Спеши за мной

В августе-зарнике, когда лета совсем на донышке осталось, алым ясные зорьки поутру расцветились, а зарницы вечерние что всполохи пламени горели. Пахло яблоками спелыми, в стога смётанным сеном, медом терпким. Охочий до грибов да орехов лесных Ждан, поутру еще в лес подался — за последние деньки летние успевал он на всю зиму натаскать лакомств впрок. Олега с собой зазывал — вдвоем, мол, сподручней и унести больше получится — но не пошел тот, отговорился, что в кожевенной дел невпроворот. Не мог Олег пойти. А ну как догадается Ждан, зачем он поутру, лишь только зорька займется, к озеру ходит? Сидел Олег, кору ивовую в крошку мельчил для отвара дубильного, а сам, чуть солнце от полудня клониться стало, все на дорогу поглядывал: не идет ли обратно Ждан. Не решился бы он спросить, о чем узнать хотелось, но вдруг Ждан сам что скажет. Вернулся Ждан поздно, когда волколаки, за столами дубовыми рассевшись, обедали, беседы неспешные вели. — Орехов тьма в лесу, — Ждан туес тяжелый на пол хлопнул и пожаловался: — Грибов вот нет. Еловик один нашел, да и тот червивый. — Знать зима студеная будет, — Велемир ложку в каше пшеной вертел, на Ждана искоса поглядывал, — длинная да снежная. Ждан в его сторону и не глянул, с Олегом рядом на лавке устроился; одной рукой курника ломоть пышный ухватил, другой — миску с кашей придвинул. — Что волк голодный, — сверкнул он улыбкой белозубой, — с утра рыскал по лещине да полянкам грибным — ног не чую. Дед Радей кандюшку с квасом отставил, бороду утер и к Ждану повернулся. — А что же гость наш? Там ли все, али след простыл? Олега как в грудь толкнули — морс из ковша на рукав плеснулся, червонным кругом на рукаве белом расплылся. От пятна красно-тревожного он глаз не поднимал, дыхание затая, каждое слово ловил. — Видал его сегодня, — Ждан бойко зубами крепкими курник жевал, что зерно жерновами молол. — Как от Белояра на просеку свернул, глядь — лис по тропке бежит. Меня увидал, столбом застыл — стоит, шерсть на холке дыбом, глазищи пялит, а не отвернется. Так поглазели друг на друга да и разошлись. Отлегло от сердца — здесь еще рыжий, не ушел — и Олег тотчас же крепко на себя разозлился: не должно ему дела быть до того, а вот ведь выходит, что есть. — Гнать его надобно, перевертыша поганого! — Велемир кулаком дощатый стол припечатал так, что миски звякнули. — Беды уж натворили раз рыжие. Волколаки одобрительно загудели, но дед Радей рукой взмахнул и стихли все. — Гнать не догонять, — дед палец сухой в потолок устремил. — Вóрога близко держать надобно. Пущай на виду будет. А вы поглядывайте куда ходит, с кем знается. Последние дедовы слова изнутри словно ледышкой острой царапнули. Тогда, после ночи купальской, дед Радей не скоро с ним заговорил. Но чуял Олег: знает он все. Когда после слов Ждановых в сторожку Олег бросился, выл там волком, по земле катался, когтями ему хотелось грудь себе разорвать и сердце дурное выдрать, за то, что сохло о предателе рыжем. Еле ноги к утру домой дотащил. Дед Радей на околице его встретил. Руку на плечо опустил, сжал легонько и сказал: — Себя не казни, Олег, но головой рассуди, а не тем, что здесь болит, — дед костлявым пальцем в рубаху на груди ткнул. — Учение то тебе было, а теперь далее жить надобно. С умом. Старался Олег, силился тоску одолеть, что в груди жгла, сушила, и казалось ему, что уж и выходить стало. Пока на исходе второго лета рыжий снова не объявился. Утром следующим с подворья рано вышел Олег. На зорьке небо яркое сделалось, алое, будто малину спелую по нему кто растер. После встречи той нежданной с рыжим сам Олег к сторожке не ходил больше. Только всякий раз, как волком по лесу бегал, чуял: лис рядом где-то ходит, за кустами, травой высокой хоронится. Запах его все другие перебивал, звал за собой, голову