Попутчики

             Первый день они проводят, гуляя по окрестностям и наблюдая за течением жизни в деревне. По дорогам — и вообще, где им угодно — вальяжно ходят коровы, молча и поступательно. Вечером, на удивление, они сами возвращаются в коровник, собираясь группками, и следуют выученному маршруту.       Арсений же с Антоном по выученному маршруту возвращаются в квартиру, им удаётся находить десять километров, ноги гудят от усталости и хочется покрутить суставами.              — Может, фильм какой глянем? — Предлагает Антон, как только оба соединяются с мягкой, пружинистой, потрясающей длинной поверхностью дивана.              — Давай. Какой? — Арсений иногда считает себя человеком с наклонностями маньяка, но теперь ему хочется узнать и о кино-предпочтениях Антона, потому что этот пункт тоже является для него важным. Пусть и менее определяющим, чем музыка.              — Да не знаю, если честно. Почему-то мне казалось, что ты захочешь взять бразды правления. А так можем телик включить, выбирать не придётся. — Антон тянется за пультом, перед этим обернувшись и посмотрев, согласен ли Арсений. — Я редко его смотрю, не хочется мозги засорять, но иногда можно поймать хорошие фильмы. На Культуре вот часто старые советские крутят, мне нравится. Всё такое доброе.              Арсений понимает, что, если можно было восхищаться этим ребёнком-великаном сильнее, то после упоминания советских фильмов, хочется обнять его и не отпускать в этот злой и жестокий мир, где люди любят боевики и смотреть на убийства, забыв о чём-то добром.       Поэтому Арсений подползает к нему поближе, закидывает на его ногу свою, сгибает её в колене, и притирается почти вплотную, выдыхая:              — Я «за», включай.              Антон на такое вторжение в личное пространство и ухом не ведёт, напрягается по началу, Арсений чувствует внутренней стороной бедра, но тут же сгребает его ближе, и обхватывает длинными руками. Невозможно было и представить, насколько приятно оказаться в объятиях человека, который больше тебя — всегда именно он был в этой позиции. Сейчас же устраивается в опутавших руках, как птенец в гнезде, которого уже накормили червяками и не съели за день в отсутствие родителей — то есть, очень уютно. Руки, пусть и тонкие, опутывают оберегающе; думается, что в эту секунду никто не способен Арсению навредить.       Хочется дать почувствовать то же Антону, поэтому он выпрастывает левую руку и обхватывает в ответ, поперёк грудной клетки, а ногу оплетает лианой вокруг чужой ноги. Только тогда тёплый комок внутри, катающийся из стороны в сторону, успокаивается.              — Кажется мне, что мы останемся так навсегда, — бормочет Антон то ли довольно, то ли озадаченно. — В смысле, распутать это уже не представляется возможным.              — Вот так проблема. — Арсений усмехается и интересуется лениво: — А тебе так важно выпутаться?              Этот вопрос как будто бы означает больше, чем верхний смысл, который проще всего считать, но рыться в остальных, возможно, даже и не следует пока не то что Антону, но и самому Арсению. Слишком рано ещё, несмотря на эффект попутчика или эффекта их самих.              — Да нет. Просто к сведению, — Антон кладёт подбородок на его макушку, и поэтому пока говорит, Арсений чувствует движение челюсти. Неудобно же, а всё равно не отодвигается, и он может также чувствовать длинные тёплые выдохи, колышущие волосы так по-летнему.              По телевизору смотреть нечего, остаётся только ядовито обмениваться шутками по поводу программ, подспудно вызывающих отвращение вперемешку с ужасом, если вдаёшься в подробности, и они пытаются перешутить друг друга, лишь бы не вслушиваться. После пары десятков каналов, как долгожданный родник, попадается Культура. Им везёт настолько, что фильм — советский, как и говорил Антон — только начался.       Арсений слабо разбирается в кино той эпохи и часто ему бывает стыдно, что он досконально может знать индустрию современности или времени его детства, но не может угадать всех именитых актёров советской школы или сказать, что смотрел «Ивана Васильевича» с десяток раз. Не смотрел, и многие наверняка плюнули бы и растёрли всё это кино тот же десяток раз, но в нём с годами только крепнет желание разобраться и рассмотреть.       