Mein Fräulein

      Какова вероятность, что на пороге детектива из Агентства окажется один из молодых Исполнителей Мафии с очень пьяной главой Исполнительного комитета на руках? Вот и Дазай думал, что нулевая. Но мрачная до потери пульса хлеборезка Акутагавы говорила иначе, как и пьяный лепет куда-то в шею бывшего ученика от практически висящей в его объятиях Накахары, обвившей руками шею кохая. Расстегнутые верхние пуговицы рубашки совершенно не скрывали тонкое кружевное белье, и прижатая к груди юноши женская грудь притягивала взгляд как минимум самого Дазая, чувствующего, как в висках застучала кровь от неприятного тянущего чувства.       — Прежде, чем вы меня решите убить, пожалуйста, позаботьтесь о Накахаре-сан, — Акутагава даже не дал Дазаю рот раскрыть и просто протянул руки с «наставницей», практически отдирая мало осознающую происходящее девушку от себя. Рыжая лишь вполголоса заскулила, почти сразу сжимаясь: в легкой рубашке и ее коротких шортах, пусть даже и на колготки, в ноябре даже в Йокогаме было прохладно. Осаму во второй раз впал в состояние прострации, забирая из рук бывшего ученика свою напарницу… тоже бывшую. Слишком много бывших на квадратные десять минут.       — Акутагава, откуда ты знаешь, где я живу? — ошалело поинтересовался брюнет, прижав к себе поближе рыжее бедствие, пока та тонкими пальцами сжимала ткань на груди, словно пыталась спрятаться.       — Накахара-сан сказала, — Рюноске внимательно окинул взглядом наставницу, будто проверяя, в достаточно ли он надежные руки отдает столь бесценное сокровище, и в его глазах мелькнул практически священный ужас.       — А она откуда?       — Твой… кхй… — внезапно подала голос леди, завозившись, будто вот сейчас-сейчас она проснется и разнесет к чертовой матери всех и вся, кто или что попадет под горячую руку похмельной Исполнительницы.       — Будь здорова, дорогая, — фыркнул Дазай, и девушка действительно чихнула, по-кошачьи сморщив нос и дернув плечами. И ухитрилась же где-то так налакаться… А Рюноске подозрительно трезвый.       — Тигр сказал ей, — расшифровал «чих» владелец Расемона и вздохнул. — Утром я заберу ее. Если с головы Накахары-сан упадет хоть один волос, я вас убью, — меланхолично произнес Рюноске, однако серые глаза почти засветились облегчением, когда Чуя уткнулась носом в домашнюю футболку Дазая, пробормотав что-то про знакомый одеколон, и затихла, едва слышно сопя. И в этот момент Осаму выпал из реальности в третий раз: вместо того, чтобы развернуться и отправиться в штаб Мафии, покашливающий парень направился в соседнюю комнату, где располагались апартаменты Тигра. Неудержимо захотелось выпить, потому что в голове закрутились мысли, что их «дети» явно решили брать пример со старших товарищей даже в такой вещи. Взгляд метнулся к мирно сопящей в его объятиях рыжей. И не скажешь, что эта бестия может быть такой тихой и мирной.       — Блять, — выдохнул в морозный воздух детектив и ногой закрыл дверь, стараясь не зацепить девушку об косяк неловким движением.       Чуя была трепетно и осторожно отнесена в спальню. Увы, Дазай не имел привычки приставать к девушкам в настолько пьяном виде, и явно не для храбрости, а потому, глядя на лежащую на его постели рыжую красавицу с раскинутыми руками, полурасстегнутой рубашкой и согнутыми ногами, трепетно поджатыми ступнями к ягодицам, в нем дернулось разве что умиление. Чуя в свои двадцать три выглядела настолько невинной, что Осаму даже сомневался, не обманывает ли его память. Помнится, когда она в семнадцать носила юбки по приказу Коё, благослови ее все известные боги, рыжая была куда более раскрепощена, до сих пор челюсть сладко сводило от воспоминаний. А тут… И грех, и… грех.       — Так… И что мне с тобой делать? — риторически спросил у практически спящего «трупа» в своей постели Неполноценный. Спасибо, что Чуя при всех ее мальчишеских замашках не храпела. Это было бы совсем невыносимо. Потому брюнет принял самое важное, стратегически верное решение в своей жизни — просто лег спать, пусть бы даже и рядом с хмельной напарницей, чувствуя даже сквозь резкий, спиртовой запах виски тонкий шлейф ее мятно-древесного парфюма. Этот запах убаюкивал: так же Чуя пахла и тогда, когда они проводили вместе куда больше времени, чем сейчас.       