Попутчики

             

Зоркий — Утро завтрашнего дня

             — Арс.              — М? — Арсений почему-то знает, что сам бы Антон не продолжил и поэтому показывает, что слушает. Что ему важно.              — Минут через сорок будет остановка на полтора часа. Знаю, что уже поздно, но я подумал... — Антон на удивление неловко обрывает себя, но сразу же продолжает: — Подумал, может, выйдем прогуляться? На платформе особо никого не будет, и я вообще не знаю, выпустят ли нас, но...              Он прерывает эти нелепые бормотания уверенным «пойдём» и совершенно не важно, какие дополнительные уговоры или причины ему могли привести. Ему их не нужно.              Поэтому, как только поезд в очередной раз останавливается, а кондиционер замедляется и выключается, они, как шпионы, только без кувырков со сверхъбесшумностью, движутся к выходу. Кажется, что их миссия выполнима, уже видятся ступеньки, но в последний момент слышится тихий грозящий голос, в котором скрыта улыбка — скрыта так же плохо, как их шпионский дар:              — И куда вы собрались, скажите мне на милость? Это техническая остановка, пассажиров не выпускаем.              Проводница смотрит на них искрящимся от смеха взглядом, и Арсений понимает, что не зря она ему понравилась тогда, на вокзале в Москве.              Антон хлопает глазами, опешив, и только забавно рот открывает. По тому же рту и бессмысленным его схлопываниям отчётливо видно, как тот пытается придумать хоть какое-то объяснение. Арсений вздыхает про себя — раздражённо (умилённо) — и решает взять оправдания на себя:              — Да понимаете ли, другу моему, — пихает Антона локтем, намекая, чтобы тот начал подыгрывать, и он сразу включается, начинает кивать, — позарез сигареты нужны, а мы знаем тут киоск есть. Успеем купить как раз, времени много. Ну сжальтесь над нами, прошу.              Арсений тыкает пальцем в небо с этим киоском, понятия не имея, есть ли там хотя бы одна не спящая бабушка с клубникой и малиной. Но, похоже, легенда работает, или их разделённая на двоих харизма.              Проводница вздыхает, почти сдаваясь, но складывает руки на груди и говорит устало, оглядывая их:              — Я же за вас ответственность несу. А если вы пропадете куда, с сигаретами этими?              Арсений уже хочет перейти к секретному оружию, делая милую мордашку, перед которой не может устоять ни одна женщина, даже если она не интересуется мужчинами, и в этот момент неожиданно вступает Антон. Стоявший чуть позади, он аккуратно выступает вперёд, заходя за Арсеньевское плечо и показывает ему большой палец за спиной. Как Арсений заметил этот жест в темноте, он сам не знает.              — Послушайте, мы как мышки. Успеем к отправлению и вам не придётся даже вспоминать о нас. С нас — то, что пожелаете, как возмещение морального ущерба, — и складывает руки в просящем жесте.              — Ладно, идите уже! Дольше говорить будем. Но чтобы за пять минут до отправления стояли на ступеньках! — Проводница рушится под их двойным ударом обаяния, поэтому они широко улыбаются и быстро спускаются по ступенькам, чудом не падая в темноте.              Перрон совершенно пуст, есть только одинокие, на последнем издыхании фонари, и они вдвоём. В голове эта мысль звучит на удивление романтично, Арсений оборачивается посмотреть на Антона и ловит его взгляд. Они смотрят друг другу в глаза пару десятков секунд и потом, не сговариваясь, поворачивают налево и идут, чуть качаясь и сталкиваясь плечами, к концу платформы. Вдруг там и правда есть киоск с сигаретами.              Ни одной спящей бабушки на их коротком пути не попадается, ночь окутывает лёгкие своим томным воздухом, которым тяжело дышать после раскалённого дня. Но теперь их освещает только луна и можно не прятаться в тени. Кругом — одна сплошная тень.       Только Арсений хочет нарушить образовавшийся кокон тишины, как Антон резко срывается вперед, хватается за фонарный столб и прокручивается по кругу, крепко вцепившись в основание. Он раскручивается, шаркая ногами по стёршейся плитке платформы и это единственный шум в округе. Даже объявлений никаких не звучит. Арсению внезапно думается, что Антону очень легко крутиться так: ладони у него всегда влажные и поэтому сила трения уменьшается и скольжение выходит плавнее. Можно даже услышать звук мокрой губки, протирающей стекло.              — Арсе-ений, попробуй! Так приятно кружится голова, — Антон снова словно совсем маленький ребёнок, который смеётся, и своей искренней открытой радостью заражает всех, кто оказывается в зоне досягаемости. Именно это так нравится Арсению в нём. Этот счастливый великан, каким бы на самом деле покалеченным жизнью не был, умеет испытывать катарсис и распространять его вокруг себя, ничего не стесняясь и не думая о том, как он выглядит со стороны.              — Тогда уступи мне столб!              — Уже! — Антон отцепляется от ножки столба и тут же почти падает, Арсений успевает словить его за другую руку и поставить на месте ровно. Сам же хватается другой рукой за нагретое место и на пробу прокручивается. А это приятно. Он разбегается, помогая себе ногами и старчески шаркая, как Антон пару минут назад, и крутится быстро-быстро, начиная неконтролируемо смеяться.              Вокруг никого. Он едет в путешествие, которое может дать ему что-угодно и привнести в его жизнь нечто особенное. Он кружится сейчас вокруг фонарного столба на вокзале в городе, в котором никогда не бывал и, может, не побывает уже никогда. Может, он даже не вспомнит его спустя одно завтра, но он обязательно запомнит этот момент. Запомнит размытого Антона, который тоже смеется, наблюдая за ним, и даёт советы, которые Арсений не слышит из-за ветра, который создал сам.              — Фух, всё, а то меня стошнит, — Арсений всё-таки останавливается, покачиваясь и заплетаясь ногами, смотрит расфокусироованным взглядом чувств и решает, что сейчас хорошо.              — Чу-у, аккуратнее, Арс. — Антон ловит его, шустро оказываясь рядом и он опирается на чужое широкое, но костлявое плечо, закрывая глаза и останавливая карнавал в голове.              Они стоят так какое-то время. Арсений восстанавливает дыхание, и Антон как будто бы тоже. Плечо оказывается чертовски удобным, поэтому он решает не отлипать от него. В неясный момент к удобству плеча добавляются пальцы, поглаживающие поясницу еле касаясь, осторожно, так, словно кончики пальцев — птицы, которые оторвутся от земли и взлетят в любой момент, стоит только спугнуть.       Но Арсений не хочет пугать, поэтому потирается лбом с испариной и спутанной чёлкой о чужое плечо, немного выгибая спину и перенося вес на голову. Пальцы в ответ чуть смелеют и теперь чувствуется вся ладонь.              Какая же тёплая у него ладонь.              И плевать, что вокруг совсем недавно было тридцать семь градусов и тепла было достаточно. Это — совсем иное тепло.              — Антон, мы же завтра уже приедем, и... — договаривать не хочется, как и вообще говорить не хочется. Неизвестно, что будет завтра. Наверное, они просто расстанутся, тепло попрощавшись и больше никогда друг о друге не вспомнят. Арсений поедет из города прибытия в другой, на такси или автобусе, он ещё не решил, заселится в отель и будет вспоминать Антона ночью, когда вокруг будет пугающая того темнота, а единственным источником света будут успокаивающие самого Арсения фонари. Но всего этого так не хочется, зачем завтра должно наступать?              — Утро завтрашнего дня так далеко, Арс, так далеко. Так какая разница? Побудь здесь... со мной, — Антон говорит тихо, но уверенно, постепенно затихая к концу фразы и вдруг осторожно обнимает его за плечи.              У Арсения теряются слова, вылетают из головы, как пробка из бутылки и пеной остаётся только Антоново «побудь здесь».              — Я с тобой, я здесь… Но всегда же считается, что завтра будет лучше? — Ему приходит этот вопрос спонтанно. Он не знает, зачем озвучивает его.              — Но кто сказал, что завтра будет лучше? Кто сказал, что завтра ещё будет? — Антон возмущается с чувством, но как-то устало. Обнимает крепче, и Арсений тоже прижимается крепче. Обнимает в ответ человека, который вчера был ему незнакомцем. Не сходит ли он с ума?              — И правда, то ли ещё будет, — Арсений усмехается и поднимает голову, смотря на Антона снизу вверх. Кладёт подбородок где-то рядом с чужой ключицей и даже не задумывается о том, насколько он близко. Эмоционально он уже давно стоит здесь, в паре десятков сантиметров.              