Ни от каких других фильмов он не чувствует тот прилив нежности и чуткости. Ему кажется, что поэтому их смотрит и Антон. Ты чувствуешь себя лучше после просмотра. Чувствуешь мир, как какое-то светлое добрейшее место, где тебе рады и дают возможность. Даже если это простая иллюзия, не для того ли нужно искусство? Арсений не знает точного ответа, но смотрит найденный фильм все полтора часа не отрываясь. Только периодически поворачивает голову на плече Антона и смотрит на него снизу вверх, на сосредоточенное, неожиданно не детское выражение лица. Вроде бы Арсений уже решил для себя, что детскость не равна инфантильности, но находить подтверждение снова и снова — в новинку.       И чувство это приятное.              Фильм заканчивается резко, кажется, что, как минимум, пару сцен потерялись и плёнка не целиковая. Они с Антоном переглядываются, оба недоуменные и вырванные из созданного мира в привычный. Лежат какое-то время, так и не расплетаясь; Антон же сказал, что навсегда, вот Арсений и не спешит. Он бы и уснуть мог спокойно, только диван неудобный для длительного лежания. Снова вспоминается Димка и то, что кого-то из них могла постигнуть участь спать на этом с виду мягком гиганте. Серёжа бы в мгновение ока отвоевал себе спальное место. Ему всегда удаётся провернуть маневр быстро и безболезненно, лёжа растёкшейся звездой на всей поверхности кровати.              Антон подозрительно тихо лежит, не шевелясь, только грудная клетка поднимается размеренно вместе с рукой Арсения. Он поднимает голову вверх немного, — двигаться резко нет никакого желания и возможности — видит, что подозрительность проснулась не зря, так как кое-кто уснул.       Арсений приподнимается на локте, аккуратно и медленно убрав руку, и уже хочет начать выпутываться из клубка их конечностей, или хотя бы разрабатывать план по постепенному освобождению без стремительного пробуждения, — как цепляется взглядом за лицо Антона. Оно как будто бы точно такое же, что и обычно при бодрствовании, но что-то заставляет замереть и вглядеться. Антон не пропитан безмятежностью, черты и мимические морщинки не разглажены, он не похож на неземное существо — наоборот, лицо содержит в себе приличный процент напряжения и тревоги: ноздри раздуваются широко при каждом вдохе, словно нужно уловить запах опасности заблаговременно; брови еле заметно, но сведены к переносице, из-за чего чёрточка между ними как глубокая лунка, в которую уже можно класть семена и заливать водой, чтобы лучше росло; Арсению хочется дотронуться невесомо, а потом ощутимо разгладить её, так, чтобы никогда больше не появлялась. Глаза бегают под веками из стороны в сторону, и он удивляется, что, уснув так недавно, Антону уже снится сон, а лицевые мышцы, наоборот, не расслаблены. Губы немного поджаты, а челюсти плотно сомкнуты. И, наверное, при пробуждении скованность мышц ему обеспечена.              Арсений наблюдает за этим крайне живым и подвижным лицом какое-то время и приходит к тому, что сон — не самое безопасное для Антона состояние. Он раздумывает между тем, чтобы вылезти из объятий и оставить спать или же разбудить. Смотреть на проступающую сквозь каждую чёрточку тревогу становится некомфортно, и помимо лицевых мышц начинают напрягаться мышцы рук, подключается и шея. Поэтому Арсений кладёт голову обратно на чужое плечо и утыкается носом в основание шеи, дыша тепло и размеренно, делясь своим дыханием как основой для будущего спокойствия. Выверяет пару минут, отсчитывая про себя «раз, и», только после этого вытягивается и касается раскрытыми губами шеи, снова и снова. За шумом телевизора, громкость которого они убавили сразу же, как поняли, что фильм-таки закончился, еле слышно соприкосновение губ и кожи, но Антон постепенно начинает просыпаться. Арсений понимает это по разово сжавшей его бок руке и повороту головы.              — Антош, — он добавляет голос, на грани слышимости, самый мягкий тон из всех, что он имеет в своём арсенале. Ласковое обращение же самовольно проникает в речь, и Арсений надеется, что это не помогло перешагнуть незримую и не озвученную грань, а лучше бы Антон вообще не понял, что именно он сказал.              Антон ворочается, сдвигается и немного вздрагивает всем телом, окончательно просыпаясь и осоловело открывая глаза.              — Я... уснул, что ли? — В голосе недоумения и сна столько, что можно смело отправлять первое потенциальным слушателям невероятных фактов, а второе страдающим от бессонницы. Лучший эффект обеспечен.              — Ага, поэтому, давай-ка мы спать пойдём. Не могу тебя оставить тут лежать, как ты меня тогда в купе. Слишком опасаюсь за сохранность твоего позвоночника. — Арсений говорит шутливо, но на самом деле незаметно — надеется, что незаметно — всматривается в лицо и ищет там теплившееся пару минут назад напряжение. Сейчас нет и намёка.              — Благодарю за заботу, диван с подвохом, тут базара ноль, ой, — Антон зевает широко на конце предложения и рот рукой не прикрывает, потому что в таком случае ему бы пришлось сначала или прижать к своей груди Арсения, или самому наклониться вплотную.              И только этот человек, думает Арсений мимоходом, может в одной реплике совместить«благодарю», и «базара ноль». Интенсивность восхищения растёт пропорционально желанию Антона уснуть обратно здесь и сейчас.                     ***              Следующий день они проводят, исследуя окрестности и решая, когда будут подниматься на подъёмнике на одну из возвышенностей. Нужно выгадывать погоду и количество сил, пусть им и не придётся брать палки для хайкинга и взбираться на гору самостоятельно. Они, как самые настоящие туристы, сядут на одно общее сидение, опустят небольшую перекладину, которая их будет держать — как окажется впоследствии, Арсений очень испугается высоты и того, насколько эта перекладина ненадёжная, а Антон будет посмеиваться, но держать за руку — и будут глазеть на все красоты вокруг. Арсений только не станет смотреть вниз, на поваленные деревья, горно-равнинные цветы и прочее, потому что не хочет оказаться среди вышеперечисленного.              На верху много людей, бегают дети и срывают цветы, собирая в маленькие букетики и оставляя их лежать на земле — то ли маме подарок не понравился, то ли надоело собирать, и поэтому те остаются лежать на камнях, встречая своё увядание раньше положенного.       Арсений замечает, что Антон каждый раз внимательно-грустно смотрит на лежащие тут и там незаконченные мини-букеты, некоторые из которых даже обвязаны ленточкой травы.       Антон же их аккуратно обходит, а потом оборачивается и сморит так, будто хочет их все поднять, перебрать как флорист и собрать большой букет вянущих, брошенных цветов, чтобы они снова стали кому-то нужны. Мерещится ли это Арсению из-за собственного восприятия или нет, но после нескольких таких остановок, он интересуется:              — Жалко?              Антон вздрагивает, не понимая вопроса, но замечает направленный взгляд, и пожимает плечами не обязывающе:              — Ага. Я как раз из тех людей, которые не понимают смысл букетов. Дарить мёртвые цветы, чтобы наблюдать за тем, как они медленно умирают в воде, удобрять их, тем самым только откладывая момент выброса. — В такой интерпретации Арсению, как любителю букетов, становится грустно и неловко за эту любовь. Как бывает, когда человек рассказывает, какие черты характера в других не любит и ты понимаешь, что эти самые черты есть в тебе. — И ладно уж дарить цветы и потом смотреть на них, — продолжает Антон, всё также уставившись в землю и почти трогая кроссовком жёлтый бутон, — но рвать их и оставлять вот так — слишком для меня. Ты хотел их использовать, но решил бросить на пол пути, не дав им порадовать и не дав спокойно расти дальше.              Антон поднимает взгляд на Арсения, и выглядит как-то очень отрешённо, но потом фокусируется на его лице и говорит смущённо:              — Слишком гружу, да? Ты извини, Арс.              — Нет-нет, стой, даже не начинай оправдываться, как ты любишь это делать, — Арсений решает озвучить то, что заметил и посмотреть, какой будет реакция. — Я, на самом деле, люблю букеты, и, если срываю цветы, обязательно срываю их для чего-то, но дети ведь об этом обычно не думают. — Он разводит руками, как это любит делать Антон, показывая, мол, ничего не поделаешь. — Но я понял, что тебе дарить цветы или искусственные, или в горшках, — улыбается, надеясь приободрить таким образом.              — Ты строишь далеко идущие планы, я польщён.              — Ты заразился от меня высокопарными словами? — внутри разливается что-то тёплое от того, насколько похоже на него было сказано.              — Возможно, мой язык присвоил себе парочку слов, пока вылизывал твой, — Антон неожиданно ловко переходит на флирт и сразу становится заметно, как хмурость и растроенность уходят, оставаясь в лежащих у их ног цветах.              — Обычно такие вещи передаются половым путём. — Арсению неловко от своих же слов, хотя, казалось бы, не в первый раз заигрывает. Но проигнорировать настрой в любом случае выше его сил.              — Это мы можем проверить позже.              К удивлению Арсения, а возможно даже их обоих, Антон не добавляет вопросительной интонации, а просто утверждает, будто бы между ними уже всё решено, точнее, даже решать не надо. В голове такой настрой отзывается приятными пузырьками, которые неминуемо захотят опуститься ниже по телу. Но это они тоже проверят позже.              ***       

Wild Beasts — Eat your heart Adonis

             Тем же вечером они возвращаются в квартиру, намотав по шагомеру десять километров и с непривычки обоим тяжело. Хочется принять горячую ванну, опуститься в воду на грани кипятка, чтобы кожа покрылась мурашками, а гудящие мышцы и связки расслабились, растекаясь под температурой, но у них с Антоном в свободном доступе только душ, так что остаётся довольствоваться средним напором и полугорячими струями с перепадом в холодные.       Как только они переступают порог, измотанные и на удивление пыльные, Арсений заявляет:              — Я первый в душ! — Пререкания не принимаются, и он надеется, что всё слышно по голосу.              — Я даже не буду тебе сопротивляться, Арс. Иди, мой свои косточки, старших вперёд, — Арсений уже улыбается лёгкой победе, когда до него долетает последняя шпилька.              Он оборачивается у самой двери в ванную и щурится угрожающе (надеется):       — Ещё одна шутка про мой возраст, и вы, Антон Андреич, пожалеете...              — Мне нравится эта загадка в твоём голосе, я могу сказать, что жду наказания? — Антон ухмыляется устало, но снова игриво.              Арсений думает, что они движутся сейчас к чему-то, что можно будет расценить как интимное. За последнее время, не считая того поцелуя на перроне и на балконе, между ними не возникало того уровня напряжения, которое можно было бы стремительно направить в горизонтальное русло, да даже в любое русло, кроме нежности узнавания. Каждый раз они заканчивали в тёплом коконе уюта и сна, и обоих это устраивало.              — Можете.              Сейчас же, когда за ним закрывается дверь, и он щёлкает замком, в мозгу также перещёлкивает желанием близости. Не просто соприкасаться голенями под столом за обедом, не стискивать руку, когда страшно в следующую секунду упасть, не целоваться от переполняющих эмоций ночи, но больше.              Ближе, теснее.              Арсений никогда за свою жизнь и несколько партнёров, не прощупывал это желание осознанно. Всегда главную роль играл момент, резкое возникновение импульса, который толкает тебя, твой мозг, и, в первую очередь, твоё тело — к действию.       Сейчас же, вставая под тёплые, гладящие его тело струи, Арсений закрывает глаза и представляет, что дверь не закрывал, а оставил приоткрытой, и вот он сейчас выгибается под набирающей температуру водой, и выгибается так, чтобы Антону нравилось смотреть. Чтобы не оставалось «но», из-за которых можно было бы сомневаться. И фантазия в голове обрастает такими яркими и живыми красками, что кажется: он откроет глаза, обернётся, и сразу же упадёт в чужие объятия. Внутреннее представление не хочется рушить, поэтому Арсений крепче жмурится, наощупь находя гель для душа и ведёт пеной рисунок касаний, представляя на месте своих рук те, что сейчас заваривают себе чай или снимают пыльную одежду за стенкой.       Он массирует уставшие мышцы, — где достаёт — а струи продолжают мягко бить по коже, напор и правда слабоват. Опускаясь к низу живота и прикасаясь к груди, Арсений чувствует, что возбуждается, а тепло окутывает не только паром, но и разворачивается внутри, пузырится и колется одновременно.       Прикасаться к себе не хочется, хочется дразнить — себя или неловкого мужчину за стенкой — не совсем ясно, но Арсений не настолько сошёл с ума, чтобы и здесь вдаваться в рефлексию.              