Правда, проснулся Дазай далеко не в настолько невинной ситуации. Посреди ночи, чувствуя, как его бедра крепко обхватили чужие колени, а над головой негромко, но очень раздраженно чертыхаются. Он был бы рад созерцать лицо своей бывшей напарницы сверху в столь компрометирующей позе, да только, судя по состоянию, Накахара все еще была очень далеко от понятия трезвости, не говоря уже про то, отдавала ли сама девушка себе отчет в том, что творила. И пусть он чувствовал даже через пижамные домашние штаны, насколько девушка горячая, чувство самосохранения буквально кричало даже не шевелиться лишний раз и не провоцировать себя. Краем глаза Осаму даже отметил валяющиеся на полу шорты девушки. И ведь сумела в своем невменяемом состоянии!       — Чиби, что ты творишь? — Неполноценный аккуратно перехватил запястья восседавшей на нем рыжей, отводя их от пуговиц рубашки, уже и без того изрядно потрепанной попытками ее расстегнуть. Девушка недоумевающе моргнула, будто смысл вопроса никак не мог до нее дойти.       — С… совр… совращ… — синие глаза смотрели так наивно, что Дазая нервный смех разбирал от абсурдности ситуации.       — Не надо, — только и смог он выговорить, стараясь не расхохотаться.       — И пчму ты… ну это… меня не хош? — Накахара звучала так обиженно, а во взгляде у нее было так много горечи и грусти пополам со слезами, что у Осаму действительно едва не зародилась совесть. Где это видано, чтобы он отказывался от такого прекрасного создания в своей постели, еще и так себя предлагающего, что бабочки в животе за дробовиком потянулись.       — Чуечка, ты прекрасна, как рассвет, только застегни рубашку, — но жить Дазаю внезапно захотелось намного сильнее, чем провести ночь в объятиях сумасшедшей рыжей бестии. Просто по одной простой причине: он не хотел, чтобы это была только одна ночь. И вот эта мысль была уже более чем лишней, потому что из-за нее и мелькнувших в голове соблазнительных желаний о готовящей на кухне в одной только его футболке Чуе даже волоски на руках зашевелились, что уж говорить о других, куда более активно реагирующих частях тела.       — ПШМУ?! — взвизгнула почти на ультразвуке Чуя, однако оставила в покое, наконец-то, пуговицы, и Дазай поспешно застегнул их почти до самого горла, слушая недовольное ежиное пыхтение.       — Дорогая, в лучшем случае ты просто вырубишься в процессе… А в худшем — утром обвинишь меня в изнасиловании. Меня твой черный дракон заживо сожрет за это! Причем без использования Расемона, — терпеливо пояснил Осаму, убедившись, что теперь рыжая точно отвлеклась от попыток совращения, больше походивших на неумелое домогательство девственницы к инкубу. Вроде и неплохо было бы, но такого котенка — как-то больше умиляет, чем возбуждает.       — Бдто тбя эт остан. астан… тьфу… тррррмозило, когда ты на столе… ик… босса мне… меня… — проворчала Чуя и внезапно накренилась вбок, с практически кошачьим изяществом падая на кровать и разворачиваясь так, чтобы лежать спиной к Осаму, явно обидевшись. А сам брюнет понимал: да, тогда его это мало останавливало. Но Накахара была трезвой. И они не доходили до… прямо до секса. Им было по семнадцать, и Дазай слишком оберегал напарницу, чтобы воспользоваться ее наивной и честной влюбленностью для собственного удовольствия. Язык и пальцы в расчет не шли, это другое.       — Ты… тты ммммня нилюбишшш… а я… тттебе невинность отдала… пидор.       — Эй! — парень понял, что слишком глубоко ушел в свои мысли, когда услышал эту тихую, полную горечи фразу. И хотел было возразить, но было несколько небольших проблем: Накахара уже спала, судя по ее тихому урчащему сопению, просто вырубившись, и она была в чем-то даже права. Она училась целоваться с Дазаем, и первым, кто был в ней, пусть и неполноценно — на этой мысли у него едва снова не случилась истерика, — был тоже Осаму. Практически каждое действие с ее телом проходило при непосредственном участии горе-напарника, и отрицать факт «утраты невинности» было как минимум глупо. Куда интереснее было то, что Накахара сама к нему — почти сама, Акутагава тут больше как любимый