дурманил; его лишь следы видел Олег на узких лесных тропках. И без оглядки спешил вон из лесу, чтобы нос к носу снова с ним не столкнуться. Но как ни старался Олег, от встречи этой так никуда и не делся. На прошлой седмице вéрши шел проверить, что на снеткá в заводях речных ставили, да вдруг неведомо что повлекло его длинной дорогой, в обход через озеро. Как макушку рыжую увидел — в животе ухнуло, дыхание сперло, будто с горки кубарем скатился. Сергей на месте своем обычном сидел — на камне у самой воды — пальцами ловко пестрое что-то перебирал. Потом только, позже, рассмотрел Олег, что тот полоски кожаные в шнурок тонкий переплетом забирал, бусины костяные на них нанизывал. Мимо прошел Олег, другим берегом, а у деревьев не выдержал — вроде как невзначай оглянулся. Сергей на него смотрел, и как глазами встретились, своих не отвел. А Олег поспешил отвернуться и со всех ног к речке припустил. От озера бежал подальше и от рыжего. Да только назавтра опять пришел, ничего поделать с собой не мог — тянуло будто за веревку привязанного. Сергей только взглядом его провожал, молчал. Но на четвертое утро, только Олег озеро обогнул и у тропинки замешкался — оглянуться или сразу в лес нырнуть — все же окликнул его: — Олег, постой. — Чего тебе? — буркнул Олег, а у самого ладони испариной влажной так и похолодели, едва вéршу с уловом не выронил. — Так и будешь мимо ходить? — Не твоя забота, где хожу! — сердился Олег от того, что сердце в груди птицей пойманной забилось, затрепетало. — А тебе сказано уже: видеть не желаю! — Понятное дело, — чуть улыбнулся Сергей, — знать потому и ходишь здесь каждое утро. И смотришь так, потому как видеть меня противно. Олег подался было вперед — только тропка узкая их разделяла, шагов в семь — да отпрянул тут же, в репейник колючий угодил и сбежал, руки в кровь обдирая. А потом вдруг не пришел рыжий. Два дня не приходил. Олег извелся весь: не видеть его, не знать, куда он подевался, еще хуже было, чем всякий раз мимо проходя в сердце дрожь успокаивать. Как появился, к нему сразу бросился: — Где был? — Ты же видеть меня не хотел, — шнурочки-бусинки в пальцах его так и мелькали, только головы Сергей не поднимал. — Где был? — кулаки у Олега сами собой сжались, а изо рта не слова, рык вылетал. Сергей глазами блеснул, плетение свое на колени опустил и ответил: — В починок за лесом ходил. Там в солеварню работник на зимовье нужен. А я умею — на Белоозере деду помогал, наловчился. — Зачем это? — Олег такого ответа не ожидал и опешил слегка. Повел плечом Сергей, бровь темную выгнул. — Так холода скоро придут, а в сторожке и печки нет. Замерзнуть тут недолго, — и голову набок склонил, глянул лукаво: — А ты скучал поди? — Да дела мне нет, хоть на всю зиму уйдешь, хоть навсегда! — Олег развернулся и к деревьям зашагал. — Ну как скажешь, — вздохнул вслед Сергей, — знать в гляделки и дальше играть придется. *** Как лист первый с березы полетел, со Жданом дозор Олегу вышел. Мальчишку-волчонка к ним третьим Велемир вместо себя отправил, на учение. Чуть в лес зашли, Ждан волчонка скоро спровадил, вроде полянки дальние проверить, что вдоль дорожки на Кукушкину Слободку. Тот радостный — дело важное доверили — затрусил прочь по тропинке. После долго со Жданом вдвоем шли. Тот молча шагал, но на Олега украдкой поглядывал — знать спросить о чем-то хотел. Наконец решился: откинул со лба кудри русые и не таясь больше взглянул. — Тебя, стало быть, рыжий на зорьке у озера дожидается? — Да с чего ты взял? — вскинулся Олег. — Знаю я. Видел вас тогда, на Купалу, в Макошиной роще. Олега как кипятком окатили: на Ждана в испуге уставился, язык точно присох во рту — слова вымолвить не мог. А Ждан пытливо глядел, но тепло, без укора. И с ответом не торопил — и так все яснее ясного было. — Раньше