Попутчики

             Арсений просыпается немного дезориентированным, как и каждый раз здесь. Правда, сначала он не понимает, где это «здесь». Закрыв веками расфокусированный взгляд, сосредотачивается на осязании и своём месте в пространстве: он лежит на кровати, матрас мягкий, поэтому лопатки утопают в нём; он лежит на спине, и ему тепло, даже почти жарко; всё компенсирует прохлада комнаты, сбоку тянет сквозняк — из приоткрытого балкона; основным же ощущением остаётся тепло тела, лежащего сверху, и затекающая рука. И ноющие мышцы.              Арсений чувствует и чужую руку, обхватывающую его поперёк груди, чувствует голову на одной подушке с его, и слышит тихое дыхание — точно не его собственное. Заземлившись таким образом, он приоткрывает глаза и видит сбоку от себя Антона — одновременно ожидаемо и неожиданно. Антон лежит тихо. Оказывается, он ещё и ногу на него закинул во сне, хотя это почти не ощущается. Волосы спутались в пшеничное гнездо и теперь вьются. Выглядят такими пушистыми, что распутывать совсем не хочется, только зарыться поглубже, как он делал это вчера. Глаза под веками не бегают, Антон лежит совершенно спокойно, не похоже на ту глубоко зарытую в чертах тревожность в поезде и тем вечером на диване. Он не становится ангелом и не расслабляется до вида ребёнка, просто на него хочется смотреть. Наблюдать, как двигаются крылья носа, слабо раздуваясь, как ровно и спокойно лежат брови на своей дуге, а не скачут вверх-вниз, изгибаясь филигранным образом, как бывает обычно. Губы же расслаблены и чуть приоткрыты, даже никаких ниточек слюны. Арсений знает за собой такой грешок.              Он пытается аккуратно вытащить руку из-под шеи Антона, на что тот начинает двигать ногами, запутываясь в одеяле окончательно и всё-таки просыпается.              — Утро? — приоткрывает один глаз, и хрипит спросонья.              — Утро, — Арсений улыбается и двигается в поле зрения глаза, чтобы полусонному существу рядом с ним было удобнее. Не удерживается, и целует в нос.              Антон на это издаёт смешной непередаваемый полукряхтящий звук, и открывает оба глаза. Поворачивается ровно на спину и смотрит в потолок. Может быть, лениво считает трещинки, как Арсений вчера. Арсений же понимает, что ему до дрожи нравятся эти растрёпанные волосы — они сухие на кончиках и поднимаются вверх отдельными прядями. Получается ёж.              — Ты разглядываешь меня? — Антон щурится и поворачивает к нему голову. На ежа становится похож ещё больше.              — Ага. — улыбается. — Ты сейчас один в один ёж с растрёпанными иголочками.              Даже не неловко за сравнения с животными. Ни капельки. Антону, похоже, тоже. Он смеётся.              — Вот тебе и парочка: лис и ёж. Надеюсь, ты не съешь меня однажды.              — Если только обхитрю, но постараюсь и этого не делать. Чур ты не будешь колоться, — Арсению забавно поддерживать такой исключительно утренний разговор, болтать глупости, которые могут быть чем-то важным внутри, но не обязывающим сейчас.              — Ты меня видел? У меня если и есть иголки, то они мягкие на кончиках. — Антон снова поворачивается набок, лицом к Арсению, и приглаживает торчащие волосы. Безуспешно. Выглядит крайне возмущённым.              — Твоя взяла. Ты очень мягкий ёж, который правда использует иголки для яблок и листьев, пьёт молоко и не ест кровожадно мясо.              — Да. Я сказочный ёж.              Они лежат так, запутавшись в одеяле и сплетаясь под ним ногами, и говорят обо всём. Неясно, запоминается ли что-то с утра, но вставать категорически не хочется, да и зачем, если они могут позволить себе спрятаться под одеялом и целоваться в тёплой темноте, хихикая с собственной детскости.       Арсений в очередной раз удивляется, как ему легко лежать вот так. Понятное дело, лежать вообще обычно легко, это не блины в зале на штанге поднимать, вставая в нужную стойку, но ему и внутри легко. Он так привык, что тяжесть хотя бы одного пятикилограммового блина неизменно лежит в уголке где-то за сердцем. Сейчас Арсений может позволить себе улыбаться и не чувствовать дрожание мышц на щеках, только небольшую боль от того, что не прекращает улыбаться.       Антон же смотрит на него своими проснувшимися глазами и видно, что ему тоже легко. Арсению неизвестно, каково ему было до этого — надеется, пока неизвестно, но он читает в его теле взаимность в данную конкретную секунду. Большего и не надо.              