Спеши за мной

Ждана он заприметил еще на прилесье, близь околицы полесовской. Тот поутру засветло ушел на просеку хвороста набрать, теперь вот вязанку сухую увесистую на землю скинул, сверху уселся — дух перевести. Олега углядел, навстречу ему сунулся да и отпрянул, как глаза его увидал. — Олег? Случилось чего? И замолк тут же, глядя как Олег все ближе подходит, кулаки сжимая. Медленно Ждан на ноги поднялся, и замерли они глаза в глаза. — Знаешь, значится, каково это — любить того, с кем быть не можешь? — до боли ногти в ладони врезались, но себя держал Олег. Ведь на оборот если скрутит его, волком порвет он Ждана. Ждан удивленно брови темные вскинул. — Ты к чему о том? — Да к тому, что у вас, оказывается, все уж сладилось, — не мог Олег с собой совладать — рык изо рта вместо слов вылетал. — У нас? А… — Ждан сморгнул, глазами повел по сторонам, будто искал кого-то. — Да ты о ком толкуешь? Держал себя Олег, да только в голове сами собой крутились картинки яркие, точно лубяные: вот ласкаются они, пальцы Ждана в волосы рыжие зарываются, бледное тело со смуглым сплетается. И все ж не вытерпел: вплотную к Ждану качнулся, за грудки ухватил, в лицо ему зарычал: — О рыжем, обманщике проклятом! Ждан заморгал по-совьи, в плечи ему ладонями уперся. — Говори, что было у вас?! Олег тряхнул его раз, другой, да не стал больше мешкать Ждан — вывернулся из рук Олеговых, от себя оттолкнул. А сунулся было снова вперед Олег, Жданов кулак по щеке ему чиркнул, отбросил прочь. Да только не побежал Ждан, к нему кинулся, теперь сам его за плечи затряс. — А ну сказывай, что стряслось! Олег вдруг для себя нежданно все и выложил. Говорил сбивчиво, от горечи злой захлебываясь, а Ждан слушал, лишь глазами тревожно поблескивал. А после плечо Олегово сжал покрепче, головой покрутил: — Не был я с рыжим. Верь мне. А по что сказал он так мне не ведомо. Сбросил руку его с плеча Олег, развернулся, на подворье пошагал. В голове путалось, шею саднило — шнурком видно терануло, когда оберег костяной срывал — только в груди сильнее ныло, словно рану старую кто растревожил-разбередил. Голос рыжего в ушах так и звучал: "Оберег для тебя… носи, не снимай…". И как наяву виделись глаза его васильки, чуялось под руками тело горячее, слова ласковые слышались. А потом рыжий с родичами своими перед глазами вставал. "Знаешь ведь меня, Прозор. Умею я…" Ждан на подворье уже его догнал, налегке — вязанку свою видно там и бросил, где они с Олегом столкнулись. Другие волколаки между тем давно уж за работу принялись: у ворот скорняжной чаны с дубильным отваром дымились, а чуть поодаль громоздились стожки корья ивового, стояли корыта с заквасью конской кислицы. Олег за мутовку схватился, отвар помешивать в чане принялся, только не заладилось дело — пальцы обжег, потом кору ивовую крошить взялся, да все из рук валилось. А Ждан рядом вертелся, в глаза заглядывал и спросил наконец тихонько, чтоб не прослышал их кто: — Так значит, там они? — Там. Олег вздохнул тяжко, бросил горсть корья обратно в стожок и на лавку в землю вкопанную медленно опустился, словно ноги держать его отказались. Лицо в ладонях спрятал и головой затряс — не мог он не думать о том, что на поляне случилось: покоя ему взгляд рыжего не давал. Видел снова, как губы его шептали что-то, как головой тот качнул, будто сказать хотел "не ходи". А может опять в это только верить Олегу хочется? Ждан рядом присел, помолчал, а потом вопрос задал, словно у Олега в голове его прочел: — Уверен ты в том, что видел, Олег? Олег только сильнее головой замотал: как там оно на самом деле, не разобрать ему видно. А раз так, тогда… тогда пусть вот рыжий в глаза ему сам о том и скажет. Олег одним прыжком на ноги вскочил: — На поляну вернуться мне надобно! Ждан за ним рванулся. — Не ходи один! — Коли не будет меня к обеду, так деду Радею скажи, куда пошел. Да только того не понадобилось. Уже от ворот оба разом увидали мальчишку-волчонка, что со стороны леса к подворью бежал. Быстро ноги того несли, а глаза напуганные, губенки дрожат. — Там… там… лиса рвут на поляне! Волколаки дела побросали, волчонка окружили, наперебой вопросами затеребили. — Как это рвут? — Лиса? Нешто перевертыша? — Что стряслось-то, малый? Мальчишка дрожал, зубами что трещотками дробь выбивал: — Шерсть клочьями… кровь кругом… у-у-у, страх! — ...