Попутчики

             — Арс, ну давай, не зря же мы через коровники тащились! — Антон звучит как из-под толщи песка; как он говорит вообще и в рот не засыпаются песчинки, хрустя на зубах.              Они решили подняться к водопаду. Антон случайно откопал его на одном из многочисленных сайтов, пока Арсений старался неумолимо доказать, что остаться в постели с видом на горы — лучший из возможных вариантов отдыха в горной местности. Какой к чёрту хайкинг, какое преодоление себя и тренировки? Арсений себя на протяжении всей жизни каждое утро преодолевает: чтобы встать, чтобы продолжать работать, чтобы заниматься чем-то помимо работы. Иногда складывается впечатление, что он только пересиливает и пересиливает себя, иначе, будь его воля, лежал бы уже в гробу как вампир и меланхолично ждал наступления новой эпохи.              Но Димка бы ему точно этого не позволил, да и Катя. Арсений в последние дни редко вспоминает о друзьях; та жизнь, которую он ведёт в Москве, отходит на дальний план тем образом, когда кажется, что это совсем уже не твоя жизнь. Что-то ушедшее, старое, чужое тебе — вроде бы ты оттуда приехал, тебе относительно скоро нужно будет возвращаться, однако чувство отчуждённости от того, что было родным, — колоссальное.              Арсению Москва чудится недостижимым и закрытым для него местом; он теперь всегда будет в горах, смотреть на облака, быстро бегущие по небу или плотно застревающие в вершинах. Будет обсуждать с Антоном, что им нужно на завтрак, есть дыню, а потом вместе принимать душ, потому что до ванной комнаты они всё-таки дошли, и халат не понадобился ни одному из них.       Вследствие чего звонки Димки, сообщения Серёжи, Кати и отключенные, но всё же видимые рабочие чаты, вносят в иллюзию рябь, она дрожит время от времени как мираж, вот-вот готовый рассеяться, но Арсений целует Антона покрепче, обнимая руками и почти повисая на нём, прячется от близящейся реальности. Антон же не превращается в фантома, не теряет свою телесность, наоборот, они изучают тела друг друга постоянно — или угадывая нужные точки или банально, но так тепло лежат в обнимку и смотрят по Культуре советские фильмы. Оказывается, они идут каждый день, и обоим так странно ложиться на диван в одно и то же — не ими определённое — время, и наблюдать за происходящим без возможности поставить на паузу. Наверное, это последствия постоянного просмотра стриминга, поэтому вернуться в «аналоговое» приятно. Ещё один пункт, из-за чего Арсений чувствует чёткую грань между Москвой и тем, что они имеют сейчас.              Для Арсения это непривычно, но вместе с тем желание обладать таким непривычным только увеличивается и прогрессирует, разрастается из одной точки в центре тела до плюща, обвивающего даже пальцы рук, которыми он постоянно касается Антона.              — Ну Арс, очнись там, шевели палками! — антонов голос врывается в очередной раз поглотившие его мысли, и звучит высоко, почти крикливо. Кажется, он снова слишком глубоко упал. Они оба этим грешны.              — Иду я, иду, — Арсений разгибается и встаёт прямо, опираясь на упомянутые палки. Они их взяли в аренду, чтобы проще было подниматься, так как оба новички, да и профессионалы их всё время используют. Тем не менее намного проще оказывается идти, держа их в сложенном состоянии, Арсений использует их для общего баланса и как успокаивающий, позволяющий сконцентрироваться метроном. Несёт их перпендикулярно телу, руки свободно покачиваются при ходьбе, а вместе с ними и сами палки. Правда помогает лучше сосредоточиться, а не думать, когда можно поскорее остановиться и опереться на палки как самый-самый старый в мире старик, конечности которого постепенно, но постоянно теряются по дороге, как хлебные крошки. Только вот он не сможет вернуться по ним — возвращаться будет нечему. Антон и так уже пытался шутить про его дедовские наклонности, хватит с него.       Говоря об Антоне: тот магическим образом бодр, хотя перед началом маршрута Арсений заставил его поклясться, что он в предстоящем мероприятии такой же профан. Но нет же, идёт себе спокойно, точнее, очень шустро и ловко, опирается на палки ради равновесия и упора, а не ради последней надежды недолго перевести дух. Длинные ноги помогают и улучшают ситуацию. Хотя Арсений никогда не считал себя коротконогим, здесь этот ёж-великан обгоняет по всем параметрам.              