Арсений смотрит в эти глаза, цвет которых сейчас не различить, фонарь светит Антону в спину и вокруг образовывается красивое свечение. На лбу, уже высохшем от пота, чувствуется тёплое дыхание и ему совсем не жарко.              — То ли ещё будет, — вторит Антон и наклоняет голову немного набок, вглядываясь в Арсения. Совсем не неловко, напротив, хочется сблизиться и стереть пару разделяющих сантиметров, забыть, сколько они знакомы и как много они держат на своих плечах; забыть, кто они есть и помнить только то, что завтра может никогда не наступить.              Кто первым касается чужих губ, неясно, кажется, что это произошло закономерно и одновременно. Арсений невесомо прикасается к верхней губе, выбрав её за доли секунды, а Антон целует нижнюю. Они не сталкиваются зубами или носами, а спокойно соприкасаются, ласкаясь. И это кажется таким правильным, что колени подгибаются. Арсений закрывает глаза, приоткрывая рот и видит перед собой яркие круги, проходящие друг через друга. Интересно, видит ли что-то Антон, проникая своим языком в его рот. Хотя, наверное, он не видит ничего, если глаза всё-таки закрыты. Потому что как только Антон касается своим языком его, даже пены от шампанского в голове не остаётся, так же, как и кругов перед внутренним взглядом.              Нежно.              Они целуются прерывисто, перехватывая губы, и между поцелуев Антон шепчет нехотя:              — Арс-Арс-Арсений, — сбитое дыхание, поцелуй в уголок губ, — поезд отправится через пять минут, нам пора бежать. Мы же не хотим расстроить... ммм... — Арсений прикусывает его губу, — проводницу, черт, я уже «за», чтобы её расстроить.              Антон приникает губами к его рту ещё раз и отрываться нет никакого смысла. Кроме как чтобы продолжить завтра.              — Ну же, пойдём.              Антон хватает Арсения за руку, ладонь в ладонь сцепляется как в паззле, и они быстро бегут от хвоста поезда к своему вагону. По ходу бега, Арсений резко отмечает про себя, что Антон в очередной раз в точности до минуты сказал правильное время. Это поражает.              Такое чувствование — даже не ощущение — времени он не видел ни у кого.       Из раза в раз в Антоне будто бы срабатывает внутренний будильник или таймер, где время отсчитывается с точностью только что настроенных швейцарских часов. Откуда это в нём? У Арсения вот, наоборот, сложные отношения со временем. Он жутко боится стареть, ненавидит опаздывать и рано вставать, ненавидит то, как тянется время в музеях, где тянет только заснуть от монотонного голоса экскурсовода и всегда поражается, как то же время быстро летит в магазинах, пока он выбирает себе очередные (они все ему нужны!) брюки или странную футболку. Единственное, что у них со временем получается делать в тандеме — это просыпаться от первого звука будильника. Арсений так ненавидит злосчастную мелодию, которую всегда забывает — или не успевает — поменять, что просыпается чуть ли не за секунду до того, как она заиграет. Лишь бы в очередной раз не слышать адские звуки.       А Антон чувствует время, как если бы это был любимый человек, мысли которого ты знаешь по выражению лица и глазам.              В этот момент они добегают до нужного вагона и быстро прыгают по ступенькам, взбираясь наверх. Антон протягивает Арсению руку, и они сцепляются не только ладонями, но и взглядами, задерживаясь в таком положении, пока их не возвращает в тамбур голос проводницы, до краёв наполненный облегчением:              — Ещё минута и вы бы не успели! Вот и верь потом этим курильщикам, чертята, а, — конец предложения еле слышен, наверное, она говорит его для себя, не обижаясь серьёзно, но Арсений всё равно умиляется доброте этой женщины.              — Мы дико извиняемся, сигарет не нашли, но с нас в любом случае презент! — Антон говорит доверительно, склоняясь к собеседнице, которая смотрит на него чуть ли не задирая голову.              — Ладно-ладно, идите уже. — И потом добавляет с виду безразлично: — Чаю, может, принести?              