да кто? Кто рвет-то? — Так свои же, лисы… Дальше не слушал уже Олег — оттолкнул кого-то, за ворота на дорогу выскочил. До леса ног под собой не чуя летел, а там только деревья мимо замелькали и ветром ледяным в ушах засвистело. *** Шум свары лисьей далеко от поляны Олег услыхал. У куста приметного не замедлил бег — разом через ветки голые колючие махнул, на поляну уже волком выскочил. Не увидел он их поначалу — унюхал. Запахи точно камнепадом обрушились, ударяя в нос, распирая грудь изнутри, молотя в виски — звериные запахи ярости, злобы черной и едкого страха. Но Олег ловил среди них тот самый, единственный, важный, и едва учуял его — горько-рябиновый, сейчас отчаянием прошитый — ринулся вперед, туда, откуда он исходил. За сторожкой, у самой кромки леса лисы сцепились. По траве чахлой, взрывая когтями мерзлую землю, воя, скуля, клуб рыжих шкур катался, а другие лисы кругом кружили, на лапы передние припадали, зубами ухватить старались того, кого собратья их вниз подмяли, драли, на части рвали. Его рыжего. Олег в самую гущу прыжком влетел, ударами лап отшвыривая лисовинов, вгрызаясь зубами в их холки, когтями раздирая пасти ощеренные. Рыжего своего сразу Олег увидал — тот с земли уж подняться не мог, лишь от лиса одноглазого с черными подпалинами отбивался слабо. А тот лапищами грудь ему придавил, в горло вцепиться метил. К ним рванулся Олег сквозь скоп лисий, да только поболее тех было — гурьбой они накинулись, насели, на боках повисли с ног сбить норовя. Одолеть в одиночку свору подлую и думать было нечего, да только из последних сил Олег все равно вперед рвался. Когда воем многоголосым верхушки деревьев над поляной качнуло, себе не поверил Олег. Сорвались с ветвей птицы пугливые, прочь с криками тревожными заспешили, и сквозь просветы меж тушами лисьими увидел он, как на поляну волк снежно-белый ступил — дед Радей, от него по обе стороны черный да русый встали — Велемир со Жданом, а за ними стремглав, что паводок весенний, другие волколаки хлынули, кольцом поляну замкнули. Не оставила, выходит, его стая, пришла на подмогу. Тотчас вокруг рыжее с серым смешалось, шерсти клочья в стылый воздух взлетели, будто искры огненные с хлопьями пепла закружились; слилось рычание волчье с лисьим тявканьем, да горячие капли жухлую траву красным раскрасили. Лишь только ослабла на нем хватка вражья, метнулся Олег туда, где лис одноглазый уж у самого горла рыжего клыками кривыми клацал. Зубы волчьи на хребте тощем с треском сомкнул, оторвал его от земли, прочь отшвырнул. И тут же шерсть на загривке дыбом встала — опасность новую учуял — волколаки к ним парой неслись, закончить спешили то, что одноглазый не успел: разорвать, растерзать до смерти последнего перевертыша лисьего. Его рыжего. Ярость и страх в рыке волчьем слились; зарычал он, скаля зубы, вперед бросился, собой рыжего заслоняя. Коль последним для Олега станет схват с братьями волколаками — знать так тому и быть, да только никого не подпустит он к рыжему, ни своих, ни чужих! Волколаки того видно никак не ждали, невольно с шага сбились, заозирались, назад попятились. А на поляну вдруг разом тишина упала, лишь из молодняка кто-то поскуливал, раны зализывая, да в лесу, удаляясь, слышался лисий визг и взрыки волчьи — гнали прочь волколаки остатки перевертышей своры. А на поляне один за другим волколаки в обличье людское возвращались, и вот уж вся стая перед Олегом полукружьем встала, все как один на него уставились, глаз не сводили. Дождался Олег, пока дед Радей руку вверх вскинул, никому с места трогаться не веля, тогда только к