Нехотя открывает глаза и образы окончательно рассеиваются, оставляя после себя стойкое побуждение к неспешным действиям. Поэтому Арсений выключает воду, вскользь касается полунапряжённого члена и тащит с батареи полотенце, вытираясь насухо перед тем, как ступить на полотенце на полу. Ему никогда не нравилось вставать мокрыми ногами и разливать воду по всей комнате. Арсений уже заметил, что в этом они с Антоном не похожи, но ему совершенно насрать. Сейчас и, наверное, вообще. Всё-таки это мелочь, которую можно не замечать, просто первым отвоёвывая себе душ.       Поворачивая замок, он ненадолго замирает, прокручивает в голове варианты развития событий, которые, скорее, соответствуют неправдоподобному порно, чем реальности, и хихикает себе под нос. На нём белый халат, который, на удивление, предоставляют хозяева апартаментов, как будто они в отеле. Правда, есть недочёт — халат всего один.              — Уже придумал наказание? — почему-то Арсений представлял, что вот сейчас он выйдет из ванной, весь такой распалённый и внутри, и снаружи, а предстанет перед ним только вид уснувшего от измотанности Антона. Однако Антон сидит на диване, откинувшись на спинку и улыбается, игриво, но крайне трогательно. Видя такую улыбку, его хочется потрогать, а желательно эту улыбку сцеловать.              — Узнаешь после душа, — Арсений старается строить загадочную мину, затягивая пояс халата потуже. Оголиться в данную секунду можно было бы в том же топорном порно, но они, к счастью, не в нём.              — А ты лис, — Антон неожиданно угадывает его прозвище, вставая с дивана, и двигается навстречу к нему. Он же так и стоит у двери, преграждая путь намеренно или потому что залюбовался на улыбку.              — Мне говорили.              — Хитрый лис, точно... — подходит вплотную, заглядывая в глаза и поднимая за подбородок указательным и большим пальцами, большим поглаживая по скуле. — Ещё и халат, небось, единственный себе захапал, — бормочет совсем рядом у лица, так, что слова чувствуются на губах.              Антон начинает всё тоньше его угадывать.              — Я могу отдать его тебе. — Арсений решает вступить в их негласно начатую игру более активным игроком, переходя в нападающие. Он не силён в футболе, но уже успевает узнать, что Антон эту странную, по его мнению, игру обожает. Хотя, честно говоря, Арсений все игры находит странными. Кроме шахмат и городков.              — Тогда тебе придётся зайти со мной в ванную, Арс. Как-то не похоже на наказание, — Антон всё ещё в сантиметре от его губ и дышит учащённо, вглядываясь в губы так, будто там то исчезает, то появляется тайная надпись и он хочет разобрать буквы.              Арсений сам уже скоро начнёт немножко задыхаться, хотя влажный нагретый воздух остался за спиной. Облизывает губы.              — Может, это наказание для меня, а не для тебя, — кажется, он начинает нести чушь, но антонова близость коротит соединения в мозгу и становится очень хорошо.              Не хватает только отсутствия разговоров по одной конкретной причине.              — Если ты не напрашиваешься на поцелуй и на то, чтобы остаться со мной раздетым, сразу скажи.              — Я молчу, — Арсений выдыхает тихо, а Антон моментально ловит этот выдох своим ртом, целуя бережно, но хаотично, то поглаживая языком, то покусывая губы.              Именно этого он ждал всё бесконечное время, которое потеряло всякую конкретику.              Они целуются на пороге ванной, не двигаясь почти, Антон только аккуратно толкает назад, прижимая к косяку двери, и притирается всем телом. Арсений даже не заметил, что тот в одной футболке и лёгких брюках.              — Кажется, ты собирался в душ, — Арсений улыбается и говорит еле слышно прямо в губы, не желая отдаляться даже на пару сантиметров.              — Кажется, ты собирался отдать мне халат, — вторит Антон, сразу же оттягивая его нижнюю губу.              — Я готов.              Звучит с налётом серьёзности, который оба считывают, и Антон берётся за пояс халата. Смотрит в глаза, проверяя реакцию, и Арсений по внимательным, пусть и немного поплывшим глазам замечает, что тот остановится, дай только малейший знак. Отверни Арсений лицо или закройся иначе, Антон тут же отступит, и это возбуждает как ничто другое.       Пояс халата постепенно развязывается с помощью длинных, чётко двигающихся пальцев, которые теребят узел, касаются махровой ткани и немного забираются в складки халата, теряясь там.              Губ снова касаются вопросительно, будто интересуются, можно ли переходить линию, нарисованную на песке, хотя её и так скоро смыло бы волной. Арсений отвечает на поцелуй, давая ответ и на вопрос, и рассеивая возможные опасения. Линия была смыта не морской пеной, но пеной с запахом лемонграсса точно.       