Они проходят по маршруту не спеша, Арсений и не может позволить себе спешить, иначе покатится кубарем вниз, остановится у коровников, а потом молодые бычки и телята будут топтать его и лизать языком, хотя, учитывая запах, стоявший там, будут они делать что похуже.       На середине пути, под ободряющие покрикивания Антона, Арсений рассматривает вариант сдаться, но, вспоминая фотографии водопада, увиденные краем глаза, а также воочию наблюдая за скоростными хайкерами, пробегающими мимо, не остается шансов на преждевременное окончание маршрута. Раз он привык преодолевать себя, то почему должен сходить с дистанции сейчас. (Примерно это, на самом деле, говорит ему Антон раз в десять минут, останавливаясь и поглядывая на него с высоты не только своего роста, но и из-за того, что он по умолчанию впереди — а значит выше).              Пока они продолжают свой путь наверх, разговоров между ними не появляется — в идеале нужно контролировать дыхание, но на самом деле Арсению просто тяжело рот открыть, и он готов открывать его только ради вливания воды, даже от поцелуев отказался бы. Шанс задохнуться от чувств станет самым вероятным исходом, отнюдь не образным.              Единственным утешением является маячащая перед глазами задница Антона, обтянутая спортивными штанами, слишком напоминающими лосины, и, конечно, открывающиеся красоты уже природного толка. Арсений заглядывается на оба пункта: в один момент почти пропахивает носом землю, отвлёкшись на наклонившегося завязать шнурки Антона, за что даёт себе по лбу и сам себя стыдит, слишком уж пошло выглядит ситуация, и не в плане эротики, а в плане банальности и скабрезности. (В любом случае не наблюдать за Антоном — или любой его частью — выше арсеньевских сил). Красоты же природные завораживают своими зеленеющими горами, растущим на них лесочком, разнообразными незнакомыми горными цветами, которые способны благоухать через камни и сухую, твёрдую почву.       Сиюсекундно хочется сорвать несколько цветов, составить небольшой букет или на крайний случай положить между страниц в книжку, которую Арсений не открывал с поезда, сделать гербарий. Но книжку открывать нужно всё-таки по назначению и, что самое важное, сразу вспоминаются слова Антона про цветы и их бесполезное увядание, это моментально отбивает всякое желание обрывать их существование преждевременно.              Антон оборачивается, останавливаясь, и ловит направленный на выступ скалы с цветами взгляд, Арсений смотрит в ответ и качает головой, Антон расцветает.              ***              Водопад лишает Арсения дара речи, и он понимает, что поднимались не зря.Не зря весь последний километр он тащил себя на одной силе воли и дыхании, опустившись с головой в медитативный транс. Не получается вспомнить, что в тот момент было вокруг, осталось только ощущение напряжённых мышц бёдер и икр, размеренное вдох-выдох и отсутствие какого-либо шума, кроме собственного сердцебиения в ушах.       И вот Арсений, маленький человечек, которому стало позволено взобраться сюда, глядит как мощные потоки воды срываются вниз, уносясь куда-то в долину, со звуком покровительства этих мест и смертельной легкостью, холодом и чистотой. Вода рассекает брызгами окружающее, и даже издалека капли попадают на лицо, шепчут и высыхают моментально. Антон тоже кажется заворожённым: он не стоит запыхавшимся, — чёртов атлет — но также задерживает дыхание и у него забавно выпучиваются глаза от удивления и восхищения видом перед ними, брови активно прыгают по позволенному участку лица и застывают в самом верху, почти забираясь на не позволенный, у кромки волос. Они вдвоём стоят на небольшом протоптанном выступе на отвесном холме; чуть ниже идут люди, со множественным снаряжением, рюкзаками, экипировкой, но такими же поражёнными лицами.              