Антон поворачивается к нему и вылезает из-под одеяла наполовину, ещё более встрёпанный, и интересуется невзначай, ковыряя пальцем пододеяльник и смущается (Арсений не понимает, почему, но смирно ждёт):              — Ты как-то пробросил, что не прочь послушать музыку, которую я обычно слушаю. Я решил ловить тебя на слове, и вот, спрашиваю.              Арсений умиляется и ужасается этому смущению поочерёдно.              — Эй, — он поворачивает лицо Антона за подбородок к себе, бережно и осторожно, потому что теперь может, и говорит вкрадчиво, вглядывается в смущённые, готовящиеся принять нападение глаза, — я, как и раньше, хочу слушать тебя. И, кажется, до конца понимаю, что тебе в это поверить сложно. Но, Антон, честное слово, я не нападу на тебя. Не имею никакого права, возможности и сил. Было бы классно, если бы ты мне поверил, — добавляет в конце тихо, с надеждой, потому что до дрожи хочется, чтобы этот человек, который становится для него и великаном, и маленьким ёжиком, и желанным мужчиной, получал за доверие к миру нечто хорошее, а не только отвержение из раза в раз.              Антон смотрит на него во все глаза, полностью положив на его ладонь подбородок, и этот жест ощущается тяжёлой доверчивостью. Арсений гладит кончиками пальцев шею, достаёт мизинцем и безымянным до кадыка и обводит по контуру. Кадык дёргается, и он чувствует это движение лучше, чем когда сглатывает слюну сам.              — Я тебя понял, Арс. И понял, что ты понял, что мне с таким сложно, — Антон говорит медленно, но не разборчиво — не хочет убирать подбородок с удобной подпорки, поэтому Арсений ещё и чувствует его слова. Снова.              — Так вот, — Антон через пару секунд нехотя отворачивается и берёт с тумбочки телефон, — не хочу шокировать тебя грубым рэпом и отбить всё желание слушать, поэтому давай сначала с лирического. Более-менее.              Арсений кивает, на что сразу включается первая песня. С первых аккордов — кажется, низкое фортепиано, всего пару нот, он ужасно не разбирается — чувствуется тревога. Вступающая в свои права поступательными шагами и оставляющая на ступенях чёрные пятна — свои следы.       Добавляются следующие биты, наслаивающиеся друг на друга, слышится даже духовой инструмент, ему снова не удаётся разобрать, какой. И только вплывает осознание, что ему начинает нравится то, что он слышит — чувствуется гипнотично — как вступает голос, ещё более гипнотический, повторяющийся, трясиной опутывающий слух — слов почти не разобрать, но двигаться под латинскую музыку Арсению неожиданно хочется. Только музыка эта не динамичная и задорная, а текучая, как извивающееся на танцполе тело, с поднятыми вверх руками и оплетающими друг друга ладонями. Женские голоса на фоне только реалистичнее обрисовывают эту картину, а нечто, напоминающее маракасы по звуку, даёт этому эфемерному телу одежду, которую сбросить так же легко, как трясти маракасом.       Арсений ощущает себя по-острому странно, вслушиваясь в увязающий голос, и отвлечённо думает, что это не похоже на рэп. И вообще ни на что не похоже. Большое место отдаётся в руки подвывающей, мычащей музыке и кажется, что, если закрыть глаза, ты уже не будешь сидеть в квартире на мягкой кровати, за окном не будет почти привычных гор, а будешь только ты, тёмный танцпол и мигающие тут и там софиты. Музыка заканчивается закономерно и вместе с тем резко, как будто оборвалось повествование, и Арсений поражён тому, что в голове возникла ассоциация с повествованием.              Антон рушит его представления о том, что для Арсения нормально каждую секунду их совместных дней: собой, арсеньевским отношением к нему, своей открытостью, теперь и своей музыкой. Арсений даже не думает прекращать открывать эти грани.       По окончании песни они молчат, Арсений только открывает глаза, отмечая, что в какой-то момент успел их закрыть, и смотрит на Антона. Что-то такое, наверное, проглядывает в его взгляде, что тот также молча включает следующий трек. Здесь снова подхватывает интерес музыка, пусть и вступление короткое.              Больше текста, понятнее голос, Арсений разбирает, что голос — того же артиста. И его поражает сплетающийся надрыв в этом тембре, интонациях и музыке, этом гитарном переборе. Арсений думает, что рэп глупо расшифровывать, но эту песню расшифровывать хочется, потому что тревожность и грусть набирают силу, и каждое повторение рефрена, моста или припева, добавляет накала. Он чувствует эту вечеринку, как карнавал, который происходит только здесь и сейчас и никогда не станет частью повседневной жизни. Вечеринка никогда не повторится, и от этого колит больно, колит надрывом в голосе и постоянным повторением одних и тех же слов.              