Mein Fräulein

      Впервые кризис ориентации настиг Дазая, когда ему было примерно… пятнадцать. Точнее, Дазай не интересовался существованием такой вещи, как «ориентация». Ей-богу, мало что его интересовало меньше, чем отношения мальчиков, девочек и прочие пестики-тычинки. А вот сейчас его внезапно прошибло. Точнее, пришибло. Неким субъектом, возможно, одного с ним возраста, поставившим кроссовок ему на грудь с таким видом, словно сейчас он попрощается с жизнью, причем не в особенно приятной манере. Наивный маленький мальчик. Но все же Осаму позволил себе потупить еще минут десять: уж слишком красивыми были эти яркие синие глаза, полыхающие надменностью и презрением, да рассыпанные по плечам ярко-рыжие волосы, из-за которых неизвестный ему Король Агнцев — а это скорее всего был он, тут только одна группировка такая оборзевшая была, — немного смахивал на девчонку. Сомнения должны были закрасться в его голову уже тогда, потому что пятнадцатилетние часто выглядят довольно андрогинно — и он сам тому неплохое подтверждение, — особенно когда они в довольно мешковатой одежде, но от мыслей о чужих причиндалах его отвлёк хороший удар в челюсть, едва эту самую челюсть не свернувший к такому-то боссу Мафии. Нет, это определенно парень. Девчонки не бьют так четко и, главное, больно.       Чуя Накахара был одним из самых раздражающих субъектов на памяти Дазая — и даже не из-за липнущей к нему девчонки с яркими розовыми волосами, хотя именно из-за нее последние сомнения в поле рыжей бестии пропали окончательно. Так выбесить ещё уметь надо было, но Накахара ухитрялся одним своим видом доводить до белого каления. Если кто и мог так мастерски играть на всех оставшихся эмоциях Осаму, то это был именно рыжий. И отчего-то взаимность их общего кипения друг к другу казалась куда лучше взаимной страсти: кому, как не Дазаю, знать, что страсть проходит, в отличие от искренней ненависти. Правда, большим вопросом для брюнета стал факт того, что гибкий и тонкий красавец в конце концов попал не к Мори или Хироцу, а к Кое.       — Вы же не ойран из него собрались делать? Ему было бы в самый раз, конечно, но… — ехидно протянул Осаму, провожая взглядом чеканящего шаг подростка, затянутого в классический костюм. Даже плащ на плечи накинул, будто всю жизнь мафиози был.       — Что ты, Дазай-кун, такой ценный алмаз и в бордель… Он будет твоим напарником. А тебе не советую забывать, что Озаки-сан не только покровительница чайных, но и Исполнитель, который надерет твои уши, если услышит, что ты ставишь под сомнение ее педагогические способности по части боя, — с неизменной усмешкой ответил Мори, просматривая одним глазом материалы предстоящего совещания и делая пометки. — Просто ни Хироцу, ни тем более я не сможем обучить этот алмаз нужным навыкам. Его стиль боя очень отличается, да и характер…       — У Хироцу-сана схожая способность, — возразил Осаму, поворачиваясь от окна к боссу и сверля взглядом чужой затылок.       — А ещё он на равных сражался с Хироцу и почти победил, — парировал бывший врач, открывая все же взгляд от бумаг и внимательно наблюдая за своим подопечным, необычно возбужденным от одного только появления в поле зрения рыжего новичка.       — Тебя он уважает до потери пульса и щенячьего визга, — на этих словах парень едва сдержал гримасу недовольства. Наверное, останься Накахара у Огая, подростка бы каждый раз передергивало от мысли, что этот престарелый извращенец делает с рыжим мальчиком. Даже при существовании Элис. Даже при том, что нынешний босс вроде как не попадался на влечении к созданиям одного пола с ним.       — Поверь, именно Кое сможет научить этот алмаз всему необходимому, — Мори едва слышно рассмеялся и покачал головой: при всей проницательности, Дазай был слишком высокомерен, чтобы менять свое мнение и смотреть дальше своего носа по отношению к людям, о которых он уже составил какие-то свои выводы. И слишком уверен в себе, чтобы предположить хотя бы возможность ошибки. А еще во время осмотра Мори все же узнал тайну Накахары, которую выросшая на улице девушка скрывала ещё тщательнее, чем когда-то — свою банду. Если бы детишки не стали настолько наглыми, чтобы пойти против приказа предводительницы, и не напали на территорию Мафии, кто знает, сколько ещё Король — а точнее, Королева — Овец укрывала бы своих подопечных. Однако Огая все еще немыслимо забавлял тот факт, что его умный и проницательный наследник так и не рассмотрел, что перед ним весьма привлекательная девушка, пусть и недостаточно созревшая. Ещё и Чуя-тян с ее просьбой обращаться к ней как к парню… Дети, что с них взять. Мори лишь надеялся, что эти двое не натворят глупостей: Осаму наверняка не упустил бы возможности поухаживать за напарницей, а уж он-то умел пользоваться природным обаянием и собственной на редкость привлекательной внешностью, и тогда разве что недоверие и феноменальная осторожность Накахары могли бы спасти девушку от пополнения "послужного списка" этого блудливого кота.       Причина того, что Чуя в свои пятнадцать мало ушла от подростковой угловатости и не обрела нужных и характерных округлостей, была банальна до неприличия: недостаток питания. Голодала много, физической нагрузки было ещё больше, Арахабаки тоже покоя не давал. А быть девочкой на улицах — да еще и красивой, это признавал даже Мори, — почти что приговор обнаружить себя в компании недвусмысленно настроенных отморозков или в борделе, накачанной наркотиками по уши. Потому маленькая Накахара, только недавно покинувшая лабораторию — и неважно, какой ценой, — приняла решение скрыть свой пол за мешковатой одеждой, омерзительными манерами и грубостью. Она кулаками, ногтями и зубами отвоевывала свое право жить так, как захочет, не боясь за спину или честь. Да только свои же, маленькая «семья» таких же отщепенцев, решила за нее, предав и передав практически в руки Мафии. И конкретно Дазая с его больными планами, идеями и тягой к суициду. Оставалось лишь надеяться, что этот кучерявый извращенец по части слома чужой психики не станет экспериментировать на юной напарнице, особенно не будучи в курсе ее небольшого секрета.       Но, казалось, Осаму в целом мало интересовало, что там на душе у Чуи, если он все ещё предпочитал не замечать за образом рыжего гордеца не менее строптивую бестию с огнем в синих глазах. И продолжал переживать тот самый кризис, вогнавший в ступор все его понимание пестиков и тычинок. Разумеется, он прекрасно знал, что такое однополые отношения, пусть даже в его постели бывали исключительно женские особи — и он не планировал менять это, потому что рукой не удовлетворишься, а молодой организм свое требовал. Даже пытался закрыть глаза на то, что его выбор девушек стал совершенно определенно «типажом» — маленькие, рыжие, светлоглазые. Финалом стало то, что несколько раз вместо партнёрши он представлял себе напарника — обычно со спины, с разметанными по постели волосами, трогательными ямочками над ягодицами и сжавшимися на простыни пальцами от удовольствия, с сорванным от удовольствия голосом и дрожью тренированного, крепкого тела. А еще, желательно, со срывающимся с губ именем самого Дьявольского Гения. Разумеется, это стало неприятным, но звоночком, что ненависть к напарнику, уже несколько раз сопровождавшему его на миссиях, была не настолько искренней, как ему хотелось бы думать.       Но кто вообще говорил, что это устраивало самого Дазая?!       — Это наверняка какая-то способность, сто процентов, только я почему-то попал под ее действие, — бормотал юный гений, уже готовый признать существование любовного зелья, но только не собственную одержимость напарником. Или его образом. Но он не мог отказать себе в удовольствии наблюдать за Чуей более пристально, чем до такого внезапного признания в существовании среди спектра эмоций не только ненависти по отношению к рыжей стерве. А уж посмотреть точно было на что.       