Ты поднимаешься сюда, — со сложностями, большими или без — чтобы отразить в себе грандиозность окружающего и одновременно ничтожность всего, что беспокоит и гложет. Дыша этим горным воздухом, поднимаясь на уровень трёх тысяч метров, с тревожащими проблемами происходит метаморфоза, они лопаются и остаются липким тонким слоем на пальцах, которые можно вытереть о ярко-зелёную траву, мягкую и приглашающую, или вымыть в быстром потоке воды, так, что за десять секунд замерзают пальцы, а от плохого не остаётся и следа.       Каждый раз, когда Арсений слышал подобное от знакомых, ему хотелось самодовольно покрутить у виска и сказать, что это всё больная эзотерика, нелепая философия и, в общем и целом, не стоит того внимания, которое вкладывают люди в горы и их влияние. Он всё-таки остаётся и оставался вежливым человеком, пусть иногда и нравилось пустить по чужим венам немного яда, поэтому Арсений всегда старался сдерживаться, не высказываться резко и не утверждать прописных истин, что так любят делать многие. Однако сейчас, прикасаясь к ледяной воде, делая лодочку из рук и выпивая налившееся маленькими глотками, он понимает.              Озарение не снисходит, молния не ударяет, гром среди и правда ясного неба не раскатывается по ушным каналам и черепной коробке — Арсений абсолютно приземлённо начинает понимать максимально не приземленные вещи. Не начинает остервенело хотеть поддерживать каждое размусоливание того, что дают тебе горы и сколько ты можешь привезти с собой, но чувствует, как внутри — в неясном для него отделении — становится свободно, словно захламлённую комнату, полную пыли, бархатных тяжёлых портьер, закрывающих окна, ненужных книг с порванными переплётами и прочей лабудой, освобождают по щелчку пальцев.              Больше не спирает грудь, не стучит в висках, не бесит.              Антон стоит рядом, всё также смотрит вперёд, на водопад уже вблизи, и смотрит так задумчиво, будто сейчас Арсений услышит о довольно странном, но принятом решении.              — Слушай, Арс, — говорит, не глядя на него, — а, может, искупаться? Ну, в водопаде. Вон смотри сколько людей стоит, — и оправдывает ожидания на десять желаний поцеловать этого дурака из десяти. Жаль, людей вокруг и правда пруд пруди (водопад водопадь).              — Я только одно спрошу: ты же читал, что температура воды где-то пять градусов, да? Горный ледник, всякое такое, — Арсений даже не отговаривает, так, для успокоения совести интересуется. Вдруг напоминание отвадит этого мужчину без плавок лезть под в прямом смысле ледяную воду.              — Читал. Собственно, — Антон съедает половину букв и получается «сбсна», звучащее крайне уверенно, — я тебе об этом и говорил.              И улыбается торжествующе, оборачиваясь через плечо и уже хватаясь пальцами за края толстовки. Хотя Арсений даже не вступал в сопротивление. Поцеловать его хочется ещё больше.              — Будешь отогревать меня дома? — играется своими бровями без какой-либо застенчивости, кажется, тот разговор расставил на нужные места все желания и выпнул куда подальше оставшиеся опасения.              — Уже представляю это минут пять как. — И смотрит ему в глаза, ждёт, когда Антон заметит сам.              — Тогда я мигом.              Антон неуклюже взбирается по камням вверх, к водопаду, и подходит к левому краю, где поменьше людей. Осматривает бьющие сверху струи, пробует рукой воду и сразу обрызгивает себя и одежду, потому что подносит раскрытую ладонь, как ложку под краном.       Отдёргивает руку, трясет головой — наверное, отфыркивается или смеётся сам со своей нелепости — а потом всё-таки снимает толстовку, кладёт её на ближайший камешек, но штаны не стягивает. Арсению думается, что тому не хочется светить перед общественностью своими трусами с утятами. Арсений вот утром очень их оценил, хотя, понятное дело, хотелось бы остаться единственным оценщиком антоновых боксёров и жёлтых пластмассовых утят на принте.       Антон выходит из положения и наклоняется под прямым углом, засунув ровно половину тела под быстрые струи воды, в том числе голову, что, Арсений вспоминает, не очень полезно, но всё лучше, чем если бы вода била по макушке сверху, стой он прямо. Антон стоит в таком положении от силы минуту, а потом быстро выныривает из-под шквала холодной жидкости — Арсений до сих пор чувствует оледенение в пальцах — и отфыркивается, теперь уж точно. Поворачивается к нему лицом и улыбается широко, до ямочек, показывая пальцы вверх.              