очарованный взглядом напротив

Антон выходит из душа и, не найдя полотенце, надевает чужую одежду на мокрое тело. Серая футболка сразу неприятно облепила торс и немного намокла. Прохладная вода чуть освежила Шастуна, но не сильно. Сильнее отрезвлял тот факт, что за дверью стоит какой — никакой полицейский, ждущий юношу. Паника вновь накрывает его с головой, не давая и шагу сделать из ванны. Арсений тихо стучит, и Антон, понимая, что деваться некуда, выходит. Попов хватает парня за руку и ведёт к себе в комнату, не проронив ни слова. Антону думается, что лучше уж его поймали тогда, в арке, в тот момент он по крайней мере хорошо соображал. Наиболее напряженного момента за всю свою жизнь парень вспомнить не может. Кажется, его всего лишь боятся оставлять без присмотра, он всего лишь в лёгком наркотическом опьянении, напротив идёт всего лишь полицейский, который уже видел его, всего лишь. Зайдя в комнату Арсения, Антон толком не разглядывался. Ничем не примечательная, одинокая спальня, где половину комнаты занимает кровать и шкаф. Шторы на окне плотно завешаны и даже свет фонарей на улице не пробирается через плотную ткань. Мужчина усадил Шастуна на край кровати, включил ночник, что стоял на прикроватной тумбе и сам уселся рядом. — Вы меня не это, — Шастун смотрит Арсению прямо в глаза, боясь даже представить свои орбитные зрачки. Парень понимает, что ладошки знатно вспотели, казалось бы, от волнения, но при этом он не чувствует ровным счетом ничего. Никакой паники, страха и волнения, единственное, что сейчас в нем конфигурирует — неловкость и напряженность. — Не это, не волнуйся, — Арсений глубоко вдыхает, кидает взгляд на юношу и мысленно думает, что ему со всей этой ситуацией делать. Шастун понимает, что на утро его закроют, что эти последнии несколько часов — единственное, что осталось перед большими проблемами с законом. Он уже представляет, как отец попытается его отмазать, как мать будет горько плакать, а старшая сестра гордо качать головой. Антону обидно. Обидно, что его отец, если и попытается что-то со всем этим сделать, то это только потому, что единственная его цель — сохранить достоинство и репутацию на работе. С юношей в принципе никогда не церемонились, за плохое поведение — ремень, за хорошее чисто-сердечное — ничего. Он понимал, что родителям явно не до него. Частые ссоры, что происходили между отцом и матерью практически всегда заканчивались избиением, а когда Антон пытался заступиться за свою матушку, получал и сам. Юноша искренне и с полной уверенностью мог сказать: отца он не любил. Испытывал к мужчине отвращение и чистую ненависть за маму, а она в свою очередь была женщиной, которая «слишком сильно любит» и из-за своей зависимости, привязанности и одержимости мужчиной не могла от него уйти. Антон понимал, зависимость от человека — хуже зависимости от алкоголя или наркотических средств. Понимал, что будучи выросший в такой семье — сам подвергается участи быть таким же одержимым от человека, поэтому за все свои девятнадцать лет отвергал любые чувства, похожие на любовь. Иногда парень думал, что зависимость к наркотикам, может быть и появилась от того, что тот всегда старался избежать реальности. Любые психотропные вещества помогали ему не думать о том, что происходит вокруг, помогали зациклиться на себе и обострить свои чувства, которые в семье, на учебе или с друзьями приходилось скрывать, просто потому что его так научили детстве, потому что по другому он не умеет. — Антон, родители в курсе? — Голос Арсения вытягивает парня из размышлений, позволяя вновь вернуться во всю ситуацию, что сейчас происходит. — В курсе, — Юноша отвечает отстраненно, глаза сами собой закрываются, а слова путаются, — Мой отец из «ваших» если что, — Зачем, для чего и почему он посвящает темноволосого, непонятно. — Давай договоримся, — Арсений кладет руку парню на плечо, чуть встряхивая, чтобы тот не уснул и принял все слова к сведению, — На первый раз я прощаю, но пообещай, что ляжешь в стационар. — Это вы человек такой добродушный или просто мент из вас херовый? — Шастуну уже все ровно. Ему надоели разговоры. Родители, узнав о пристрастиях сына, многочисленно пытались отправить того на лечение. И в первые недели ему даже нравилось такое внимание, нравилось, что хоть кто-то наконец то показывал то, что Шастун нужен. Но вскоре Антону стало скучно. Скучно не потому что родители стали уделять внимание на него, а потому что тот понял, что вылечить его хотят не из-за любви и страха за своего ребенка, а из-за работы отца. Мужчина постоянно говорил ужасные вещи, что Антон никудышный сын и вот так махом портит все то, что его отец строил годами, а мать могла лишь кивать в такт его словам. Шастун в принципе всегда понимал, что его родитель не любит ни его, ни мать, ни сестру, что давно уже съехала. Этот человек просто не умел любить. Единственное его пристрастие за всю жизнь — это работа и отец этого никогда не скрывал. Держался за должность руками и ногами, и не раз говорил, что ради любимой работы он и горы свернет, и семью бросит, если понадобиться. Никто и возразить не думал. Антон не сомневался, что для мужчины семья — лишь то, что в его понимании было обязанностью. Наверное тот держал обиду на весь мир, просто потому что как то в юношестве не сложилось с первой любовью или же его не любили так же, как не любит он. — Антон, слышишь меня? — Арсений пытался разглядеть хоть долю понимании в зеленых глазах напротив. Парень лишь кивает и тут же падает на кровать, погружаясь в сон.