На лице Антона сразу расцветает улыбка и, глянув на Арсения для подтверждения, он радостно соглашается. Потом незаметно, — по крайней мере, пытается — берёт Арсения за руку и проталкивает его вперёд себя, к купе.              Как только за ними закрывается раздвижная дверь, Арсений приваливается к костлявому плечу, как и несколько минут назад, удовлетворённо выдыхая:              — Вот и приключение...              — Ты про поцелуй с незнакомцем в ночи на перроне или про ночную вылазку и кручение столбов? Просто уточняю, — Антон снова кладёт ему ладонь на спину, без смущения или неуверенности, которая была в нём совсем недавно.              — Хм, дай-ка подумать... — Арсений тот ещё любитель драматических пауз, но только в шутку, в серьёзных разговорах он старается не мучить и не мучиться. — Скорее, кручение столбов.Необычный опыт. А с незнакомцем мне целоваться понравилось, ты бы видел эти губы...              Над головой слышится приглушённый смешок.              — Что, он и правда так хорош? А если я...              И поднимает Арсения за подбородок аккуратно, не надавливая, только направляет, и прижимается губами к его губам. Целует нежно, до закатывания глаз, вылизывает то одну губу, то другую и кажется, что продолжи он так дальше, и это купе больше никогда не смогут открыть, потому что тело Арсения сейчас превратится в желе и всё тут склеит.       Антон прижимается к нему, крепко обвивая руками и гладит спину, плечи, доходит ладонями до предплечий, и заново.              Спустя неизвестное количество времени — Арсений тайно надеется, что даже точный секундомер Антона засбоил — они разъединяются, и ему в губы шепчут вопрос:              — Ну что, кто из нас выиграл соревнование под кодовым названием «засоси Арсения»?              — Даже не знаю, выбрать очень сложно, — Арсений еле сдерживает смех, — особенно, если учитывать, что вы, кажется, один человек.              — Ах вот оно что, — понимающе бормочет Антон, — тогда я разрешаю тебе не выбирать.              — Вот уж благодарю, милостивый господин, — фыркает и тыкает этого шутника под рёбра.              — Ай! Щекотно, Арс! — Антон вздрагивает и ударяется головой о верхнюю полку.              — Так-то мы вас и подловили, Антон... как Вас по батюшке?              — Андреич.              — Подловили вас, Антон Андреевич. Знаем Ваше слабое место, — Арсений хитро ухмыляется, нацеливаясь на чужие рёбра.              — О, Арсений, у меня их очень и очень много, — отвечают ему неожиданно серьёзно.              И только он хочет сказать, что готов выслушать рассказ о каждом из них, как в дверь стучатся и сразу открывают. За ней, они уже совсем забыли, стоит проводница с двумя чашками чая. Они хотели бы отпрыгнуть друг от друга, как будто только что каждый сидел и занимался своими делами, а не целовался, но пространство для прыжка совершенно отсутствует, так что приходится только спокойно сесть каждый на своё сидение, чтобы их чайной спасительнице было удобнее поставить принесённое на столик. Забрать у неё чашки из рук им не приходит в голову.              Проводница же — им также не приходит в голову узнать её имя — молча уходит, улыбаясь, и делает вид, что не имеет и малейшего представления о том, что здесь было до её прихода. Понятно, что личное не касается посторонних, но удивительно, что это правило срабатывает в российском поезде, следующем не в Москву, а из неё.              Арсений поглядывает на Антона, который развалился на сидении насколько возможно развалиться двухметровому человеку в маленьком купе. Его тело максимально расслаблено и кажется, что до этого он был постоянно напряжён. Может, так и было, просто Антон мастерски это скрывал. Такой вывод напрашивается по многим причинам, хотя детская искренность, как и раньше, неоспорима.              Антон, к тому же, вытянул ноги и теперь наверняка дотягивается до противоположной стенки купе. Но, только в случае, если бы его ноги были поломаны и пролезали под нижней полкой. К счастью, это не так, поэтому Арсений может чувствовать своими уставшими от кружения ногами тепло чужих коленей и голеней. Они соприкасаются так, словно сидят подобным образом всегда. В любом месте обязательно должна быть одна часть тела — любая — с помощью которой они будут иметь непрерывный контакт.       