мотоцикл выступил, лишь бы до двери довел, — пришла и сама оседлала, что давало определенные надежды. Сон больше не шел к бывшему мафиози, спугнутый выходкой рыжей бестии и собственными думами, не всегда веселыми и замечательными. В конце концов, они были врагами, несмотря на мутное и шаткое перемирие, заключенное между главами организаций. Оно могло рухнуть в любой момент, и что тогда им делать со всем этим? А если отношения зайдут достаточно далеко, чтобы они с Чуей решились на брак? Возвращаться в Мафию? Упаси его Будда. А девушка точно не уйдет, даже если сменит фамилию и будет зваться Дазай Чуя. Кстати, звучит странно. Непривычно. Даже жутковато. Но факт оставался фактом. У них не может быть нормальных отношений. Про детей Осаму даже не пытался подумать. Хватало лекций Мори про контрацепцию и по ответственность. А они в свои двадцать три сами еще практически дети со своим поведением.       Под эти мысли парень успел даже задремать, чувствуя, как сбоку к нему прижалась хрупкая, тонкая фигурка, доверчиво уткнувшись ледяным носом куда-то в ребра. Дазай едва подавил желание обхватить ее хотя бы одной рукой за плечи, не то что повернуться и обнять: пьяная рыжая могла позволить себе оседлать бывшего напарника, которому клялась в глубокой и проникновенной ненависти на трезвую голову, а в трезвом состоянии за попытку флирта со своей особой могла и оторвать бубенцы с фразой «такому коту драному они ни к чему». Но как же хотелось просто обнять крепко, чувствовать, как рыжая стерва прижимается, как котенок, тонкими пальцами цепляясь за бинты на груди или даже за кожу, доверчивая и беззащитная, будто не ее изящные ладони могли сравнять Йокогаму с землей за пару мгновений. Удивительное сочетание женственности и невероятной, уничтожительной мощи.       — Что случилось с моей рубашкой? — голос девушки раздавался на всю комнату, заставляя поморщиться. Такого пробуждения Дазай не ожидал, но оно все еще было довольно мягким: когда просыпаешься с Накахарой, можно и не проснуться. Гневная разрушительница могла не хуже валькирий организовать билет в Вальгаллу, причем физически и с полпинка.       — Ты сама, я ни при чем, — сонно и очень сипло отозвался Дазай, тщетно пытаясь разобраться, какой конечностью можно пошевелить, чтобы хотя бы привстать. Сны ему снились просто прекрасные, но он очень давно не чувствовал себя таким разбитым. Будто вообще всю ночь не спал, и сил оставалось только следить за тем, как девушка натянула свои шорты, беглыми движениями поправила лиф и досадливо цокнула языком на тряпки рубашки. Тонкая дорогая ткань восстановлению не подлежала, и Чуя только нахмурилась. Одежду было жалко, да и выходить наружу, светя грудью, она не собиралась, а потому решение было только одно, и оно вполне устраивало саму рыжую бестию. Спрашивать у Осаму, разумеется, никто не собирался, что он думал по этому поводу, да и судя по расфокусированному взгляду юноши, тот заранее даст положительный ответ на любой вопрос или даже требование, если их произнесет Накахара, особенно одетая в тонкие, облегающие ягодицы шорты и светлый, очаровательно кружевной бюстгальтер. В конец концов, выдержка брюнета была не настолько железной, чтобы оставаться равнодушным от такого вида.       — Я забираю твою рубашку.       Дазай с трудом отвел взгляд от девушки, которая деловито вытащила из шкафа его рубашку, большую, закрывавшую почти до середины бедра, так низко, что стали практически не видны короткие шорты. Было легко представить, что под этой рубашкой ничего не было, и это обычное утро, когда рыжая бестия просыпается рядом. Осаму тяжело вздохнул и закрыл предплечьем глаза. Слишком приятная сцена для его воображения. Однако почти сразу ему в живот прилетело что-то мягкое, пусть и с повышенной гравитацией: сонная и страдающая похмельем рыжая женщина все-таки не хотела убить — окончательно — своего бывшего напарника, слишком уж полезным был. Пришлось вставать следом.       