Голос шепчет как в забытьи, а потом вступают ударные, и Арсений вздрагивает от резкости, но сразу слышит то же содрогание и даже хныканье. Вечеринка закончилась, она больше не твоя, и ты не её хозяин, но продолжаешь качаться из стороны в сторону в пустоте комнаты и твердить одни и те же слова в надежде, что они будут достаточно сильными для отматывания назад.              Не будут.              — Скорее всего, «тридцать три суки, как моя половинка» — это не про женщин, а про тексты — буквы в алфавите, то есть, — поэтому он как бы всегда один на один со своими текстами и их из него не вырвать, — Антон объясняет сразу после окончания песни, когда стихают завывания и единственная гитара. Он снова на Арсения не смотрит, но говорит вдумчиво, хмурится (вспоминает факты на ходу). — Хочешь, включу ещё?              Звучит с надеждой, но никоим образом не с принуждением. Как когда человек хочет делиться тем, что ему дорого, но только в том случае, если слушающий хочет воспринимать и забирать впечатления самостоятельно.       Арсений, к своему огромному удивлению, хочет. И не потому, что задаётся вопросом как он может заинтересоваться человеком так быстро, а потому, что искренне проникается тем, что всю жизнь отталкивал от себя.              — Да, хочу, — голос же уже не звучит изумлённо, только вовлечённо.              Антон говорит, что этот трек называется Животные, и Арсений понимает, что название крайне подходит, как только слышит музыку. Чувствуется что-то агрессивное и инстинктивное; когда вступает во взаимодействие текст, погружаешься в жёсткий и жестокий мир бедности, и это «говорят» из раза в раз корябает слух наточенным остриём, проникает с первого раза глубоко в слуховой канал.              Потом Антон включает ещё пару треков, уже других артистов, которых Арсений по-прежнему не знает, но его поражает сложность строения текста, глубокая сочинённость и витиеватость мыслей, большой бэкграунд со всеми Ирвинами Уэлшами и Лавкравтами. В следующем треке Арсений удивляется мелодичности и поэтичности языка несмотря на то, что мата неизменно много.              — Ну, как тебе? — Антон задаёт вопрос по прошествии шести или семи песен, когда оба забывают, где они находятся, зачем и почему. Пространство и время исказилось в комнате и кажется теперь, что они вместе лежат на кровати минимум две вечности.              — Я... — он пытается подбирать слова, оставшиеся в песнях и чужих голосах. — Наверное, сегодня я благодаря тебе сильно изменился. И теперь воспринимаю музыку иначе. Чему я сто процентов рад и ценю это, но мне так странно, — Арсений усмехается на один бок, и размышляет о том, как будет спрашивать названия всех включаемых песен, или просить сделать плейлист, и отчего-то становится неловко. — Снова спасибо, Антон. Вот что я хотел сказать.              Арсений тянется к нему до того, как тот успеет и слово в ответ произнести, накрывает чужие губы и выражает каждым движением языка свою благодарность. Он сейчас не знает нужных слов, не знает, можно ли вести разговор в поцелуе, но соприкасаясь с ним ртом, ему кажется, что Антон его понимает. Каким-то неведомым образом, но понимает; улыбается в поцелуй, перехватывает инициативу и перенимает благодарность, благодарит сам. Они благодарят друг друга молча, прерываясь только чтобы схватить в лёгкие немного воздуха и то не отдаляясь далеко.              — А ты и правда тот ещё лис, — Антон отрывается от его губ и целует в нос, прикусывая смятый природой кончик, журит с улыбкой: — Не даёшь мне и слова сказать, хотя я хотел.              — Хотел сказать спасибо. Ну, за то, что выслушал меня и разрешил показать то, что мне важно. Как ты мог догадаться, я часто боюсь получить за откровенность. — Антон говорит не спеша, расставляя акценты неловко, и Арсений ловит каждое открытое и летящее к нему слово. — Точнее, жду подвоха. А по жизни ждать подвоха так погано и так утомляет. Ты постоянно по-глупому начеку, словно кто-то может напасть в любой момент и ударить в место, которое ты по собственному признанию считаешь слабым. А такое всегда больнее всего. У меня было несколько историй, самых разных и с самыми разными людьми, которые заканчивались совершенно одинаково, как два отлитых в одно и то же время граненых стакана, неотличимых друг от друга. Но вот больно всегда было как в первый раз и так по-разному. Иногда начинает казаться, что тебе больно от разных ситуаций.              