я про то не поминал, думал, к чему ворошить что быльем поросло. Но теперь, раз уж вышло так, молчать что толку? А сам-то рыжий что? — тихо спросил Ждан, участливо. — Сказал ли, зачем вернулся? Вздохнул Олег понуро и как на духу признался: — Боязно говорить мне с ним. Как увижу, так огнем внутри все горит — боюсь, прибью его, обманщика… или снова в омут тот с головой брошусь. У Ждана глаза плошками серыми распахнулись, даже рот от удивления приоткрылся. — Вон оно как бывает. Чуднó. Олег на ходу крушины веточку сломил, в руках ее вертел и листочки один за другим обрывал, точно на ромашке гадал — сбудется не сбудется. — Передумал уж всякого с тех пор, как снова он объявился, — листик последний оборвал Олег, ветку ощипанную за плечо кинул, руками развел: — А что делать ума не приложу. — Выслушать тебе надобно, что рыжий скажет. А потом и думать будешь. Тропинка вдруг вильнула и за поворотом темный сруб сторожки показался — и не заметил Олег, как за разговорами к Яриловой Поляне Ждан завернул. И тут же рыжим у порога мелькнуло — Сергей траву скошенную ворошил, на утоптанном земляном пятачке раскладывал на солнце сушиться. Коли и удивился, как гостей незваных заприметил, виду не показал. Травы охапку бросил поверх сухого вороха, неспешно к ним направился, остановился шагах в двух. На Ждана глянул настороженно, потом на Олега взгляд перевел. Ждан на рыжего во все глаза таращился, пока Олег за рукав его не дернул — хватит, мол, пялиться, — и Олегу громко шепнул: — Вы вот что, поговорите покамест. А я тропинку пробегу до озера и обратно. Сергей его глазами проводил, а как скрылся тот за деревьями, ждать не стал, сам разговор начал: — Знаю, злишься на меня крепко. И веры мне нет у тебя боле. Но как есть говорю, не кривлю душой: не был я тогда, на Купалу, у Камня вашего. — Понятное дело не был, — как тут не злиться было Олегу. — Ты ж меня от поляны потому подальше и заманивал, чтобы родичи твои к нему добраться могли. Не так, скажешь? Сергей вздохнул только, голову повесил и кивнул согласно: — Твоя правда, — потом в глаза Олегу посмотрел, что в душу глянул. — Только не за тем я с тобой был. Люб ты мне. — Силу ты и брал, когда любились, — аж руки затряслись у Олега, еще пуще ему ярость глаза застила. — А теперь вот не то говоришь, — покачал головой Сергей. — Не может любовь силу забрать. Она лишь дать ее может. Замотал головой Олег, так, что волос пряди темные по щекам захлестали. — Зачем вернулся? Чего тебе надобно? Что еще забрать хочешь... — едва успел Олег язык прикусить — чуть не сорвалось у него "как сердце мое и покой" — и вместо того спросить поспешил: — Неужто не боишься, что убьют тебя волколаки? Сергей плечом дернул. — Так верно ты сказал: не жить мне. Волколаки порвут или лисы свои же до смерти загрызут — не велика разница, — глаза на Олега поднял, а в них синее-синее, с поволокой, будто небо из васильков какой затейник выложил. — Один я здесь. От родичей сбежал, чтобы к тебе вернуться. И без тебя мне все одно пропадать. Руки к ушам сами метнулись — зажать, запечатать, чтобы не слышать речей нежных, желанных. — Уходи, — стоном из горла вырвалось и прикрикнул Олег: — Уходи! Погасла синь небесная в глазах напротив, словно туча хмурая набежала. — Раз так, уйду, — поник плечами Сергей. — До первого снега уж меня здесь не будет. Развернулся и в сторожке скрылся, только дверь тихонько вслед скрипнула. Олег к озеру побрел, Ждана по дороге встретил — тот уж назад возвращался. Как спросил он про рыжего, так огрызнулся — не поминай, мол, о нем даже. Ну Ждан и не стал. О том больше не говорили, а на зорьке к озеру ходить Олег, скрепя сердце, перестал. Только вот Ждан начал — надо же было кому-то вéрши на реке проверять, так он и вызвался вместо Олега. Говорить не говорили, да только Олег, стоило