Попутчики

             Арсений просыпается в девять утра и сам себе удивляется. Глаза открыть легко, но голова отказывается входить в режим бодрствования. На улице и в квартире, к тому же, мертвецки тихо, и поэтому он чувствует себя неуютно: слишком привык к шуму города, который замолкает максимум на час, и то тебе только кажется.       Здесь же Арсений выходит на балкон босиком и сразу же морозит себе ноги — на улице по-утреннему прохладно, воздух чрезвычайно влажный и молчаливый. Хочется вдохнуть поглубже и кажется, что подавишься им как сигаретным дымом — непривычно чистый. Арсений себе не отказывает ни в чём и вдыхает медленно, поджимая пальцы на ногах — стоять до мурашек холодно, но при беглом осмотре балкона становится понятно, как тут остаться подольше и не потерять конечности. Арсений садится в кресло с ногами и снова глядит на открывающийся вид. Димка выбрал отличную квартиру с впечатляющей перспективой: горы, покрытые наклонённым лесом, зелёные и мягкие на вид, с вершинами разной высоты и застрявшими в них утренними облаками.       Арсений начинает ненароком очаровываться. О море особо не вспоминается пока он представляет, как мог бы дотронуться до облака, пусть и знает, что будет мокро и холодно. Холод его никогда не привлекал.              Телефон звонит неожиданно, обрывая установившееся общее молчание, но человек, которого вспоминаешь, всегда норовит отзвониться и дать знак, что услышал.              — Рановато-то ты, Дим, начало десятого. Едешь в наш чудесный офис? — Арсений отвечает на звонок шутливо и рушит запланированный эффект неожиданности. Не удастся Димке его разбудить.              — Вот ты лис, не спишь. Да, еду проект сдавать Паше, а то ты знаешь его, он и по дружбе может яйца на кулак намотать. Решил тебя проведать, ты ж не пишешь ничего. — Голос звучит недовольно и дружелюбно одновременно, как может звучать только у этого человека, поэтому Арсений усмехается на «лиса» и игнорирует скрытое обвинение.              — Удачи с Пашкой! А я отлично доехал без друзей до пункта назначения, если тебя это интересует. Никто меня по дороге не убил, хоть я и был ужасно одинок и вздыхал примерно каждую минуту поездки.              — И что, с тобой в купе не ехал никто? Ты же легко себе знакомства находишь, — Дима звучит скептически настроенным и верить в придуманную легенду отказывается. Обхитрить его даже Арсению редко удавалось, но раскрывать карты (больше душу) и говорить об Антоне, категорически не хочется, он даже не разбирается почему. Просто не говорит.              — Ты слишком преувеличиваешь мои способности к коммуникации. Я всегда был больше мизантропом, чем филантропом.              — Я же не говорил, что ты эти знакомства сохраняешь. — Остро. — И вообще, мне кажется, или ты юлишь, лис?              Дмитрий Позов сохраняет свой пост блюстителя изворотливости.              — Да не юлю я, успокойся. Просто недоговариваю.              — Это тоже самое, Арс. Ладно, расскажешь когда захочешь.— Ещё одна причина, почему Арсений очень любил Димку несмотря на периодический обмен ядом. Их яд никогда не был смертелен. — Я уже у офиса, шли фотки, через пару дней ещё позвоню. И чтобы гулял там!              — Как скажете, мамочка.              — Всё-всё, обнял, — и положил трубку.              Арсений отнимает от уха телефон и держит его в руке, улыбается. Вроде бы и разговор ни о чём, а приятно, что Димка волнуется. Серёжа вон только в телеге писал, да скидывал сплетни из офиса. Дима всегда был чуточку чутче, с Серёжей же было классно забухать или поехать в клуб, пусть и в последнее время Арсений по нарастающей терял к этому интерес.              — Привет? — голос Антона неожиданно вклинивается в тишину и будит Арсения окончательно. Он не звучит чужеродно, наоборот, тонко вписывается во влажный воздух.              Арсений смотрит через плечо, кладя телефон на столик, и улыбается:              — Привет. Почему с вопросом?              — Да я как-то проснулся и понял, что не совсем знаю, как нам теперь вести себя. Не то чтобы случилось что, но я не знал, можно ли мне прийти сюда, к тебе. — Антон не смотрит на него, тоже стоит босиком, и Арсений думает, холодно ли его ступням также.              — Антон, тебе можно всё, о чём ты хочешь меня спросить. Главное не замалчивать свои желания. Я готов говорить с тобой так же, как говорил до этого. — Арсений хочет вернуть ту уверенность и детскую восторженность, которую Антон оставил где-то вчера, поэтому встаёт и медленно, чувствуя холод всей ступнёй, подходит почти вплотную: — Вот сейчас я хочу тебя поцеловать и мне кристально пофиг на все факторы и «но», только если это не твое нежелание.              Арсений почти дышит Антону в шею, договаривая последние слова и голос его внезапно становится тихим и вкрадчивым, он сам удивляется, что может говорить так. Удивляется и ждёт ответа.              Антон делает маленький шажок вперёд, утыкаясь носом ему в макушку и в тон отвечает:              — Тогда я не вижу никаких препятствий для исполнения твоего желания.              