Попутчики

             Арсений просыпается и понимает, что полусидит в купе, которое за десятки часов дороги стало ему отлично знакомым. Внутри к стенкам грудной клетки приклеивается ощущение тревоги: хочется скрести по коже, лишь бы уменьшить его.       Голова неприятно гудит, и посещает мысль, что вот он выйдет сейчас за дверь этого маленького мирка, и случится что-то ужасное. И в этом «чём-то ужасном» будет виноват конкретно он сам.              Арсений всё-таки встаёт, и его покачивает после сна. Спустя пару секунд замечает, что Антона нет. И помимо всего, настораживающе тихо.       За окном то ли день, то ли ночь и кажется, что время исчезло как понятие. Теперь есть только «сколько-то», никакой точности. Наверное, поэтому и Антона нет.       Голова, помимо гудения, берёт себе и дезориентацию в пространстве, Арсений не может нормально сфокусировать взгляд ни на чём, хочется бегать им по кому-то или по чему-то, только вот смотреть не на что.              Арсений берётся за ручку двери и выходит в проход. Там тоже пусто, но около туалета — напротив — стоит двухметровая фигура и курит. Дым окутывает человека с ног до головы, а ведь по правилам курить в поезде нельзя. Что такого случилось, что он нарушил правило?       Подойдя ближе, сквозь дым Арсений различает Антона, и желание скрести грудь усиливается в десятки раз, даже пальцы машинально сгибаются.              — Антон... всё в порядке? — он интересуется осторожно и опасливо, как будто знает ответ и знает, что ничего не в порядке, а виновник — он сам.              — Конечно, ничего не в порядке! Мы вместе — сколько? — пять лет? А я... а я узнаю, что ты спишь с Эдом! Моим другом! Как ты думаешь, я в порядке после этого? — Антон почти кричит, но голос охрипший, и он только затягивается сигаретой глубоко через каждое слово, голос еще и дрожит, а Арсений не понимает ничего. Дым застилает зрение, хочется зажмуриться и щиплет глаза. То ли от сигарет, то ли от тревожности наступающих слёз.              — Но ведь мы же... познакомились позавчера и поэтому едем в поезде вместе.              — Да неужели? Мы едем в этом гребанном поезде уже пять лет, ты и тут ведешь себя, как слепой?!              Арсений понимает, что его потихоньку заполняет животная паника, ужас, который невозможно объять, можно только задыхаться и надеяться, что это скоро закончится.       Антон так не похож на себя: он выглядит осунувшимся, кричит, безостановочно курит и восклицает. Он сам выглядит как сплошной восклицательный знак, умудряющийся сутулиться и в то же время стоять совершенно ровно, как линия.              — Как же ты мог так поступить со мной, Арсений? С Эдом... Что тебя не устраивало в себе?              Антон продолжает нападать и задавать вопросы, от которых Арсений готов поседеть. Он? Эд? Которого он видел-то один раз в жизни и то через стекло. Они вместе? Что его не устраивает в себе?       Арсений окончательно теряется в сером ужасе и не понимает, что отвечать и нужно ли.              — Но подожди... — его осеняет догадка. — Как я мог быть с Эдом, если, как ты говоришь, мы не сходили с поезда?              Арсению кажется, что он нашёл дыру в сюжете и теперь-то ему объявят о глупом розыгрыше, который не удался и провалился к чёрту.              — И это всё, что ты можешь мне сказать? Урод! Да Эд же всё время ехал в другом вагоне, чтобы я ничего не заметил. Ты специально заставляешь меня повторять это? Чтобы помучить?              Теперь Антон похож на сплошной вопросительный знак, а Арсений, наверное, похож на мертвеца. Потому что слышать это невыносимо. На грани сознания бьётся мысль, которую не удаётся поймать, будто что-то не так, но паника и непонимание настолько велики, что перетягивают на себя все силы.              — Да что ты говоришь! Не может быть такого, мы же познакомились позавчера, позавчера, да, позавчера!              Арсений твердит это как заведённый и не может остановиться. Закольцовывает мысль внутри своей головы и пытается продолжать верить в неё.       Неудержимо начинает тошнить. Тревога, засевшая внутри с момента пробуждения, просится наружу грязным образом. Хочется выплюнуть эти эмоции, выблевать их, и помочь Антону очиститься тоже, чтобы вернуться к исходному нормальному состоянию.              