Ждану на подворье вернуться, глаз с него не сводил. А тот по сторонам украдкой глазами серыми шмыгнув, — не смотрит ли кто — кивал тихонько: и этим утром все так же ждал его рыжий. От того легко в груди делалось, а потом тяжестью душной наваливалось, словно пуха лебяжьего пуд ветерком внутри трепало. Пока однажды не сказал вдруг Ждан, словно невзначай: — А красивый он. Похолодело в животе у Олега, потянуло противно, будто лягушка склизкая в пахтé заворочалась. Неужто Ждана теперь завлекает рыжий? — Ты что говоришь-то? — Олег сам голос свой дрожащий не признал. — Сказать мне сегодня хотел что-то, да тут Велемир объявился некстати — ну и убег рыжий сразу, только его и видели, — Ждан будто Олега и не слушал. — Вот ночью, как месяц взойдет, будет меня в сторожке ждать. Стоял Олег, глазами хлопал, ушам своим не веря. А в груди муторно стало, запекло, как железом прижгли каленым. — В своем ты уме, Ждан? А ну как наши прознают? — Ну коли за меня боишься, так сам ступай, — Ждан взгляд быстрый на него кинул. — А нет, так я пойду. Олег и ночи дожидаться не стал — только свечерело, с подворья выскочил. Внутри ворочалась горечь злая, смурно на душé было, темно, как в небе, что тучами нахмурилось — гроза с полудня собиралась. Как к поляне завернул Олег, громыхнуло над лесом раскатисто и тут же хлынуло с неба косыми струями — до нитки вымок, пока к сторожке бежал. Дверь распахнул, чуть рыжего с ног не сбил: тот на самом пороге стоял, знать шаги услышал. Олег его в охапку сгреб, вжал в стену бревенчатую. Мокрые пальцы комкали рубаху его у самого ворота, к худой шее подбирались. Олег головой тряхнул, водяными каплями с волос обдал его лоб, щеки бледные и зарычал ему в лицо: — Со мной не вышло, так за Ждана принялся? Плечи острые стиснул пальцами будто клещами кузнечными, так, что вскрикнул Сергей тихонько. — Как месяц взойдет, значит, ждать его будешь? — Олег встряхнул его так, что голова рыжая со стуком по дереву мотнулась. — Кому еще ты так сказывал? Кого заманивал? Сергей только глаза зажмурил, тело его чуть вздрагивало, сквозь рубаху мокрую жаром жгло. Он губы сухие языком обвел и шепотом хриплым выдохнул: — Только ты мне нужен. Сил не было дольше противиться — Олег вперед рванулся, накрыл его губы своими, от вкуса рябинового снова хмелея. Сергей в волосах его мокрых пальцами путался, на поцелуи жадно отвечал, горячим ртом обжигая. Сам не понял Олег, как на лежанку, в травы душистые его Сергей толкнул, стянул рубаху с плеч, под пояс плетеный быстрыми пальцами пробрался. Ладонью его обернул, заскользил по стволу налитому длинно, сладко, и в голове у Олега затуманилось, помутилось, только бедра сами вверх подавались, навстречу руке ласковой. Сергей над ним склонился, язык его по коже узор зачертил, все ниже спускался, но невмочь ждать было — Олег наверх его потянул, на себя. Сжали его бедра ноги крепкие, тугой жар обхватил упруго, и Олег рванулся в него отчаянно, голодно. За грома раскатами близкими едва слышал он Сергея дыхание, шепот неясный, торопливый, пальцами впивался в его бедра дрожащие, часто, резко на себя насаживал. Молний всполохи яркие глаза ему слепили, рисовали изгибы тела, что над ним склонялось, в себя принимало. Сергей замер на выдохе рваном, сжал его крепко внутри, и тут же на живот горячим плеснуло. Рывком одним Олег его на спину опрокинул, под себя подмял, под бедра подхватил, до упора в него врезался и сам пролился на стоне протяжном. Сергей дышал часто, за плечи его цеплялся. Зарница блеснула за оконцем, в глазах его распахнутых огнем зажглась. — Я к тебе шел... Слышишь? К тебе… Олег лбом ко лбу его прижался, отдышаться все никак не мог. — Веришь? — рядом с ухом шепот сбивчивый. — Верю, — выдохнул Олег, упал на него, в волосы влажные, спутанные за ухом губами зарылся — теперь