Накахара изрядно похорошел за эти полгода его пребывания в Мафии. Он и до этого не был уродцем — как бы ни стебал его Дазай за необычную внешность вкупе с явно японскими корнями. А сейчас так вообще выглядел не хуже породистого спаниеля. Или корги — на этой мысли Осаму чуть слышно хихикнул, вспоминая этих умильных собачонок с короткими лапами и здоровенными ушами. Не то что бы он вообще любил собак, как раз наоборот, но Чуя был его псиной, а потому приходилось мириться с существованием своего питомца. Непокорного, нахального и вечно грызущего ему руки питомца, несмотря на яркий на фоне белой кожи ошейник на шее. Конечно, Накахара каждый раз шипел, что это называется «чокер», а Осаму язвил про «черный пояс по минету», но эта кожаная лента все равно раз за разом магнитила взгляд, словно на поводке был сам Дазай.       А ещё Чуя стал сильнее. Значительно сильнее, и Дазай порой едва успевал уворачиваться от резких, точных ударов. Накахара словно преображался, превращаясь в маленький тайфун. И как же ему шел спортивный облегающий боди вкупе с широкими спортивными штанами! Осаму порой так задумывался, что не мог нормально парировать, только уклонялся, верткий, как угорь на сковороде. Правда, порой ему казалось, что в фигуре Накахары что-то было нечисто, например, в районе груди словно было огромное количество бинтов или… утяжка?.. Но в процессе тренировочного боя, нередко перераставшего в полноценную потасовку, не до любования прелестями, даже если напротив настолько красивый парень, что Осаму впадает в натуральную бисексуальную панику. Например, при всем уважении, но тот же Мори и намёка на подобные мысли не возникал, а Акутагаву Осаму муштровал так, что мальчишка его практически ненавидел, и угловатый, сухой, как щепка, болезненный пацан вызывал у шатена только брезгливую жалость пополам со скукой, и лишь пару капель уважения к упрямству. Да и… кого бы ни встречал Дазай, он все равно оставался глух, нем, высокомерен по отношению к потенциальному воздыхателю на стройный стан и каштановые кудри. Зато от взгляда на перекатывающиеся под кожей мышцы рук, обнаженные на тренировке, надменный поворот головы, упрямо сжатые ярко-коралловые губы и волосы, от зависти к которым огонь бы выцвел, Осаму едва не зависал, забывая, как дышать.       — Скумбрия, ты головой опять приложился? — с сомнением и, кажется, небольшим беспокойством спросил Накахара, поправляя перчатки, и Гений вздрогнул от неожиданности, не проконтролировав свое тело. Насколько же он ушел в свои мысли, если его могло так выбить простое беспокойство Чуи.       — Не забивай свою прелестную головку такой неважной информацией, — махнул рукой беспечно шатен, натягивая на лицо невинную усмешку, тогда как внутри у него даже кости покрылись мурашками от осознания, насколько слабостью для него сейчас была сама сущность напарника.       — Я однажды тебя забью, блять. До смерти, — фыркнул рыжий, отряхивая невидимую пылинку со своего жилета, и поправил свою дурацкую, невероятно странную шляпу. Интересно, кому из мафиози она принадлежала раньше? Чуя так и не сказал, но каждый раз смотрел с такой нежностью на этот аксессуар, что хотелось выкинуть его к чертовой матери. Нет, это была не ревность. Он не умел ревновать. Наверное. Порой Дазай не был уверен в существовании у себя в принципе концепции чувств. Но факт оставался фактом: он без ума от Чуи Накахары. Даже от парня.       И пожалуй, он даже смирился с тем, что именно эта рыжая бестия стала главной из его слабостей, пробуждая человечность, казалось, давно закопанную на кладбище рядом с попытками влюбиться хоть в кого-то. К слову, эта мечта как раз воскресла в духе фильмов про зомби, внезапно и беспощадно. Осталось не дать этого понять остальным — и особенно Накахаре. Потому что вряд ли тот был «по мальчикам».