Когда в дверь Ацуши постучали, беловолосый был уже на ногах. По правде говоря, он так и не ложился, особенно с таким соседством, а порой с ужасом ждал, что из соседней комнаты раздадутся звуки масштабной драки с ломанием костей и стен. Или стоны — правда, такой поворот событий, предсказывал уже Рюноске, мгновенно поднявшийся из-за низкого столика-котацу, стоило заметить мелькнувшую рыжую шевелюру в проеме двери. Исполнительница выглядела максимально экстравагантно босиком и со своими убийственными железными шпильками в руках, да еще и одетая в длинную рубашку, создававшую иллюзию отсутствия всего под низом, словно та только-только покинула теплую постель после хорошей ночи с любовником. Где она оставила свою — можно было не спрашивать. Правда, где она ухитрилась потерять колготки и при каких обстоятельствах… Серые глаза недобро сверкнули в сторону стоявшего напротив двери Осаму. Мужчина сонно зевал, опираясь поясницей на перила коридора, и ежился: сам он был одет только в домашние штаны и мягкие тапочки, демонстрируя неизменный «боди» бинтов выше пояса. Это в какой-то мере успокоило Акутагаву: если бы случилось что-то из того, за что так опасался кохай, то девушка бы все эти бинты просто порвала. Абсолютно молча парень в черном плаще выскользнул из комнаты, молча кивнул на прощание Тигру и, галантно подхватив наставницу под руку, повел к припаркованной недалеко машине. В полнейшем молчании.       — Могли и «спасибо» сказать, — обиженно проворчал Осаму вслед, рассматривая внимательно тонкие ножки Накахары, так удачно смотрящиеся под его любимой, на минутку, рубашкой. — Кстати. Ацуши-кун, — стоило этой необычной парочке скрыться за поворотом, как карие глаза метнули взгляд на его нынешнего ученика, а голос упал на несколько тонов, становясь едва ли не рычащим. — Какого черта?       — Ничего не было, я все объясню! — пискнул внезапно блондин и схватился за шею. И тогда до Дазая, до того слишком отвлеченного, дошло, что было не так в образе мальчика: на его шее слишком отчетливо выделялся ярко-алый след от укуса.       Дазаю очень хотелось побиться головой о стену и выпить спрятанный в дальнем ящике виски, пока блондин спешно пытался подобрать слова, чтобы объяснить, как на его шее оказался столь красноречивый след. И от кого. Да, самым сложным было объяснить, от кого именно ему досталось такое «украшение» на коже, что регенерация до сих пор не заживила, пусть даже укус уже давно перестал болеть.

A few hours before

      — Акутагава? — в голосе Тигра слышалось такое удивление, что Рюноске даже на мгновение усомнился в своей личности. — Что-то случилось?       — Накахара-сан сейчас в соседней… квартире, — пояснил юноша с длинным вздохом, и взгляд желтоватых глаз метнулся к двери Дазая. Ацуши издал странный задумчиво-удивленный звук, и пропустил Акутагаву в комнату. Кёки сейчас не было и потому юноша без опаски впустил своего неожиданного гостя.       — А… Это хорошая идея? — осторожно поинтересовался Тигр, наливая им обоим по чашке чая, и Акутагава с благодарностью кивнул. В последнее время они научились находить общий язык, и сама рыжая бестия этому хорошо поспособствовала, сталкивая парней и каждый раз говоря каждому из них что-то лестное. Или уничижительное. Но если Тигр просто симпатизировал красивой и доброй женщине, то Рюноске порой ее недовольства боялся ничуть не меньше, чем ярости прежнего Дазая: Накахара не скупилась на похвалу, но бранила всегда за дело, громко и зло. И если в Осаму раздражало неумение того признавать, что ученик в этот раз справился и сделал все идеально, то расстроенные неудачей синие глаза, наполненные грустью, резали ничуть не хуже, чем любимые ножи девушки.       — Дазай знает, что ему будет, если он обидит Накахару-сан, и мстить ему буду даже не я, а она, — аргументировал свое решение владелец Расемона. — Я тут остаюсь, чтобы забрать ее утром и, ели понадобится, спрятать труп. У вас нет поблизости сада? Яблоневого, к примеру?       — Нет, такого нет… А как вообще вы…? — в голове блондина никак не укладывалась мысль, что Чуя решила сама приблизиться к своему бывшему напарнику.       — Она сама захотела. Позвала выпить в баре после миссии, сказала, что мне пора уже попробовать алкоголь. Думаю, она просто хотела напиться, потому что сегодня… — Рюноске осекся и повел плечом, мол, это не так важно. — Она говорила про какую-то значимую для нее дату, но я не могу вспомнить, — и Ацуши проглотил эту ложь без единого сомнения — или все-таки предоставив своему знакомому право на эту невинную ложь. — Но в итоге пила только она.       