точно пропал он совсем. Долго после лежали, друг к другу прильнув, сплетая пальцы, слушали как снаружи гроза бушевала, дождь шумел. Голова рыжая на плече у Олега покоилась, Сергей по груди его пальцами разводы вырисовывал, а потом сказал тихо: — Ты на Ждана не серчай. Это я его надоумил. — Не делай так больше, — Олег ближе его притянул и признался едва слышно: — Чуть сердце не разорвалось. Отстранился Сергей, в глаза ему долго-долго смотрел. Потом голову склонил, прядями волос мягко по коже щекотнул, и губами коснулся груди там, где стучало часто, встревоженно. Потянулся куда-то за спину и выудил шнурок кожаный плетеный. А на нем белый клык повис. Вроде как волчий, только из бусин костяных собранный — тот самый, что Сергей у озера плел. Олегу на шею его надел, ладонью своей прикрыл, прижал к коже покрепче и зашептал: — Оберег для тебя. Бусины из кости звериной, заговоренные. У ведьмы одной дорóгой выменял, — наклонился ближе, губами в уголок рта Олегу ткнулся: — Носи, не снимай. — Не сниму, — пообещал Олег в его губы. Назад дошел до рассвета еще. Но Ждан уж в скорняжной суетился: квасцы да ветошь для шкур готовил. Олега увидал, без слов все понял. Улыбнулся только и подмигнул украдкой. — Ты зачем это сделал? — Олег ближе ступил, чтоб не услышал их кто ненароком. Ждан помолчал, помялся, потом глаза на него вскинул: — Знаю, каково это — любить того, с кем быть не можешь. Олег было рот раскрыл, спросить хотел, правда ли, о чем он со Святок еще догадывался. Но Ждан распросов дожидаться не стал, тряхнул головой, рукой махнул: — Пусть у вас хоть сложится. А сложится ли? Олег грудь потер, там, где бухнуло под рубахой гулко, горько — не примут перевертыша волколаки, о том и думать нечего. *** Отгорело лето бабье, отзвенело прозрачной синью неба, паутинками легкими отлетало. Поплыли по утрам туманы белесые над водой да над жнивьем скошенным. Хмурью серой дожди жаловали, а утренники морозные на лугах цветы губили последние, запоздалые. В лесу зайчишки-листопадники по траве жухлой робко скакали, боязливо в листву прелую носами тыкались — скоро совсем уж схорониться негде станет. А тут и первый снег-зазимок на землю лег.  Олег к сторожке поутру рано спешил. В мешке заплечном ворох шкур мягко к спине льнул — ночи холодные сделались, под утро лужиц плошки прозрачные ледком тонким под ногами похрустывали. Сергей теперь даже в руках его горячих дрожал зябко, ладони под свитку Олегу запускал, пальцы ледяные к коже на груди жал, все отогреться не мог. Не думал, не гадал Олег, что так обернется — к сторожке теперь он пробирался украдкой, а после прочь бежал, едва объятия их размыкались. Тягостно разлучаться было, мучительно, будто всякий раз себя он кусочек у Сергея в ладонях оставлял, а душа болела, словно кусочек тот от нее отдирали. Сергей же про то не заговаривал, и словом единым не попрекнул его: понимал все. Но замечал Олег как тускнели глаза синие, и не веселье лукавое, а тоска в них теперь затаилась безотрадная, молчаливая. Тянуть дольше, так сколько они еще протянут, пока кто-нибудь о встречах их тайных не прознает? Мысли круговертью плыли, толкались в голове. Олег измучился, издергался — ни есть, ни спать не мог, ходил словно в воду опущенный. А на Сергея глядел — как глаза его гасли, плечи никли — так и вовсе тошно становилось. Целовал Сергей так же жадно, горел под ним огнем жарким, да только когда улыбка губы его трогала и забыл уже Олег.  На себя серчал крепко Олег, на судьбу злую советовал. Что же им теперь вечно прятаться, выходит, точно прокаженным? Думал долго Олег, да и решил во всем деду Радею сознаться. С Сергеем вот свидится, а после, как в Волчий Лог вернется, прямиком к деду и пойдет с головой повинной и сердцем открытым — в ноги он готов был броситься, на коленях умолять их простить, не разлучать, ну а дальше будь что будет.  