И в момент, когда Арсений хочет засунуть себе два пальца в рот, сзади на поясницу развязно опускается рука, а неизвестный голос шепчет на ухо:              — Ну что, Сенечка, ты разобрался с ним? Я жду, малыш.              Антон меняется в лице до неузнаваемости, потому что отлично слышал каждое слово и во всём его теле проступает такой дикий уровень отвращения и надломленности, что Арсений уверен: они выглядят сейчас совершенно одинаково.       Он отшатывается от руки, гладящей его по спине, и оборачивается: видит улыбающегося Эда с его татуировкой на носу «мне похуй» и в ужасе, не имея никаких на то объяснений, понимает, что правда Антону изменил.              ***              Пробуждение настигает резко, как свалившийся на голову кирпич. В голове гудит примерно, как от удара. Арсений немного сдвигается с налёжанного места и даже от такого движения боль взрывается в голове: где-то справа, над глазом и бровью, извивается, как удав, готовый задушить тебя в любую понравившуюся секунду.       Открывать глаза совершенно не хочется, проще закутаться в одеяло и делать вид, что завтра всё-таки не наступило. Что никакого Эда не было, никакой тревожной тошноты и восклицательно-вопросительного Антона, никаких измен и пяти лет...              Стоп.              А правда же не было.              Арсений подрывается на месте так быстро, как может, и приоткрывает глаза: он лежит на нижней полке, точнее, на месте Антона, закутан в кокон одеяла, и его тапочки для поезда стоят ровно внизу. Антон же виднеется на верхней полке, на его месте, и, похоже, ещё спит.       Только в этот момент до Арсения доходит, что все эти чёткие и жуткие воспоминания были сном. Абсурдным сном его больного сознания, который не поддаётся логическим объяснениям. Почему вообще Арсению в голову пришло такое? Он так раскрутил внутри себя идею отношений Антона с Эдом, что себе их присвоил?              От наводняющих сознание вопросов, голова болит только сильнее. Нужно избавиться от собственной навязчивости хотя бы на время. Жаль, что Антон спит, но тревожить его в любом случае как хороший вариант не рассматривается.       И только Арсений аккуратно встаёт, чтобы выйти из купе, — чаю налить или хотя бы пойти умыться — как наверху начинают ворочаться и потом приподнимаются на локте, сонно глядя, перед этим ударяются о потолок — рост не даёт о себе забыть:              — Ой, Арс, доброе утро, ты куда собрался? И который час? — Это незнание Антоном времени неприятно отбрасывает обратно в сон.              — Доброе, — получается скорее бурчание, чем приветствие. Ничего с этим поделать невозможно. — Сейчас... — глядит на телефон, который удобно расположился на столике, — сейчас десять пятнадцать. Я собирался за чаем сходить.              — Арс, всё в порядке? — Спрашивает взволнованно и распознаёт даже тогда, когда Арсений на него не смотрит специально, и лицо скрывает. Наверное, поэтому и догадывается.              — Да, порядок. Пойду за чаем, — кроме бурчания снова ничего не выходит, Арсений скорее сбегает, чем уходит. Естественно, сами стаканы забывает, но не возвращается: не выставлять же себя идиотом и не сталкиваться же с обеспокоенным взглядом, боясь увидеть тот, рассыпавшийся, из сна.              Неужели его настолько испугал поцелуй (поцелуи), которого так хотелось?              Арсений закрывается в туалете, умывается водой, которую не нюхает, хотя ничего в ней нет такого, и смотрит на себя в чуть мутное зеркало таким же мутным взглядом.       Нужно вернуться и объяснить нормально словами, что с ним произошло, потому что — очевидно — Антон волнуется и может напридумывать себе какие-угодно ужасы и чёрта из табакерки, а этого хочется в последнюю очередь. Малодушно крепнет желание остаться за закрытой им самим дверью, но Арсений собирает себя, пусть и мутного, и идёт обратно.              Отодвигает дверь, а Антон уже сидит внизу, за столиком, весь взъерошенный и тревожный, наверное, он и внутри чувствует себя похожим образом, ведь внешнее часто отражает внутреннее. Становится совестно за то, что заставил волноваться такого невероятного человека. Арсений не знает наверняка, но как будто достаточно с Антона тревог и недосказанности.              — Антон, всё хорошо, — он подходит сразу, не мешкая, и садится рядом, берёт в руки влажную ладонь, поглаживает костяшки и целует в уголок губ. Не целует даже, а скорее приваливается губами, оставаясь так на какое-то время, и чувствует, как напряжение из тела Антона постепенно пропадает. Поэтому Арсений немного отлипает от него и продолжает: — Мне просто приснился про нас с тобой отвратительнейший сон, и я немного потерялся. Не хотел пугать.              Лицо Антона разглаживается будто бы, и обеспокоенность сползает, почти не оставляя следов. Только в глубине глаз остаётся еле заметная напряжённость, как если щуриться от солнца, спрятанного за облаками: вроде бы и не ярко, но невозможно широко раскрыть глаза. Арсений надеется, что скоро и это пройдёт.              — Я просто уже успел напридумывать себе всякого. Знаешь, как бывает, когда недостаточно исходных данных. Думал, может, ты жалеешь о вчерашнем и своём предложении ехать вместе, — небольшая пауза. — Не жалеешь же?              Антон опускает взгляд и разглядывает лежащие около окна кольца, берёт их в руки и надевает быстро, снимая несколько раз и перемешивая. Арсений только удостоверяется в своих догадках и жалеет, что заставил сомневаться в себе.              Хотя как человек может быть уверен в ком-то, кого знает пару десятков часов?              А как другому человеку может сниться сон, полный страхов о неудавшихся отношениях, которые ещё не начались толком?              Тем не менее обе ситуации происходят, и Арсений решает принять это как данность. Больше не хочется постоянно задумываться: а нормально ли он ведёт себя, впишется ли его поведение и его желания в уложенные кем-то сотни лет назад догмы? Не имеет никакой важности.              — Совсем не жалею, Антон. Наоборот. — Арсений старается не медлить с ответом, обрывая свои размышления и снова поворачивается к Антону, чтобы тот видел его лицо и глаза.              Антон же глядит в ответ, находит для себя искомое и наклоняется неуверенно, целуя чуть касаясь. Арсений улыбается и придвигается ближе, отвечая на поцелуй. Они будто бы обмениваются успокаивающими заверениями, до конца не представляя, как и чему помогают. Но тиски тревоги, по ощущениям, отпускают обоих, и они мягко соприкасаются губами, как вчера ночью и кажется, что можно провести так несчётное количество времени, которое продолжает свой ход, не теряется.              — А что за сон тебе снился? — Антон отрывается от Арсения нехотя, но смотрит внимательно.              — Да не бери в голову, это белиберда кошмарная. Эд снился... что мы с тобой вместе давно, а я тебе с ним изменял. — Арсений усмехается, но внутри неприятно скребётся от озвучивания. — Бред же, говорю.              — Оу, — Антон удивлённо поднимает брови, — неужели тебя так задел мой разговор с Эдиком? Если что, нет у нас ничего. Пару лет назад мы трахались время от времени, было дело, но поняли быстро, что друзья из нас получше выходят. Так что ты тоже не бери в голову, ладно?              Только сейчас до Арсения доходит, что, наверное, именно из-за вчерашних мыслей его подсознание решило предложить ему такой выверт на поздний ужин. Он загнался несуществующими — а, точнее,уженесуществующими — чужими отношениями и слишком встревожился. Теперь становится понятна и паника во сне.              — Хорошо, уже всё выбросил. — Арсений улыбается и придвигается ещё ближе, чтобы между ними не осталось никакого свободного пространства. Хочется по-глупому почувствовать, что Антон здесь и не собирается уходить.              — Мы через полтора часа приезжаем на вокзал, не нужно вещи собирать? — Антон мягко начинает новую тему, уводя их обоих от ненужных размышлений по кругу. И как только чувствует в очередной раз, что пора. Наверное, так же, как время.              — Не, давай ещё посидим. — Арсений уже хочет забраться Антону под руку, как тот изворачивается, и, улыбаясь, перебивает:              — Или чаю выпьем. Ты ж за чаем сбежал, а стаканы забыл.              Не стыдит, но усмехается.              — Так что, давай-ка я сам схожу, принесу, а потом посидим. — И аккуратно встаёт, нависая над Арсением приятно, пока перелезает. Так, что приходится упереться головой в стенку, чтобы не упираться носом в шею, пусть и неимоверно хочется провести по ней дорожку поцелуев. Или укусов, смотря по настроению.              Хочется надеяться, что у них ещё будет на это время.              Арсений смотрит, как Антон совершенно не грациозно выползает из купе, перед этим задев головой потолок и ударившись локтем о неубранную лесенку и понимает, что грубейшим образом очарован.       ***              На вокзал поезд прибывает ко времени, но люди выбираются в основной проход сильно заранее, стараясь поскорее встать в очередь на выход. Они толпятся, пыхтят и толкают свои и чужие чемоданы, двигаются вперёд, завоёвывая каждый освобождающийся сантиметр и крайне спешат, хотя поезд только медленно подъезжают к перрону.       Арсений с Антоном спокойно сидят в купе, чуть ли не попивая чай с закинутой ногой на ногу и лениво поглядывают в окно, перед этим поправив занавески. Потом также спокойно выходят из вагона, перемигиваются с проводницей, Антон шутливо-серьёзно жмёт ей руку, благодарит в очередной раз и волшебным (даже для Арсения) образом достаёт из кармана маленькую плитку шоколада и вручает ей. На что оба получают с десяток благодарностей и шутливые угрозы, что в следующий раз такое не пройдёт.              Когда они катят свои чемоданы к выходу из вокзала, помимо дребезжания колёсиков слышатся приветливые зазывания таксистов самых разных наружностей, заверения в невероятном, а также обещания показать им здешние места так, что забыть будет невозможно. В итоге Арсений маневрирует вместе с чемоданом поближе к Антону, и, параллельно улыбаясь и произнося вежливые отказы, шепчет вбок:              — Давай мы отсюда побыстрее исчезнем и сами вызовем такси, как тебе идея?              Арсений видит, что Антон подпадает под очарование местных водил, поэтому пытается спасти ситуацию хоть как-нибудь. Наверное, сквозь улыбку и шёпот слышатся нотки паники, вследствие чего они очень удачно садятся в приятную машину, оба на задние сидения, и водитель не отвлекает их болтовнёй во время поездки. Всё потому, что Арсений выбрал машину так же, как выбирает в Москве — через телефон, конечно же. Бомбилы и ловля такси с вытянутой вперёд рукой кажутся ему жутким пережитком давно ушедшего прошлого.              Пока они едут, за окнами открывается поражающий простор, который набирает силу с каждой секундой, что они отъезжают от города. Небольшие пятиэтажные дома сменяются равнинами, затем холмами и в какой-то момент, когда Арсений отрывается от наблюдения за восхищённым профилем Антона, он видит впереди, через лобовое стекло, горы. Не имеет понятия, какие, но внутри что-то ёкает и замирает, дрожит, и вроде бы ощущения знакомые, но в то же время сравнить не с чем.       Арсения никогда горы не трогали, он был человеком моря, как выбирал всегда Мандельштама и кошек. Он не знает, какое это даёт понятье ему о человеке (себе)*, но хочется задать три вопроса Антону и узнать, совпадают ли их ответы.       Но сейчас, смотря на горы через треснутое лобовое стекло, издалека и совершенно не вглядываясь, хочется остановиться и попытаться сдержать трепет, поднимающийся из неизвестных до этого момента уголков.              — Антон, Пастернак или Мандельштам? — Арсений решает не терять времени зря.              — Что? — Антон разворачивается корпусом к нему, переставая заглядываться на проносящиеся пейзажи и фоткать коров. — Я в поэзии не силён, но давай Пастернак. Мне ещё со школы нравилось его «Февраль. Достать чернил и плакать».              И ведь даже не задаёт вопроса, на кой чёрт Арсению это надо.              — Кошка или собака?              Тут Антон замирает и снова отворачивается к окну, Арсений сразу чувствует, что ступил на прогнившую досточку и теперь она может его не удержать.              Антон всё-таки отвечает, снова поворачиваясь и глядя в глаза:              — Собака.              Разговор «почему» они негласно оставляют на потом. Остаётся контрольный вопрос.              — Горы или море?              В этот момент как будто даже таксист решается прислушаться к их разговору, чуть поворачивая голову, но в зеркало заднего вида не смотрит, сосредоточен на дороге.              — Знаешь, глупо, наверно, говорить так сейчас, но море. Мне всегда больше нравился шум моря, чем тишина гор. Но, может, это только сейчас так.              Антон отвечает легко, но задумчиво, светит лицом потусклее и возвращается взглядом к коровам, оккупировавшим дорогу и стоящим спокойно, словно они в Индии. Попадание в одно из трёх Арсений расценивает как крайне обнадёживающее, потому что в вопросах вечного они сходятся. Не сказать, что это крайне важно для двух вчерашних незнакомцев, но, если учитывать, что они уже едут проводить отпуск вместе, можно и узнать за какого ты поэта и кому больше сочувствуешь на улице: жалобному мяуканью или лаю.              Оставшуюся часть дороги они проводят, уставившись каждый в своё окно. Приближаются ближе и ближе к горам, въезжают в их долины и ущелья, а их руки пропорционально приближаются к середине сидений. Не касаются, но находят ладони рядом, чувствуют чужое тепло и греют искусственную кожу своей. Арсению кажется невероятно приятным сидеть так.              ***       Они довольно быстро доезжают до апарт-отеля, где Арсений арендовал квартиру. Водитель продолжал дружелюбно молчать, почему-то странно на них поглядывая, но без просьбы выгрузил чемодан Арсения и сумку Антона с него же ростом из багажника, протянул руку для прощания и отдал им свою визитку, на случай «если захотите повидать красот».       Неизвестно, воспользуются ли они ей, но предложение приятное.              На ресепшене была только одна девушка, которая не знала ответ на любой вопрос, ключи тем не менее отдала и пожелала «незабываемого отдыха».              Сейчас же они поднимаются по лестнице наверх, и Арсений чувствует, что задыхается. То ли горный воздух сказывается на дыхалке, то ли ему пора хоронить себя в гробу покрасивее. Лестница пусть и довольна крутая, но пять этажей — слишком даже для его не самого натренированного тела. Арсений, стараясь быть незаметным, оборачивается на Антона и делает вид, что смотрит на свой чемодан, хотя на деле старается заметить, один он такой хилый двадцатисемилетний старик или надежда на молодое поколение тоже не оправдается. (Ему совершенно не важно, что у них разница в два года — Антон выглядит слишком юным!)              Антон же замечает его взгляд и ухмыляется, запыхавшись:              — Да капец, Арс, еле ласты тащу, ты не думай, — звучит обнадёживающе и очень устало.              Воодушевляет ползти дальше.              Доползают они до квартиры с отдышкой, но Арсений победно вставляет ключ в замочную скважину. Замок не поддаётся с первого раза, Антон подлезает под руку и как может толкает дверь плечом, от их общего энтузиазма поскорее принять горизонтальное положение и просто полежать хотя бы, она сжаливается и наконец открывается.       Апартаменты Арсения впечатляют — выбирал их Димка, и он решил тогда не вмешиваться: сам тогда занимался составлением маршрута,так что хватало сложностей. Квартира большая, с балконом (он специально Димку просил), длинным диваном, на который сразу хочется измождённо опуститься после дня в горах (можно и без него). Слева виднеется кухня, смежная с гостиной, а направо уходят две двери — спальни.       Не виднеется, правда, третьей. Димка правда решил, что кто-то из них будет спать на диване? Хорошо, что теперь Арсению не придётся воевать за нормальную кровать, хоть какое-то преимущество в бросивших друзьях.              — Ну что, обследуем квартиру? — Антон выглядит воодушевлённым, даже отдышаться успел и кроссовки стащить с ног, а сумку поставить у стены. Сверкает своими чёрными носками и Арсению уютно на него смотреть. Снова.              — Пошли. Я сам не видел.              Они обходят их временное жилище тщательно, заглядывая в каждый уголок так, будто собираются сюда переезжать как минимум на год. Обходом остаются довольны, даже не возникает споров кто какую спальню займёт, в одной из оказывается второй балкон, Арсений по обоюдному невербальному договору оккупирует её. Антон даже не смотрит на балкон, его больше привлекает странная — единственная в квартире — настольная лампа в другой спальне, он зависает над ней, нажимая на переключатели, а она послушно мигает разными режимами.              — Даже фиолетовый есть, Арс, смотри! — Арсений же смотрит на этого искренне восторженного двухметрового ребёнка-великана и думает, что им поесть на ужин. Вот такой он тривиальный.              — Голоден? — спрашивает вместо поддержания восторга по поводу разноцветных режимов.              Антон оборачивается театрально насупившись, но потом кивает:              — Давай сходим на разведку. Тут должны быть приятные места. Хочется куриной лапши.              — Серьёзно? — Брови ненамеренно поднимаются в скептицизме. — Ты приехал к подножью гор, чтобы есть лапшу? Не какой-нибудь кебаб или шашлык, а супчик?              — Эй, не стыди меня! Как говорится, на вкус цвет – на цвет и вкус. — Антон встаёт в оборонительную позу, но глаза смеются.              — Ладно, пойдём искать твою лапшу, я-то что.              Довольно быстро находится ресторанчик неподалёку от квартиры. Рядом пасутся коровы, тоже трапезничая, а внутри играет не отвлекающая музыка. Арсений любит такую — настраивает на нужный лад, из-за чего все играющие песни он знает и отвлекается на них всё время, что они сидят там.              — Откуда ты знаешь их все? — Антон довольно ест свою куриную лапшу и недоумённо прислушивается. — Я вот в первый раз их слышу.              — Мне просто нравится такая музыка, сама запоминается. Ты вот что слушаешь?              Арсений скромно считает, что предпочтения в музыке говорят о человеке всё. Ну, ладно, почти всё. Поэтому если ему кто-то нравится (совершенно ничего не говорит об Антоне, здесь Арсений видит голый праздный интерес), он довольно скоро интересуется ответом на этот вопрос.              — Почему-то мне кажется, что тебе не понравится. — Антон смешно подозрительно щурится и кивает на свою тарелку: — Как с лапшой.              — Имею к лапше абсолютный ноль претензий.              Лицо Антона не становится менее подозрительным:       — Твоим глазам не хочется верить.              — Мне принять это как оскорбление? — Он пытается сделать грозное лицо, потому что это и правда обидно! Но больше забавно, так что он не сдерживается и прыскает.              — Прими как комплимент. У тебя вообще красивые глаза. — Антон говорит неожиданно серьёзно, и Арсений смущается. Ему частенько делают комплименты, и он может признать, что заслуженно, но никогда это не было так неожиданно. Без капли флирта, скорее, как констатация факта, когда от тебя совершенно ничего не ждут в ответ. Просто говорят, потому что держать в себе незачем.              — Спасибо, Антон. Мне... приятно. — Арсений смотрит ему в глаза и улыбается уголком губ. Надеется, что его смущение не слишком очевидно. — Так что насчёт музыки? Ты не собьёшь меня со следа.              — А ты хорош. Ладно, чего я скрываюсь. — Он немного расправляет плечи, подкрепляя свои слова тем, что выпрямляется на стуле. — Я не фанат классической музыки или такой, — он поднимает руку, обводя помещение лёгким движением, — пусть мне и нравится. Я больше по рэпу, или электронике, если хочется чего поспокойнее.              Антон наклоняет голову, смотря на Арсения и кажется, что он ждёт вердикта, и не самого положительного. Может, будь это кто-то другой, Арсений бы так и сделал.              — Это твои вкусы, и я не собираюсь их осуждать, если ты ждёшь осуждения. Не буду скрывать, что такая музыка мне не близка, но, если хочешь показать мне любимое, я был бы не против расширить кругозор.              Лицо Антона расцветает за несколько секунд, как только слова осознаются мозгом, плечи опускаются, и оборона из позы пропадает.              Неужели его так много раз осуждали?              Остаток ужина они проводят, прислушиваясь к песням, и Арсений периодически рассказывает что-нибудь про певцов, если знает. Антон внимательно слушает, улыбаясь и смотря на него пристально. Забывает про свою любимую лапшу, которая остывает на дне тарелки. Каждое окончание песни они встречаются взглядами, и Арсений наблюдает, как Антон за первые аккорды начавшейся новой песни пытается угадать — вдруг знает её. И видеть радость от узнавания на его лице по-странному приятно. Приятнее, чем рассказывать факты, о которых он осведомлён в достатке.