Помимо глаз. Арсений видит, как Антон смотрит на него, в него, своими светлыми, без хмурости и болотной тины, глазами и снова вспоминается его фраза про слабые места.              Чай остывает в подстаканниках, язык обжигать не хочется, поэтому, Арсений всё-таки решает использовать его в менее травмирующем деле:              — Антон, я... — Почему-то запинается, стопорится и слова не идут. Когда знаешь, что, как только мысль будет облечена в слова, она потеряет заключающую в себе силу. И ты ищешь подходящие фразы по кругу, пока не найдёшь те, что устроят, но тебя не устроит ни одна.              — Да, Арс, я тоже... я тоже хотел сказать кое-что. Можно перебью?              Антон его чёртов спаситель. То есть, ангельский спаситель, читающий его по слогам. После кивка, он продолжает:              — Я не хотел, если честно, говорить про это сейчас. Пока эйфория, подъём и все дела, но мне так легче будет. — Антон выдыхает и опускает глаза на руки, начинает быстро крутить кольца, а его взгляда сразу же не хватает. — Давай представим, что завтра всё-таки наступило. Что мы будем делать? Разойдёмся, помахав друг другу ручками или даже поцеловавшись на прощание? Или же мы сделаем как-то иначе? Я даю тебе свободу выбора.              Его голос не звучит обвиняюще, не ощущается склонения к нужной позиции, потому что нужной нет. Или Арсений идеализирует Антона. Хочется, чтобы это было не так. Хочется много того, что не может произойти за такое короткое время, но тем не менее уже чувствуется.              — Хорошо, мы представили. И помнишь, что я сказал? «То ли ещё будет». Поэтому как ты смотришь на то, чтобы от вокзала поехать — не знаю, куда — вместе? На сколько ты должен был приехать?              Арсений не ожидает сам от себя такой прыти, но не может противостоять возникающим словам. Тут или чай, или порыв.              Антон, похоже, тоже не ожидает насущных вопросов насчёт своего маршрута, поэтому на его лице возникает удивительная гримаса непонимания, радости, встревоженности и восторга. Арсений может признать, что любуется своим творением.              — Так... ну я должен был остаться на две недели, есть обратный билет. Только жильё я снять забыл, — спустя минуты размышлений, отвечает Антон задумчиво. — А ты?              — Я на десять дней, жильё снял, так что мы можем поехать туда. — И улыбка сама собой появляется на лице, ожидающая и неуверенная.              Антон смотрит снова на него, забыв про кольца, и зеркалит выражение лица:              — Чёрт, я согласен, Арс, — немного медлит, но. — Иди сюда?              И раскрывает руки.              Арсений решает отдаваться порывам, поэтому быстро перебирается на Антонову половину и оказывается в его объятиях. После разговора и предшествующего поцелуя, он чувствует себя странно, как будто перенёс сказку про двух откровенных попутчиков в реальность, пусть и тоже сказочную. Тем не менее, это по-хорошему странно, потому что так не хочется терять эти тёплые, влажные ладони и сопение в макушку, не хочется надевать на себя доспехи закрытости и маски того, кем ты должен сегодня быть.              Оказаться обнажённым и уязвимым некомфортно, но как только ты преодолеешь первичное восприятие, ты больше не захочешь быть иным. До того момента, пока тебе не сделают больно, конечно. Или если ты не такой же удивительный человек, как Антон.              Арсений прижимается крепче и прикрывает глаза, слушая стук колёс и сердца за грудной клеткой, они следуют друг за другом в ловком тандеме и чувство безопасности и детства окутывает постепенно. Когда кажется, что он сейчас заснёт, Антон целует в макушку и снова поднимает мягко за подбородок, заглядывая в глаза:              — Арс, давай по чаю и спать, хорошо?              — Хорошо. — Улыбается и не двигается с места, только притирается поближе.              — А ты хитрец, ладно, — Антон изворачивается и дотягивается сначала до одного подстаканника и передаёт Арсению, а затем и до второго.              — Ты мой герой, — бормочет Арсений сонно и делает пару глотков, снова закрывая глаза.              Когда он засыпает окончательно, никто из них не успевает отследить.