Арсений слушает и горько понимает всю обыденность и вместе с тем болезненность сложившейся ситуации. Чувствует во рту этот привкус, комок, который появляется в моменты несправедливости, но ответить тебе нечего или не выходит сказать мало-мальски связную фразу, поэтому ты стоишь, чувствуешь, как застывает в теле каждый мускул. Хочется уйти, но в то же время привлекать к себе внимание и двигаться кажется невозможным. И вот так Арсений сейчас полулежит на кровати, где они вместе провели ночь, и ужасается тихо, о прошедшем, но оставшемся внутри Антона закольцованной моделью поведения. Возникает желание спросить, кто поступал так с ним, кто так много его осуждал, но одновременно нет желания причинять боль. Помнится, он так уже себя чувствовал.              — Думаешь, от кого у меня все эти тараканы, да? — Антон смотрит проницательно, как если бы не раз отвечал на подобные вопросы, поэтому сейчас задаёт его сам, угадывает наперёд и индифферентно изображает на лице скуку. Только вот в уголках глаз и в глубине зрачков виднеется обида и задетость, как ребёнок, спрятавшийся под кроватью, но случайно оставивший край одежды на виду.              Арсений хочет потянуть за этот видимый краешек, не чтобы ребёнок разрыдался и забился под кровать сильнее, а вытянуть его на свет аккуратно, отряхнуть от пыли и сказать, что прятаться вовсе необязательно. По крайней мере, с ним:              — На самом деле, да, уже какое-то время. Но ты не обязан говорить мне, если не хочешь. Просто я... ну, беспокоюсь о тебе.              — Мы знаем друг друга четыре дня, а ты уже беспокоишься за меня, Арс?              Не совсем ясно, это предъява или просто удивление, но Арсений старается ответить честно, как у них заведено.              — Я не имею понятия, почему так, но мне не плевать на тебя и на то, что ты чувствуешь, Антон. Поэтому давай перестанем удивляться нашим реакциям друг на друга, и будем считать их за вводные. — Арсений тянет к нему руку и переплетает их пальцы, проводит большим по костяшкам, и заглядывает в глаза. Всё ещё непривычно делать это снизу вверх.              Антон же похож на нахохлившегося воробушка, который и подойти хочет, упасть в тепло, но и боится. Куда же делась вся откровенность и доверчивость, так поразившая? Наверное, чем глубже и чем дольше находишься с человеком, тем острее его воспринимаешь, и тем сложнее держаться открытым. Пусть это и четыре дня, а не сорок лет. За сорок лет ты как будто вообще забываешь о таком понятии, как открытость, или, наоборот, закрытость.       Антон отвечает на пожатие руки и крепче сплетает их пальцы.              — Мама. — Начинает он неожиданно. — Может быть, ты мог подумать на отчима или на факт ушедшего из семьи отца, но это была именно мама. И сейчас мне уже почти нормально вспоминать о прошлом, но буквально пару лет назад было иначе. — Арсений крепче сжимает его руку. — Знаешь, я всегда был с ней на «бы». Вот бы она пришла сегодня с работы пораньше, и мы сделали домашнее задание вместе. Вот бы не пихала в меня творог по утрам, а дала бутерброды с колбасой или, на крайний случай, с сыром. Вот бы не приводила разных мужчин в дом. Вот бы рассталась с отчимом, который оставил мне единственный за все годы подарок — травму. Вот бы начала слушать меня. Вот бы начала по-здоровому меня любить. И этот список «бы», эфемерных и придуманных мной, можно продолжать до бесконечности, потому что не изменилось-то ни-че-го. Даже больше: она до сих пор с тем мужчиной.              Арсений не представляет, что можно ответить на такого рода откровенность. Каким образом получится оправдать доверие, которое человек на тебя возлагает, рассказывая о близких? Он по себе знает, как тяжело и неохотно открываешься кому-либо на такую ранящую тему и как неприятно и вдвойне больно получать отдачей непонимание или пренебрежение. Пусть даже неосознанно причинённое. Поэтому крутятся в голове слова, сплетаются во фразы, меняются местами и рассыпаются за недостаточностью. Арсений продолжает сжимать чужую руку и елозит по кровати, таким образом придвигаясь к Антону поближе — ненамеренно. Тот же сидит неподвижно, молчит, будто все слова вылились ливнем и теперь лужи высыхают на солнце, а ты стоишь и смотришь, как быстро испаряется вода.              — У меня в детстве был друг. Общались мы очень близко и, как говорят, с пелёнок. Я ходил в гости к нему, он ко мне, и мы страдали вместе чушью весь день, буквально писаться от смеха могли. Нам было лет по восемь, наверное — в тот же год, что мы поехали с мамой на поезде — этот друг сделал довольно плохую вещь, ранившую меня. — Арсений решает, что на доверие можно отплатить только доверием, поэтому слова льются таким же ливнем уже из него самого, а он слышит отдалённые раскаты грома ушедшей годы назад обиды. — Я этому другу — его Костя звали — всё рассказывал. Мы в машинки играли, строили дома из конструктора и качались на качелях наперегонки. Но наши мамы друг друга не любили, не сложилось у них взаимопонимания несмотря на дружбу их сыновей. И вот однажды мы оба сильно так провинились — из-за нас физически пострадал другой человек. Мальчик на площадке сломал руку, потому что мы, в каком-то приступе расмешённой дурости, резко столкнули его с горки. И мальчик, понятное дело, покатился с неё кубарем, неудачно приземлившись на руку.              Вспоминать то, что было так давно, но так сильно задело за детское живое и незащищённое — неприятно до сих пор. Но проговаривать травмирующие события полезно для психики, а о случившемся тогда Арсений не рассказывал никогда раньше. Поэтому он продолжает и ждёт, проверяет и прислушивается к себе: придёт ли облегчение, освобождение от сидевшей и запылившейся внутри истории:              — Мы тогда испугались и убежали, струсили просто. Но, так как площадка была в нашем дворе, все друг друга прекрасно знали. Так что тем же вечером ко мне и к Косте домой пришла мама этого мальчика, вся в слезах и адски злая. Теперь-то я понимаю, как страшно найти своего ребёнка, хныкающего от боли и усталости, прижимающего к груди руку и сидящего совершенно одного. Она стала спрашивать у мамы, правда ли я это сделал и как я вообще мог. В то же время никакого упоминания Кости в её обвинениях не было. Как оказалось, он струсил и свалил всё на меня, настраивая и так уже отлично настроенную маму, против моей и меня самого. — Арсений вздыхает и чувствует, как его руку пожимают поддерживающе, как он сам пару минут назад. Это правда давало силы продолжать. — И ладно бы на этом всё закончилось, но спустя несколько дней я остался почти без друзей во дворе, потому что Костя растрепал всем, что якобы я такой изверг и издевался над мальчиком специально. Все за милую душу поверили. Меня потом почти избили за это мои бывшие друзья.              — Блять... — Между ними впервые звучит мат; они как-то негласно старались обходить все русское-точное, заменяя на нейтральные «чёрт», «хрень» и тому подобное. Неизвестно почему, но это казалось не совсем уместным. Сейчас же Антон лаконично резюмирует ситуацию — обе их истории, на самом деле. Крепче сжимает руку и сам тоже придвигается поближе, а потом спрашивает тихо:       — А тот мальчик, который со сломанной рукой, почему он правду не сказал? У него же не могло память отбить.              Арсений усмехается:              — А тот мальчик потом стал лучшим другом Кости. Костя был хорош в подлизывании и быстро выпросил прощение.              — Вот сучонок! — Антон восклицает возмущённо, будто можно сейчас выбежать из комнаты и наказать виновных, рассказать правду. — Арс, это очень херово, я...              — Это мне нужно это говорить, Антон. Мне чертовски жаль, что у тебя так всё сложилось с матерью. Даже неловко как-то, что это, считай, моя единственная хуёвая ситуация за детство. — Арсений не говорит, что после ещё долго не мог заводить друзей и сближаться со сверстниками; постоянно боялся удара исподтишка и вскоре совсем разучился открываться и подпускать людей близко. Удивительно, что он сам смог через пару лет преодолеть загоны в своей голове, разобрав их на досточки.              — Эй, вообще не важно, что там у кого было и в каком количестве, — Антон приподнимает его за подбородок, и впервые за время прослушивания песен и разговора они снова так близко. — Важно, что нам обоим было больно, и следы были оставлены. Мы не стирали их граблями каждую ночь, мы их прожили, пусть и не сразу. Сейчас мне уже не больно, мне бы хотелось, чтоб и тебе не было.              Он улыбается приободряюще, не убирая руку с арсеньевского подбородка, хотя это он — тот, кого следует утешать. Арсений в очередной раз поражается этому удивительному человеку, и целует его еле касаясь.