рыжему бросился. Сам как обернулся не заметил, на колени возле него упал, дрожащими пальцами гладил бурую от крови шерсть на боку разорванном. Звал его Олег, ответить молил, да только тот глаз не открывал, лишь бок его вздымался часто и опадал. — Не сдюжит, — уронил негромко Велемир. Ждан вперед было дернулся, да удержала его рука Велемирова. — Даже не думай о том, Ждан! — голос деда Радея над поляной громыхнул, и Олег взглядом с ним встретился. — Особая дорога у каждого. Олег свой путь уж выбрал. Глаза в глаза они замерли с дедом на миг короткий, и Олег кивнул, изрок суровый покорно принимая, отвернулся тотчас, не в силах больше на тех глядеть, что утром еще семьей его были, братьями, родом. Спиной он чуял, что уходят волколаки, сородича неверного один на один с выбором его оставляя. Но недосуг о том Олегу сейчас думать было — снова звал, тормошил рыжего, а голову лисью приподнял, она лишь мотнулась слабо, будто на ниточке подвешенная, бок его от дыхания редкого все медленнее поднимался. Не сдюжит. Догадкой как молнией прошило: коли силу из Дюж-Камня перевертыши пить умеют, то вдруг и исцелить она их может? Не колебался Олег больше. Подхватил на руки легкую лисью тушку, к груди прижал и почти побежал через поляну к тропе запретной. Как ступил на тропку узкую, сердце в груди захолонуло, горло словно пальцами ледяными кто сдавил. С каждым шагом идти все труднее делалось — ноги что в топи болотной вязли, будто сквозь кисель густой Олег продирался — видно не пускал Дюж-Камень неразумного. От деда Радея знал Олег, что не длинна тропинка эта, всего в полусотню шагов. А сам задыхался почти, будто в гору всходил с ношею грузной, горький пот со слезами мешаясь глаза ему заливал, ноги дрожащие держали едва. Как дошел до Дюж-Камня Олег и сам не ведал. Черен как головешка тот стоял на земляной проплешине — ни травинки вокруг не росло, ни деревца — плосок, будто ножом кто верхушку стесал. Опустил Олег бережно рыжего на ложе каменное, без сил рядом упал, вскрикнул — жаром Дюж-Камень пыхал, что печь истопленная. Тут же слова дедовы Олегу припомнились: "Все равно, что огонь Дюж-Камень — жизни нет без него, а тронешь — сожжет, только зола и останется". Да подняться уж не достало мóчи, только руку повыше раны на боку рыжего пристроил и глядел в отчаянии, как кровь крупными каплями на черную твердь стекает, шипит на ней, пузырится, запекаясь коркой ржавой. Поплыло перед глазами, дымкой красной взор затянуло; пальцы ослабшие вниз скользнули по шерсти лисьей, а мигом позже темнота Олега накрыла. Очнулся от того, что по щекам его ладони холодные хлестали, и голос такой знакомый, родной будто издалека звал: — Дыши! Олег, дыши! Со мной дыши, вот так… вот так... В груди огнем жгло, от каждого вдоха словно варом кипящим изнутри шпарило, а сам он и руки поднять не мог, слабый, что волчонок новорожденный. Но самым важным то было, что глаза-васильки, сейчас тревожно-темные, что небо вечернее над ними, в его глаза глядели. Олег свой голос едва услыхал, не голос даже, хрип бессильный: — Живой… рыжий мой. Прости… прости меня… Сергей склонился над ним, поцелуями мелкими лицо его покрывал и руки. Пальцы его прохладные следом бежали, по шее, по груди Олеговой, гладили, ласкали. Вдруг замер Сергей, отпрянул встревоженно, в лицо испуганно вглядываясь: — Где он, Олег? Где оберег твой? — Нет его… — выдохнул Олег, и снова покаялся: — Прости... После изловчился, на бок с трудом повернулся и снова поплыло перед глазами, в пот холодный бросило. Но про оберег они уж после потолкуют, а теперь в оборот зайти ему надобно, волком раны залечить. Да только ни с первого раза, ни с пятого не вышел оборот. Там, в груди, где раньше сила его горела, теперь лишь дыра зияла, черная, льдистая, в пустоту свою тянула, холодом могильным дышала. Прежде чем снова в темноту скользнуть, вдруг понял ясно Олег: наказал его Дюж-Камень, дотла силу выжег — осталась от нее лишь горстка угольков потухших.