Полы халата окончательно распахиваются и распаренной кожи касается прохладный воздух комнаты, живот и грудная клетка моментально покрываются мурашками, но не успевает Арсений поёжиться, как Антон придвигается ещё теснее, проникая ближе личного пространства и скользя горячими — как будто, пока он был в душе, держал их на батарее — ладонями по коже. Касается сосков мимолётно, останавливаясь на плечах и снова ловит их в наколенники ладоней. Арсению это доставляет страннейшее удовольствие, кажется, если бы пришлось выбирать между стимуляцией тех же сосков или касаний к внутренней стороне бёдер, он выбрал бы плечи. Это ощущение хрупкости, которое он никогда в жизни не чувствовал; хрупкости и ценности, будто бы Антон своими ладонями защищает и оберегает его, закрывает от порезов, готовящихся быть нанесенными миром.              Антон замечает его прикрытые глаза и закушенную нижнюю губу, на что поглаживает плечи, обводя все суставы и выпирающие косточки большим пальцем, а затем сжимает чуть крепче, на что Арсений еле сдерживает стон.              Всё-таки какой-то придушенный звук проникает между ними, на что Антон склоняет голову ближе к нему и шепчет на ухо:              — Я бы не хотел потерять нашу искренность здесь, продолжай говорить со мной честно и сейчас, — Антон бодает его носом в висок и целует во влажные волосы, добавляя: — Пожалуйста.              Арсений кивает еле заметно, но переводит тему (насколько он может её перевести, учитывая расхлябанное состояние как и его самого, так и халата):              — Ты же пыльный весь.              И целует в щёку, куда попадает.              — Мне помешали привести себя в порядок, знаешь. — Арсений не видит, но слышит эту снисходительную довольную ухмылку.              — Знаю.              Арсений включается в окружающий мир очередным щелчком, осознавая, что руки какое-то время блуждают по антонову телу, а пальцы планомерно хватаются за попадающиеся на пути пуговицы. Губы же хватаются за чужие губы и теперь создаётся впечатление, что каждая его часть в эту секунду вцепляется в Антона покрепче. Остаётся только повиснуть на нём как коала и хныкать, чтобы он отнёс его в постель.              — Арс, если ты сейчас не остановишься, то мы ляжем прямо здесь, — Антон дышит часто-часто и говорит прерывисто, а сам прижимается всей нижней половиной тела вплотную так, что Арсений уже не соображает, кто из них горячее и напряжённее. Только кожа от соприкосновения с тканью подаёт смешанные сигналы. — Давай я-таки приму душ, даже без халата и, если ты захочешь, вернусь к тебе.              Это решение даётся тяжело, Арсений чувствует по ласкающим его кожу пальцам, которые цепляются за него так же, как он сам за Антона. Но, наверное, эта передышка честна по отношению к ним обоим и перещёлкиванию в голове.              — Если ты думаешь, что спустя пятнадцать минут я закроюсь в спальне и сделаю вид, что ничего не было — ты конкретно так ошибаешься, — Арсений старается звучать воинственно, чтобы не начать прилепляться к Антону коалой.              — Кажется, кто-то тоже заразился чужим лексиконом. Я никуда не денусь, лис, никуда, — Антон смотрит в глаза своими лучистыми, сосредоточенный и снова серьёзный, и касается внимательно рёбер, каждым прикосновением оставляя ощущение, что он правда здесь и момент не лопнет как мыльный пузырь, как только за ним закроется дверь.              Арсений киваети не знает, как вести себя: то ли запахнуть халат обратно как ни в чём не бывало, то ли — по возможности — гордо прошествовать в спальню, светя голым торсом и вставшим членом. Становится до жути неловко даже не из-за собственного шаткого положения, а из-за непонимания, какой вариант выглядел бы наименее странно для Антона. Помимо всего, странно то, что мнение человека, который пару минут назад вылизывал его рот и готов был разложить его прямо на полу, волнует именно в свете благопристойности.       Антон своим невероятным чутьём — может, паучьим, учитывая, как он может оплетать — разрешает нарастающий внутренний конфликт двумя движениями руки: аккуратно завязывает пояс, запахнув полы халата, при этом не смотрит вниз и не привлекает внимания к неравности их положений в одежде. Завязав красивый нелепый бантик, он проводит ладонями выше, до ключиц, и неожиданно целует в нос. Непринуждённо огибает Арсения совсем рядом, не по дуге, и скрывается за дверью. В установившейся тишине слышно отсутствие щелчка замка.              