Арсений в красках представляет, как будет эту улыбку сцеловывать, касаться холодной кожи и искать хотя бы один тёплый участок.              — Холодно — пиздец, Арс! — Антон спускается по камешкам вниз, почти навернувшись, держит в руках обрызганную толстовку и вблизи видно, что он весь дрожит. — Ощущение, что я на Северном Полюсе голышом пробежался, — добавляет с навязчивым движением челюсти из стороны в сторону — зубы стучат.              — А я предупреждал... Ладно, давай одевайся быстрее, а то тут ветер ещё. — Арсений старается звучать недовольно, но беспокойство пролезает вперёд очереди и прорывается нагло в голос: лечить это горе луковое двухметрового масштаба не хочется абсолютно.              Они спускаются по протоптанным выступам вниз и на обратной дороге удаётся полюбоваться на горы, равнины, деревья и цветы, в общем-то, всё, попадающее под впитывающий в себя взгляд. Арсений останавливается почти у каждого цветочка, рассматривает каждый, чуть ли носом не утыкаясь, а руки так и чешутся сорвать, но он дал себе обещание зря их не мучать, а наслаждаться со стороны. Антон только благодарно за ним наблюдает и, оказывается, он не только за здоровое отношение к цветам, но ещё знает их «по именам».       Вот Арсений разглядывает группу цветочков ярко-синего, почти слепящего цвета, с маленькими лепестками, а Антон подходит, встаёт тихо со спины, а потом говорит как ни в чём не бывало:              — Это горечавка джимильская, если что. Её в средневековье использовали для настоев всяких: чуму лечили, туберкулез, горячку. Полезная, короче.              Идут дальше, Арсений снова непременно стопорится у других цветов, теперь уже у десятков мелких белых бутонов, со стеблями, напоминающими суккуленты. Так и хочется выкопать себе парочку и посадить дома, хотя Арсений никогда цветы не любил и дома у него только бамбук растёт, и то потому, что за ним не нужен уход. Меняешь воду раз в пару дней, если вспомнишь, а он всё равно растёт по десять сантиметров ежедневно.              И Антон снова удивляет его, Арсений даже думает обернуться и проверить, нет ли у него там книжечки-справочника, раз он так мастерски определяет цветы по одному их виду:              — А это камнеломка, как видишь по названию, ясно чем она занимается. Для альпийских горок хороша, у меня мама это дело любит.              — Ты поэтому ходячая энциклопедия по флоре?              — Ага, каждый раз как приезжаю к ним с отчимом на дачу, в перерывах, когда мне не капают на мозг и не пытаются манипулировать, я слушаю бесконечные рассказы про цветы. А уж про горные могу много рассказать. Было бы это ещё кому-то нужно, — Антон усмехается набок, глядя на маленькую поляну под ногами с проскальзывающей тоской. Наверное, мысленно возвращается туда, куда совсем нет желания и сил возвращаться.              — Зато я могу восхититься твоим интеллектом и представить какие ещё факты ты мне сможешь рассказать... — Арсений уверен, что кокетничать у него получается максимально убого, но, как минимум, Антон на это улыбается без напряжения. А в этом и была цель.              — Я тебе могу на ухо их столько нашептать, только если тебя возбуждают факты по типу: яксолка, красивоцветущее растение, предпочитающее хорошо прогреваемые места, например, южные склоны гор или холмов. — Голос понижается им до томного и раскатистого, и даже факт про какую-то яксолку пускает мурашки по коже, такие маленькие, до которых дотронешься — и они сразу исчезнут. Антон всё также стоит позади, почти прижимаясь грудью к спине, людей вокруг пока нет, туристический поток взял перерыв на обед. Хочется прижаться к нему, почувствовать снова эту разницу в росте, почувствовать его сердцебиение, но нужно двигаться дальше, иначе они ещё три часа будут спускаться вниз. А по-хорошему бы побыстрее попасть домой, и не только по причине усталости, но и, например, дабы увидеть трусы с утятами, а желательно избавиться от них на неопределённое время.              — Ты уже меня покоряешь.              