Он ведёт кончиками пальцев по кисти Арсения, переходя на предплечье и замирает на плече, накрывая сустав ковшиком своей ладони. У него такая большая ладонь, что даже широкое плечо Арсения помещается идеально.       Арсений замирает и взглядом следит за лицом, которое снова становится спокойным и безболезненно открытым, и он спокойно прикрывает глаза в момент, когда Антоновы губы касаются его, а обе ладони накрывают плечи как в наколенники.       Они целуются медленно, еле двигая губами и обмениваются дыханием, не обращая внимания на возможную несвежесть, компенсацией является тепло соприкосновения и горный воздух вокруг.              В голове возникает мысль, что, возможно, Арсению бы хотелось встретить так не одно утро. Однако в момент, когда Антон скользит своим языком в его рот, какие-либо мысли, кроме «он целуется дьявольски хорошо», растворяются.              Неясный промежуток времени они морозят ноги и обмениваются жаром языков, пока утренний ветерок колюще-прохладно не забирается под рёбра. Антон отрывается первым и, не открывая глаз, прислоняется лбом ко лбу, негромко спрашивает:              — Завтрак?              — Завтрак. А ещё я охренеть как замёрз.              Они выходят с балкона, невысоко подпрыгивая, и наивно думают, что так быстрее согреются. Только на кухне, когда Антон уже открывает холодильник, — он взял негласное шефство над гастрономической стороной их жизни — понимают, что он беспроглядно (на самом деле, очень даже проглядно, стенки видно отлично) пуст.       Приходится быстро одеваться и идти во вчерашний приятный ресторанчик, чтобы червячок внутри не начал есть всё его окружающее, а был успешно заморен. Антон выбирает себе кашу, Арсений решает, что тому нравится любая еда, которая подаётся в тарелке, а сам заказывает кофе и сэндвич с курицей. Антон же пьёт просто воду, на что он поднимает вопросительно брови.              — Ну что, мне опять мерещится, что ты меня осуждать собрался. Я не пью кофе утром — да и вообще — потому что меня штырить дико начинает. Трясёт и голова кружится, давление подскакивает. Не мой напиток, — Антон разводит руками в стороны и пожимает плечами, словно на самом деле оправдывается.              — Да чего ты, я и не думал осуждать, просто интересно стало. Вот уж точно не твой напиток. Ничего, если я буду его пить? — Арсению, уже озвучив вопрос, кажется, что он невероятно глупый и неуместный, но с толку сбивает то, как Антон оправдывается. Не защищается даже, не воспринимает в штыки, а объясняет заранее, как ребёнок, который опасается, как бы родитель не дал затрещину.              — Без проблем. — Он улыбается светло, аж щуриться хочется. И греться.              Они едят, особо не переговариваясь, но соприкасаясь лодыжками под столом. Выходит абсолютно случайно — Антон вытягивает свою длинную ногу, потому что колени почти упираются в поверхность стола, и она оказывается ровно между ног Арсения. Могло бы быть неловко, но Арсений просто сдвигает правую ногу чуть вбок, и так и оставляет. В кафе немного тянет сквозняком, а после балкона так и не удалось до конца согреться, поэтому соприкосновение приятно поставляет через ногу тепло во всё тело и хочется сидеть так как минимум часик.              Арсений случайно вспоминает, что, когда они были с мамой на семейной встрече, на которую тогда ехали в поезде, маленький Арсюша всё время наблюдал за своими двоюродными дядей и тётей. Имён уже не вспомнить, но в памяти осели те разы, как они всей семьёй сидели за длинным столом, а он сам ползал под ним, как часто бывает во время таких застолий. Компаньона для игр у него не было, и приходилось развлекать себя самостоятельно. Поэтому Арсюша следил за ногами взрослых, тягал маму за тапки, потому что только её хорошо знал, а она подыгрывала. И в какой-то момент, отвлёкшись от тапок и решив проползти от начала стола — где сидела мама — до его конца, путь преградили дядя и тётя, которые сидели напротив друг друга, но их ноги соприкасались и образовывали перекрещивающийся треугольник. Под которым, как оказалось, можно было успешно проползти, пусть и с подготовкой. Он тогда почувствовал себя шпионом и решил, что однажды тоже хотел бы с кем-нибудь так сидеть. Иметь один на двоих секрет, делать вид, что занят исключительно едой, а на самом деле поддерживать связь с другим человеком.       Поэтому сейчас, сидя с Антоном в этом ресторанчике, Арсению становится ещё теплее. Он отрезает кусочек от сэндвича, сосредоточенно глядя в тарелку, как будто проводит сложнейшую операцию с тупым скальпелем, а сам трётся ногой о чужую. Чуть поднимает взгляд и видит направленную на себя улыбку, чувствует ответное поглаживание.              Они с Антоном засиживаются почти до двенадцати, позже заказав чайник чая на двоих. Арсений не фанат, но Антону удаётся мастерски выбрать травяное сочетание, которое поражает его вкусовые рецепторы.       После этого Арсений безоговорочно вверяет себя в руки мастера и перестаёт думать, что бы им поесть, попить, попробовать, и где.