Арсений отмирает от неясного гипноза, который, похоже, вызывается поцелуем в нос, и идёт-таки в свою спальню, перед этим выключает везде свет, кроме коридора, который теперь ведёт к его комнате как огни на взлётно-посадочной полосе. Даже сквозь пар из ванной Антон сможет их заметить.       Он садится на кровать, оставляет дверь открытой специально и не знает, как он себя чувствует. Внутри смешиваются и наслаиваются эмоции и ощущения, как ингредиенты коктейля разной температуры. Внизу, тяжёлым оседает смущение и тревожность нового — Арсению неловко открываться, боязно терять браваду как буфер между им самим и теми откровенными вещами, что он рассказывал Антону. Чуть выше и чуть теплее — возникшее между ними доверие и взаимопонимание, осознание, что у каждого из них достаточно хлама в башке и в прошлом, никто не является отдельной мусорной свалкой, оба — два контейнера со своими личными вещами, от которых пора избавиться. Наверное, Арсению легчает именно от осознания схожести их внутреннего устройства, которое они выхватили друг в друге, сидя в купе. И самое верхнее, но также и самое лёгкое, самое горячее — желание. Антона всё ещё хотелось до сжимающих покрывало рук, тумблер не переключился при схождении с глаз пелены, не переключился он и в момент обоюдного отступления. Арсений из всего этого коктейля из букв и чувств понимает одно: сейчас он откинется на кровать, разляжется звездой, как Серёжа при завоевании спального места, и немножко подождёт. Свой выбор он определил, но играть в одного не выйдет, да и осточертело ощущение обособленности от всех и вся.              Через пару минут — может, десятков, Арсений в это время тупо пялится в потолок и по-уютному считает на нём трещинки, лишь бы не думать о том, как тот может на него обвалиться — открывается дверь и кажется, что он даже здесь чувствует оседающий на зеркале конденсат и тёплую влажность душевой кабины. Антон идёт бесшумно, а Арсений не пытается привстать и увидеть его шаги. Продолжает лежать и спокойно — внутри нетерпеливо, почти хныкая — ожидать любого исхода событий.              — Не спишь, — звучит около порога, даже не вопрос, скорее, констатация, где по голосу нельзя определить рад человек или разочарован. — Я рад, что нет. — Антон точно слышит его мысли; по крайней мере, время от времени.              Арсений снова никак не реагирует, не двигается телом, только моргает. Антон расценивает молчание верно и проходит в комнату, закрывая за собой дверь, будто в квартире ещё кто-то есть, и он не хочет, чтобы их подслушивали или мешали. В тот же момент перед взглядом Арсения оказывается уже не плохо отштукатуренный потолок, а влажное лицо с зеленющими глубокими глазами, хоть ступай в эту рощу и падай случайно в бездну под ней. С лица стекают капли, холодные и мокрые — с носа на нос.              — Поцелуй получается, — неожиданно для обоих говорит Арсений, еле слышно и почти не открывая рот.              — Вот так — получается, — Антон усмехается смущённо и торжествующе одновременно, создавая на своём лице донельзя нежную, ликующую эмоцию, и целует в губы, не размениваясь. Словно и не было этих двадцати минут передышки и раздумий. — А ещё я теперь не то что не пыльный, могу скрипеть от чистоты. — Антон прерывает поцелуй и говорит прерывисто, потом хихикает внутрь себя, бормочет: — Не представляю, нафига тебе знать это.              — На будущее.              Арсений смотрит снова уверенно и хитро, все сомнения насчёт себя, Антона, их обоих — улетают в трубу с тихим звуком, чтобы не привлекать к себе внимания.              Комната в целом приобретает оттенок уверенности в воздухе, Арсений приподнимается на кровати и целует Антона в уголок губ, потом в губной желобок и на таком мизерном расстоянии ему удаётся заметить пятнышко на чужом носу. Совсем не похоже на родинку, скорее, на капельку шоколадного соуса, еле заметную и почти сливающуюся с кожей удивительным образом — Антон довольно бледный. Её непременно тоже хочется поцеловать, а лучше укусить, в чём Арсений себе не отказывает.              — Ай, ну ты чего! — Антон вскрикивает удивлённо, встряхивает головой, из-за чего влажные после душа волосы спадают на лоб и почти закрывают глаза. — Окончательно в лиса превратился, Арс?              Говорит шутливо и смотрит на Арсения вдумчиво, как тогда в поезде, только теперь нависает сверху тонкой скалой и гладит своей великанской ладонью по лицу, разглаживает морщинки у глаз, которые Арсений старательно у себя не замечает, касается края брови, кончиком указательного скатывается в обрисованную линию скулы. Гладит так бережно, что остаётся только зажмуриться и вслушиваться в каждое прикосновения, пытаясь разгадать, о чём они говорят и говорят ли вообще.              — Я буду очень приторно звучать, если скажу, что в данный момент хочу тебя съесть? — Арсений решается открыть один глаз и ответить на заданный вопрос, сохраняя шутливо-серьёзный настрой.              — Немного есть, но продолжай, мне нравится. — Антон кивает предельно сосредоточенно и добавляет: — Тем более, мы же договаривались — каждую мысль без стеснения.              После чего он чуть сдвигается, — руки затекли — и Арсений только поэтому замечает, что на Антоне из ткани только одно полотенце. На бёдрах.              Коктейль с несколькими слоями стремительно прекращается в сплошное лёгкое и горячее желание.              — Раз уж мы откровенны, — Арсений откидывается на покрывало и чувствует, как его чуть отросшие волосы разметались вокруг, — то тогда я откровенно и скажу: мы долго будем мусолиться? — и поднимает брови, за прямолинейностью скрывая опасения, что Антон изначально не собирался заходить с ним далеко. Хотя, если думать логически и посмотреть на еле держащееся белое полотенце и его завязанный чужими руками бантик на халате...              — Арс, — он смеётся неожиданно громко и утыкается ему в сгиб шеи, становится щекотно и хочется прижать шею к плечу, — «мусолиться» — ну ты и выбрал слово. Давай не мусолиться, да. — И смотрит в очередной раз в глаза, улыбается, светится и целует аккуратно, проскальзывая языком в рот, касается нёба, и Арсений ему отвечает. Они углубляют поцелуй до того момента, когда не остаётся пространства для манёвра и воздуха, а Антон обнимает ладонями его рёбра, прижимает к себе, приподнимая, и забирается руками за спину, комкая в руках ткань халата.              Арсений уже закидывает на него ногу, обхватывая бедро, халат задирается и немного сковывает движения, что раздражает:              — Сними ты уже с меня эту чёртову штуку, — шипит, и оплетает чужую шею, правда почти превращаясь в коалу.              — Тсс, не так шустро, Арс, — Антон улыбается довольно, так, будто заполучил себе персональный бесплатный автомобиль, на котором теперь может ездить на любой подъём и не задыхаться по дороге. Арсений только надеется, что в их случае задыхаться он будет, а лучше они оба.              Антон сжимает его бедро, минуя махровую ткань и поглаживая, сминает кожу, другой же рукой развязывает собственноручно сделанный бантик и разводит полы в сторону, обнажая живот. Арсений откидывает голову, обнажая шею и опускает руки, перед этим запутавшись в, на удивление, мягчайших волосах. Даже так он чувствует на себе чужой взгляд и наслаждается тем, что так раскрыт перед ним. Конечно, не так, если бы Антон делал ему римминг, но он давно уже понял, какая близость называется интимной. Это не сидеть на чьём-то лице или дать себя вылизать от ногтя большого пальца ноги до носа; интимность заключается в неловком выпутывании из рукавов осточертевшего халата, поцелуев между бровями и случайному царапанию чужого бедра; в снятии с других бёдер по-настоящему влажного от воды полотенца и невозможность нормально отбросить его в сторону с первого раза; это тихий смех и пересчитывание родинок на животе, пока изучаешь открывшееся тебе тело.       Поэтому, когда Арсений продолжает лежать, обхватив Антона ногами, а тот мягко двигается, потираясь своим членом о его, он совершенно не думает о том, достаточно ли горячо выглядит, как звучат его поскуливания в губы со стороны и не нужно ли им было сначала купить смазки. Плевать. Он гладит чужие плечи, целует припухшие губы и зарывается пальцами в волосы, чувствуя себя желанным с каждым новым движением бёдер, с каждым прерывистым выдохом и еле слышным «АрсАрсАрсАрс», и вторит в ответ протяжным «Антооон», когда перед глазами темнеет на пару секунд и выгибает над кроватью.