывал на стену. — Люди постоянно называют ужасные исторические события «уроками истории», — сказал Клеменс. — Это уродливое клише. Эти уроки никто не учит. Только тогда, когда люди осознают ценность жизни — и своей, и ближнего… и когда поймут, что боль нужно делить, а не бежать от неё… только тогда мы можем поговорить о каких-то уроках. Если вам кажется, что это звучит претенциозно, представьте, что то же самое я рассказываю всем подряд в пабе, когда напьюсь, и это всё звучит ещё хуже. «Не пытайся отвлечь меня своими шутками», — думал Маттиас и просто ждал. — Только после Резни люди начали делать прогресс, — добавил Клеменс. — Заботиться друг о друге. Вам кажется, что Каурнас — мрачный город, но нигде больше вы не увидите столько заботы. — Поэтому вы и хотите повторить Резню? Преподать ещё один урок? Чтобы люди стали ещё дружнее? Клеменс улыбнулся. — Боже мой. «Повторить Резню». Скажите пожалуйста, каким образом? — Конечно, вы не смогли бы заново вырезать деревню. Но вы можете убить меня здесь, этого будет достаточно, чтобы общество снова забилось в истерике. Маттиаса трясло. Он ждал. Не было смысла больше терпеть. Его жизнь была такой же, как его сны. Он был мальчиком, которого против его воли куда-то привели и бросили одного в тёмном длинном коридоре. В его снах Зверь пожирал людей на улицах обычного города, похожего на Рейкьявик. Потому что Резня вырвалась за пределы Каурнаса и оплела собой весь мир, она была разлита повсюду, и Маттиас всю жизнь ощущал её присутствие. Он всегда жаждал побывать в Каурнасе, на своей несостоявшейся родине. Когда-то давно мечтал даже пожить здесь. На самом деле он мечтал здесь умереть. Он предпочёл бы умереть в 1972 году, а не жить в 2021. Он жаждал смерти. А сопровождающий мучил его. Улыбка вдруг исчезла с лица Клеменса. Он стал предельно серьёзен и даже зол. — Хорошо, Маттиас. Теперь позвольте мне сделать то, что я и планировал. И Клеменс куда-то ушёл. Маттиас слышал его быстрые шаги и боялся обернуться. Железная дверь захлопнулась с лязгом. Маттиас рывком оглянулся и снова замер, понимая, что он остался один, брошенный, в ужасе глядящий на дверь. Он так надеялся, что не выйдет из Душегубки. Клеменс оставил его, но он обрекал его не на смерть, он обрекал его на жизнь. «Опять ты всеми покинутый и брошенный?» — пронеслось в голове. Лучше было бы умереть, провалиться, потерять сознание. Быть единственным живым среди сотни мёртвых было так позорно и совестно. Его бросило на пол и придавило. «Ты никогда не поймёшь, каково быть женщиной и жить в страхе», — вот что пыталась сказать девушка из его снов. Она и не знала, что он на самом деле был способен понять. Он с детства был пропитан страхом своей матери и болью её матери. С десяти до пятнадцати лет его мучил панический, ничем не обоснованный страх быть убитым. Всю свою жизнь он жил в опасности, в вине и в тени какого-то огромного и жестокого зверя. Его стихи, которые он писал в школьные годы и анонимно отсылал в школьную газету, всегда принимали за стихи юной поэтессы из-за его стиля. Его пьесы, которые он недавно написал и из научного интереса прогнал через специальную программу, бездушная машина определила как тексты, написанные женской рукой.