Чуя умела пить, но пьянела так быстро, что Акутагава даже не успел заметить, как на его плечо приземлилась рыжая головка с раскрасневшимися от алкоголя щеками. Галстук с шеи был потерян непонятно где, а несколько верхних пуговиц оказались расстегнуты, демонстрируя вид на светлую, нежную кожу с аккуратной и отчетливой ложбинкой груди. С ракурса уже более высокого, чем девушка, Рюноске вид открывался более чем соблазнительный, и юноша ощутил, что к щекам прилило от смущения. Не каждый раз его учительница демонстрировала так явно, что она была и оставалась женщиной. Красивой, смертоносной, недоступной, но все-таки женщиной.       — Рюноске, у тебя когда-нибудь была девушка? — мурлыкающе спросила рыжая, обнимая за локоть своего кохая и прижавшись ближе, немного запрокидывая голову. Бутылка французского вина была не опустошена еще и наполовину, когда Чую уже повело.       — Девушка? Зачем? — невпопад спросил парень, ощущая, как от взгляда на раскрасневшиеся после вина губы даже у него, не заинтересованного в теле Накахары, сердце глухо ударилось в грудную клетку. Ярко очерченные, они внезапно сложились в ехидную улыбку.       — И правда, милый, если у тебя есть этот… Chaton blanc, — девушка пару раз щелкнула пальцами, вспоминая японский аналог, но махнула рукой, махом допивая из бокала остатки багровой жидкости. — Вы так похожи, что мне становится почти грустно, что вы не разного пола. Впрочем, как показала практика, разнополый вариант дуэта тоже далеко не связующее звено, — в синих глазах едва заметно сверкнули слезы, заставив вздрогнуть парня: Накахара даже не напилась, а налакалась до невменяемого состояния. И в голове мелькнула мысль, о ком сейчас могла говорить его слишком опьяневшая семпай. И одновременно захотелось свернуть голову этому наглецу — за то, что сейчас его напарница сидит рядом с другим, щекоча ему шею рыжими прядями и окутывая ароматом своих духов, этим древесным ароматом с яркими, режущими нотками мяты.       — Вспоминаю, каким был Осаму, когда мы только познакомились… — внезапно зашептала рыжая, прикрывая глаза, и потерлась щекой о плечо, словно большая кошка. — Он был такой смешной и раздражающий, что хотелось его убить. Хотелось стереть его улыбку с лица, любыми способами. Он постоянно нарывался. И считал меня парнем, — Чуя чуть слышно рассмеялась. — Видел бы ты его лицо, когда Анэ-сан дала мне другую одежду, — рыжая посмеивается, болтая в бокале вино, и при упоминание Коё в ее голосе стало тепло-тепло. — А Дазай… он… С ним было слишком сложно, романтик в нем в то время покончил с собой раньше здравого смысла, — кончики ушей девушки покраснели далеко не от вина, и Акутагава едва сдержал порыв удариться головой о барную стойку, вспоминая все слухи, что ходили о Двойном Черном. Лучший дуэт и при этом настолько близки, что некоторые были уверены, что эти двое встречаются. Да и сам Рюноске был свидетелем их химии.       — Ты не представляешь, как я за ним скучаю, Рю, — вздохнула Чуя и потянулась к своему пальто, вытаскивая сигареты и зажигалку под неодобрительный взгляд бармена. — Он самый бесячий, раздражающий, невыносимый, насмешливый, ехидный мудак, которого я только встречала. И его невыносимо любить. А без него так совсем хоть вскрывайся, — девушка хотела было закурить, но покосилась на Акутагаву и со вздохом положила пачку и зажигалку на барную стойку: травить своего кохая ей не хотелось. — Когда его нет — за окнами рушатся здания, — тоскливо процитировала она какую-то строчку. И уже в этот момент в голове Рюноске созрел план. До его исполнения оставалось примерно две бутылки вина…       — И после этого она попросила отвезти ее к Дазаю… Точнее, потребовала, — разумеется, владелец Расемона очень многие подробности опустил, не став рассказывать Ацуши про связь его семпаев, от которой до сих пор многие подозревали, что после пропажи Осаму Накахара не то уехала на год, чтобы родить, не то что еще похуже. Но Чуя сразу отрезала разговоры, да и Мори поддакнул, что его Исполнительница была на задании за границей. И справилась великолепно.       — То есть теперь нужно только ждать, пока Накахара-сан не протрезвеет, — подытожил Ацуши. — Еще чаю?       — Да, пожалуй, — согласился Акутагава, кивнув и проводив взглядом расторопного Тигра.       Когда парень вернулся с еще двумя чашками чая, беседа долго не хотела завязываться. Она то снова разгоралась, то снова затихала. Пару раз Ацуши вскидывал голову и прислушивался, заставляя брюнета напрячься: слух у представителя кошачьих был в разы сильнее, чем у остальных, и если бы из соседней комнаты доносилось что-то подозрительное, белый тигр наверняка сорвался бы в комнату своего семпая. Но разговор продолжался как ни в чем ни бывало, и уже через полчаса или час они тихо посмеивались друг над другом — маленький искренний тигренок и вечно мрачный юноша. Они даже и не замечали, что все ближе и ближе находились друг к другу, пересказывая какие-то случаи из собственных миссий, пока не…       — Ай! — Ацуши практически отскочил от Рюноске, падая на спину от неожиданности, а сам Акутагава удивленно уставился на драконью голову, зависшую в том месте, где только что находился сам Тигр. Ни один из них толком не понял, что приключилось. Просто блондин внезапно почувствовал боль в районе шеи, а у брюнета закружилась голова от активации Расемона. Который явно решил действовать вопреки приказам своего хозяина.        И теперь на шее Тигра красовался несильный, но вполне заметный отпечаток зубов своенравной способности.       — Какого…? — ошарашенно спросил Акутагава, но Расемон, разумеется, отвечать не собирался, разве что своевольно деактивировался, будто бы он вообще не был при чем. — Прости… — растерянный, парень даже не знал, как реагировать, глядя в желтоватые глаза мальчика-тигра.       — Кажется, Расемон не очень рад моему обществу, — нервно рассмеялся Ацуши, убирая руку от укуса и глядя на руку с четким отпечатком кровавого следа. — Заживать будет долго…       — Или наоборот, слишком рад, — пробормотал едва слышно Рюноске, отводя взгляд на полы своего плаща, где колыхалась всеуничтожающая тьма. Если бы его способность действительно хотела покончить с Тигром, то это не был бы практически не ощутимый, по сравнению с тем, что его способность могла сотворить с любым человеком или эспером. Правда, разговаривать они больше не пытались, сидя по разные стороны стола, и разве что чай время от времени кто-то из них ходил заново заваривать. В этот момент Акутагава практически молился, чтобы Дазай что-нибудь сотворил с Накахарой, лишь бы вмешаться и не дать убить Неполноценного, но сбежать от давящего и крайне неловкого молчания. И потому появление рыжей сонной бестии стало практически спасением для нервов владельца Расемона, и без того уже очень и очень взвинченного.       Все это было прекрасно. Но молчание затягивалось. И если Ацуши судорожно думал, как ему объяснить, что он вообще ни разу ни при чем касательно весьма красноречивого укуса на своей шее, то Осаму хотелось нервно рассмеяться. В голову невольно пришел образ бывшего босса и его ошалевшие в прямом смысле глаза, когда он узнал про их с Чуей «передружбу», да еще и в самый пикантный момент. Вот уж действительно, дежавю во всей красе. Только в этот раз незадачливым "отцом" чувствовал себя Осаму.       — Слава Ками, что ты парень. Вы оба парни, — выдохнул внезапно брюнет, прикрыв ладонью глаза.       — Почему? — опасливо уточнил Тигр и почти сразу пожалел о своем вопросе. Потому что ответ поставил парнишку в тупик на несколько минут, пока Осаму разбирал нервный смех:       — Я не хочу рассказывать тебе про «котят в лукошке».       — Каких еще котят?! — взвыл на все общежитие Накаджима, когда до него наконец дошел смысл сказанного. И как же хорошо, что Накахара и Акутагава уже были очень далеко, чтобы услышать — и увидеть — столь занимательное зрелище, как красный от смущения мальчик-тигр и его наставник, едва слышно хихикающий от очень даже неловких воспоминаний своего прошлого. Рыжей же еще предстояло осознать, что именно и с кем она творила этой ночью и как много успела рассказать того, чего не стоило слышать ни одной живой душе.       В Йокогаме наступал новый день, нервный и многообещающий.