Остаток пути они проводят в переглядываниях и улыбках. Арсений вообще понимает, что до неприличия много улыбается и постоянно смотрит в глаза. Хотя годы до этого ему было некомфортно, чуждо и неудобно поддерживать зрительный контакт. Теперь же сам собой происходит обмен эмоциями, их и не нужно озвучивать, они понимаются по наитию, может, по повороту головы или суженности глаз, он не знает как конкретно.       Спустившись вниз и оказавшись у коровников, они наблюдают за молодыми бычками, которые стоят группками и их пытаются поглотить мушки. Антон говорит, что ему бы хотелось разогнать эту животную мошкару, потому что он видит, как они машут хвостами, трясут головам и всячески отмахиваются, а Арсений в очередной раз умиляется тому, как тот открыт к миру, как стремление помочь и поменять выливается из него словами, а он этот поток никоим образом не сдерживает.       Арсению бы хотелось, чтобы как можно больше взрослых не стеснялись вести себя так, не зажимались в помощи или сочувствии, а открыто говорили о слабостях, о том, что гложет и меняли бы окружающее вокруг себя. Ведь у Антона получается, и, глядя на него, тоже возникает желание стараться.              ***              Почти спустившись, Антон среди деревьев замечает маленькое кафе у дороги. Они одновременно удивляются, как умудрились не заметить его при подъёме, учитывая, что шли по тому же маршруту, но увидеть его именно сейчас кажется посланием вселенной, не иначе.       Антон приподнимает над ними ветки заботливо, потому что за минуту Арсения угораздило почти выколоть себе глаза иголками многочисленных здесь сосен несмотря на то, что он-то человек «уклюжий», даже ловким можно было бы себя назвать. В голове сразу всплывают шутки, что он заразился от Антона не только специфической лексикой, но и нелепость некоторую забрал себе, как только забрался к нему рукой в штаны. В целом, менять ничего он всё равно не стал бы. Как только они спускаются с протоптанного небольшого склона вниз, к одиноко стоящему домику с пристройкой, дровницей и ещё каким-то зданьицем, у Арсения исчезают, не маша ручкой, отвлечённые мысли, все до одной: о том, как он устал; о том, что хочется завалиться с Антоном на диван и есть осетинский пирог, смотря одним глазом очередной фильм и параллельно лениво ласкаясь; о том, что банально хочется в душ, и не под струи водопада. Антон высох на ветру и ему не помешал бы горячий лечебный душ, Арсений как раз только под такой водой и моется.       Любое из этих действий — но чуть позже, потому что сейчас он видит с ума сводящую перспективу на горы, покрытые шапочками снега и испещрённые горными реками, которые издалека выглядят как оставшиеся узкие следы схода снега. Но только подойди ближе, и услышишь отдалённый гул, а только присмотришься, и видно движение воды вниз, бурных потоков, которые кажутся крохотными и недвижимыми. Насколько же всё зависит от угла зрения, думается в такие моменты Арсению, особенно сейчас, когда перед глазами раскрывается долина внизу, пасущийся скот, не различимый вдалеке, горы в окружении облаков и стоящие в ряд столики, где вместо стульев — пеньки, а вместо столешницы — фанера, вместо перил справа — извивающиеся и так и застывшие ветки, а на фанере стоит ваза с горными цветами. Антон наверняка может назвать каждый.              — Посидим здесь? — спрашивает с надеждой в голосе, которую можно обнять, только бы она опёрлась обо что-нибудь и передохнула.              — Спрашиваешь, Арс, — Антон отвечает не грубо, но с очевидным подтекстом: очевидно «да».              Тут же, не успевают они выбрать место, к ним подходит девочка лет двенадцати, улыбается широко, приветливо, словно они знакомы с детства и в одной песочнице играли, обмениваясь игрушками, и вежливо интересуется, перед этим дав в руки листочки А4 в файликах:              — Выберете сейчас, или мне попозже подойти? Могу посоветовать что-нибудь. — У девочки звонкий голос и звучит он так трогательно, слышится, что она старается изо всех сил, говорит, как учила мама, — наверное, обеспечивающая наличие всей продукции здесь, — и в то же время добавляет к зазубренным фразам тепло, пусть и забывает, что клиенту обычно всегда нужно время на выбор, тем более в местах, где ты бываешь в первый и последний раз. На скулах сверкают блёстки, которые Арсений сначала не заметил, и они переглядываются с Антоном, обмениваясь восхищением и умилением.              — Да, знаете, — Антон первым заговаривает с юной официанткой, вежливо обращаясь к ней на «вы». Арсений в очередной раз мысленно растекается лужей и расцветает в восхищении, пузырится, как вода в стоящей рядом с ним на столе вазочке. — Знаете, мы будем по торту медовику, и...              Не успевает Антон договорить свой быстрый выбор, как девочка смущённо его перебивает:              — Извините, но медовик закончился. Мама не смогла сегодня много приготовить. Но есть черничные кексы!              — Отлично, тогда давайте их. — Антон кивает удовлетворённо.              — И ещё чай с... облепихой и мятой, пожалуйста, — Арсений вступает в вежливый разговорный обмен за секунду, как листочки с меню будут унесены, и девочка мило кивает, блёстки на солнце отражаются ярко, и Арсению очень спокойно.              Он будет есть то, что им выбрал Антон, как мастер-гастроном, перед ним панорама, на которую можно смотреть годы и каждый день отыскивать что-то новое, их ноги под фанерой снова случайно-намеренно соприкасаются и переплетаются щиколотки. Что ещё нужно, совершенно неясно. Возможно, не думать в таких сопливых категориях, но не плевать ли?              ***              Следующие пару дней они нагло отлёживаются в квартире, потому что болят ноги, болят руки (не понятно с чего), болит всё тело, и Арсений отказывается сдвигаться с места, пусть и ожидал, что будет здесь первым туристом с шилом в заднице.       Тем не менее горы в очередной раз победили, а Антон переубедить и стащить его с кровати не смог. Скорее, Арсений преуспел в том, чтобы затащить в постель его самого. Под отфыркивания и грозные смеющиеся интонации Антон оказался раздетым, просящим и с закатывающимися от удовольствия глазами, что обоих устраивало, пусть между ними пока было только взаимопроникновение в души друг друга, если так можно назвать последнюю совместную неделю.              В один из страшно ленивых дней Антону звонит Эд по видеосвязи. Они как раз лежат в постели в тот момент, и у Арсения возникает подлое желание не подавать телефон, лишь бы Антон не говорил ни с кем знакомым, кроме него. Мысль эгоистичная и токсичная, поэтому он сразу же выталкивает её куда подальше и отдаёт мобильный прямо в руки.              — О, жив там, живчик наш! — Эд восклицает радостно сразу же, как Антон отвечает на звонок по фейстайму, подняв телефон над головой и проверив, что тельца Арсения в кадре не наблюдается. Арсению снова малодушно хочется залезть в кадр, а ещё лучше изначально лежать на антоновой груди как ни в чем не бывало, и смотреть на реакцию татуированного чёрта.              Глупость. Глупость. Глупость. И откуда вообще внутри столько агрессии в сторону безвинного Эда?              — И тебе привет, — Антон тепло усмехается в экран. — Думал, так просто отделаешься от меня?              — Да если бы. Шо ты, как там? Любуешься горами или ещё кем? — Арсений, даже лёжа сбоку, замечает эти поигрывания бровями и ожидающую интонацию в вопросе. Резко идея текущего разговора перестаёт быть неприятной, превращаясь в полезную.              Антон медлит, поглядывая на Арсения, и раздумывает, что ответить, не иначе. Совсем же неясно, что нужно отвечать, когда в одних носках лежишь с другим мужчиной в постели. Но это всё не конструктивная злость. Антон, естественно, в праве решать сам.              — На кого ты там зенки косишь, Антох? Я попал в яблочко с любованием, что ли? — Оказывается, у Эда помимо татуировок ещё и глаз зоркий. Арсений проникается к нему странным уважением за наблюдательность, каким проникается к Димке, когда тот угадывает по голосу скрываемые детали и новости. Хотя к Димке, в общем и целом, невозможно испытывать что-то, кроме доброго раздражения и уважения.              — Может, и попал, Эдичка, но ты этого пока что наверняка не узнаешь. — Антон — в не совсем понятно какой раз — удивляет. Арсений был почти наверняка уверен, что сейчас будет происходить ярое открещивание от всего происходившего в постели, в которой они лежат на данный момент. Наверное, не стоило так быстро начинать сомневаться, но Арсений ничего не может с собой поделать. Подделать уверенность в человеке не так-то просто, её нужно ощущать. И это совсем не то чувство, которое остаётся с тобой раз и навсегда. Оно шатается, колеблется, ломается и не желает укладываться в душе — потом отрывать его может быть чересчур рвано.              — Что, даже не расскажешь своему дорогому друже, как хорошо трахаться в горах? — в голосе через динамики слышится детское разочарование, сочетающееся удивительно хорошо и с «трахаться», и с татуированной мордочкой на экране.              — Сами с Егоркой проверите, или у вас до этого ещё не дошло? — Антон ответно играет бровями и, по мнению Арсения, переводит стрелки довольно искусно. Но тот факт, что Эд тоже гей — или би — и у них с Антоном короткое время что-то было, в очередной раз тыкает палкой скручивающуюся в спираль ревность.              — Подъёб засчитан. — Слышится смех, даже немного смущённый, но наверняка ему только кажется. Эд не выглядит как человек, который в курсе, что значит «застенчивость». Он, скорее, решит, что нужно искать что-нибудь за стенкой. — И нет, Антошенька, скажу тебе как другу, мы с ним до этой базы ещё не дошли. Пока окучиваю сладкого мальчика... — за этим следует такой же сладкий, томный вздох, на что Антон с Арсением синхронно морщатся.              — Так, всё, Эдя, мне этих твоих подробностей траханья и окучивания не надо. Избавь меня, — Антон показательно продолжает морщиться, складывая своё лицо в нечто невообразимое: складочек и морщинок появляется столько, что можно в них положить пару маленьких книжек и закрыть на молнию. Арсений очарован пластичностью его лица.              Друзья разговаривают ещё пару минут, обсуждают некоего Макара, который вчера жёстко набухался в баре и потом оплачивал счёт в тридцать с лишним тысяч за убитые стулья и дротики для дартса, которые в порыве отчаяния и проигрыша сломал напополам. Потом Эд рассказывает парочку смешных случаев с работы. Как оказывается, тот работает в гей-клубе барменом, поэтому нелепостей достаточно. Так же, как и забавных знакомств. Арсений по итогу хочет познакомиться с парочкой действующих в историях лиц. И вообще, он не чувствует себя лишним и чужеродным, лёжа и слушая чужой разговор, как бывает обычно. Как когда ты ребёнок, и слушаешь маму, говорящую по телефону с подругой, разбираешь только её слова, не слыша ответов, и тебе неловко подслушивать, даже если мама ответила на звонок при тебе и не ушла в другую комнату. Что ещё более странно — Антон. Который тоже не испытывает чувства зажатости, разговаривая при постороннем, конечно, не считая момента с первым вопросом Эда. Может быть, что-то это да значит, а, может, значит только то, что в некоторых аспектах Антон не чувствует и доли социальной неловкости. Арсений решает не загадывать и пока не спрашивать, как на самом деле обстоят дела. Потому что он сам терпеть не может говорить по телефону при ком-то рядом, всегда заканчивается тем, что его или отвлекают, или он отвлекается сам, что бесит человека, ждущего ответа в трубке.              — Ладно, Тох, почапал я, смена скоро. Передавай там привет тому, на кого любуешься и косишься. Чмоки в попы, — и отключается, не успевают они оба хоть как-то отреагировать.              — Вот сучка пронырливая, а, — Антон смеётся и качает головой, сгибая руки в локтях и морщась. Затекли за время разговора. — Всё-то он видит.              — Напоминает мне одного моего друга, тот тоже всегда так жучит. — Арсений подаёт голос немного опасливо, вдруг Антон расстроится из-за того, что Эд догадался.              — Да и ладно, пусть жучат. Может, познакомим их как-нибудь и будут рыть землю вокруг друг друга.              Звучит так буднично, что Арсений даже забывает застыть в удивлении.              — Наверное, Димка бы оценил Эда. Если, конечно, сможет пережить культурный шок от его внешнего вида, — он поддерживает разговор как ни в чем не бывало, потому что какая разница, что там дальше? Сейчас у них в распоряжении ещё три дня. Подумают о Москве позже.