Да только так того и не случилось. Листья опавшие тропинку к поляне половиком линялым устлали,  поверх холст снежный лег, словно муку хозяйка неловкая просыпала. А на белом следы лап лисьих проступили, четкие, ровные — не торопясь, видно, шли. Застыл Олег, холодом с макушки до пят облило, точно в прорубь студеную с размаху окунулся. Не один лис здесь прошел, а с десяток их было, никак не меньше. Олег к кустам бросился, на поляну сквозь ветки безлистные выглянул и тут же их увидел. Они возле сторожки стояли, у двери настежь распахнутой. Кривой Сергею ручищу на шею сзади пристроил, голову его притянул к своей, да выговаривал что-то негромко, увесисто. Другие лисовины — как на подбор все ржаво-рыжие, коренастые, с лицами узкими, глазами прыткими — вокруг кривого сгрудились, озирались, переговаривались. — А быстроногий у тебя племяш, Прозор, — кто-то из рыжих хохотнул. — Надо ж как припустил — от королевства угорского ветром долетел. Мы вот доплелись только, а он уж тут как тут. — Так охота, она ж пуще неволи, — оскалился кривой, Сергея за шею ближе притянул. — Верно говорю, а, Сергей, Разýмов сын? Куст надежно Олега от глаз лисьих укрыл, да только даром, что листья уж с него облетели — ветки густились, плелись так, что рассмотреть-расслышать мешали, что на поляне делалось. Олег осторожно вперед подвинулся, ближнюю ветку тихонько вниз отвел. — Слышь, Прозор, — один из лисовинов на месте завертелся, заоглядывался, — потянуло что-то духом волчьим. Чуешь? Кривой по воздуху носом повел, лоб нахмурил, ощерился. — Чую, — и к Сергею снова обернулся. — Никак полюбовник твой рядом бродит? Как в живот ударили Олега — на них во все глаза глядел, во все уши слушал. Сергей дернулся, головой завертел, глазами в тот самый куст уперся, где Олег хоронился — неужто тоже почуял что? Потом головой чуть заметно качнул, губы его шепнули что-то беззвучно.  — Ты вот что скажи, — кривой за подбородок Сергея пальцами поймал, к себе его голову повернул, — неужто не порвал тебя волколак твой, как увидел? Тут уж Олег не утерпел: мешок с плеча сбросил, вперед ступил. Еще шаг, и он на поляне окажется — вот тогда и увидит кривой, кто кого рвать станет. Но голос Сергея, высокий, звонкий, как клинок в грудь врезался: — Да где там порвал? Будто не знаешь ты меня, Прозор! Что щенок руки мне лизал, хвостом мел, только бы повалять меня снова на травке душистой. Лисы заржали что кони резвые. А Олег тому, что слышал, поверить не мог, воздух холодный ртом ловил, что карась на мелководье песчаном. — Только без надобности он нам теперь, — Сергей отвернулся, лапищу кривого с шеи стряхнул, — в дозор теперь к Камню не он ходит. Другой зато вот есть на примете. Да видел ты его, Прозор: высокий такой, статный, с кудрями русыми, глазами серыми. — И что же, красавец тот сероокий тоже охоч до тела лисьего? — кривой осклабился глумливо.  — Так у нас уж с ним все сладилось, — знакомо Сергей плечом повел. — Ты же знаешь, умею я. В голове у Олега словно струна тугая лопнула — звоном звенело, оглушало. Видел только, как лисы по плечам да по спине Сергея довольно хлопали. Кривой глядел с прищуром хитрым, усмехался ртом безгубым. А Сергей улыбался. Лицом он отчего-то белее снега сделался, но впервые за все дни эти долгие улыбался. Сам не помнил Олег, как развернулся и прочь от поляны побежал, дороги не разбирая. У озера только остановился, свитку на груди рванул, задыхаясь от боли жгучей. Обманул его рыжий, снова обманул. Так и надо ему, дураку, раз в первый раз урок не выучил! Только волком выть да землю грызть в этот раз не станет Олег. Пальцы клык костяной на груди нащупали, шнурок сорвали, смяли. Олег оберег в кусты отшвырнул, словно рыжего из сердца своего выбрасывал, и зашагал к Волкову Логу.