Сероглаз

Глава 23 Секрет Люмы

Прошло уже несколько лун с посещения друзьями заброшенного крыла лечебницы, и Баст успела кое-что разузнать. Ари боязливо оглядывался по сторонам, словно боялся нападения чудовища, притаившегося в маленьком ветхом домике. Баст несколько секунд колебалась, но после постучала в дверь. Ответом была тишина. - Уверена, что это то самое место? - Да точно. В лечебнице сказали, она сюда перебралась, когда её дом сгорел. - Легко же они тебе всё раскрыли. - Притворилась дальней родственницей, делов-то. Историю с видением Баст предпочла скрыть от друга, сказав, что просто хочет узнать, чем Люма так долго болела. Это было правдой только отчасти: открывшееся воспоминание о собственном пребывании в лечебнице не давало Баст покоя. И разве осколок показал бы ей комнату и те старые записи, если бы её это не касалось? Дело казалось Баст слишком важным, поэтому она решила действовать с осторожностью: сначала попытаться добраться до истины самой, а потом уже осторожно расспросить Люму с Хантером. Небо посерело, солнце скрылось за тучами. Собирался дождь. Хоть снег почти везде растаял, зима не ушла, напоминая о себе утренним инеем и морозными ночами. Баст не хотелось мокнуть, но в домик никто не приглашал, так что необходимо было принять меры. Спустившись с крыльца, она обошла дом, подёргала за створки окон, но всё было закрыто намертво. - Что ты делаешь? – Ари догадывался, к чему всё идёт, но в глубине души надеялся на порядочность подруги. - Я не хочу топать обратно под дождём, давай пересидим тут. Мне бы только понять, как попасть внутрь, - откликнулась Баст, изучая очередное окно, - дома, как я понимаю, никого нет. Темно, свечи не горят. - Но вдруг хозяева вернутся! - А нам разве не этого надо? Ари обречённо вздохнул и вновь постучался в дверь. - Совсем с ума сошла, нет у тебя никаких правил приличия! - Главное, что у тебя они есть. Не хочешь со мной – иди обратно в клан. Юноша подумал о том, что злые люди не должны быть такими спокойными и расслабленными, а Баст вела себя, как ни в чём не бывало: вот и сейчас слова о возвращении в клан звучали миролюбиво. Загремел гром, первые дождевые капли настигли землю. Баст накинула капюшон и скептически посмотрела на дом, пристально обшаривая его взглядом. Головы не поворачивала, лишь зрачки хищно метались из стороны в сторону. Ари, уже не надеясь на успех, хотел снова постучать, но тут его осенила внезапная мысль. Он толкнул неприветливую дверь, и та со скрипом поддалась. Если Баст и была впечатлена, то виду не подала, однако во взгляде мелькнула тень досады. Она вошла первой. Снаружи дом казался больше, а внутри предстал маленьким и тёмным. Густой спёртый воздух проникал в лёгкие и будто бы оседал на их стенках. Дом больше напоминал сарай, куда сгрудили ненужный хлам: валялись груды вещей на кровати, в тесной комнатке громоздились комоды, находившиеся в тесном соседстве друг с другом, на всех возможных поверхностях была пыль, которую, судя по толстому слою, не вытирали очень долго. На полке стояло круглое зеркальце, украшенное потускневшими разноцветными камнями, которые утратили яркость и блеск с течением времени. Зеркальце оказалось треснутым. Посмотрев в него, Баст увидела посеревшее и искажённое лицо в паутине осколков. Чудо, что они ещё не осыпались. В вазе стояли давно уже засохшие цветы. Вокруг лежали опавшие лепестки, навевавшие мысль о чём-то потерянном и давно забытом. В старинном подсвечнике стояли свечи, которые никто уже давно не зажигал. На полках располагались книги. Открыв одну из них, Баст обнаружила пожелтевшие страницы, пахнущие стариной и памятью о вырубленных деревьях. Буквы в некоторых местах расплылись, будто книга попала под дождь, поэтому не все слова и фразы можно было прочесть. Баст открыла окно, надеясь впустить немного свежего воздуха, но вместе с ним ворвался и дождь. Створка жалобно скрипела на ветру, который усиливался с каждой минутой. Шторы с вышитыми на них жёлтыми и голубыми цветами вздымались и опускались от настойчивых струй воздуха. Баст поёжилась и захлопнула окно. Судя по лицу Ари, он испытывал от этого помещения такой же восторг, как и она. Не говоря ни слова, девушка вышла обратно на крыльцо, друг последовал за ней. Хоть пребывание под козырьком и защищало от дождя, но только частично: прохладный ветер доносил лёгкие брызги. Но находиться снаружи для друзей было предпочтительнее, чем пребывать в столь грязном и неуютном помещении. Баст вдохнула холодный воздух, наслаждаясь его свежестью. После удушливой атмосферы дома он казался особенно приятным. Впереди открывались виды на бескрайние поля, которые под чёрной ватой туч приобретали особое очарование. Вдали жёлто-зелёным ковром пестрели холмы. Эти пейзажи стирали границу времени, ведь пустоши были такими же и сто, и двести, и триста лет назад. Природа всегда сохраняет свой неизменный облик, так же как и солнце с небом, так же как и звёзды, сверкающие в ночи. В такие моменты Баст нравилось представлять, будто она в прошлом, которое открывает перед ней тот же самый, но всё же совершенно иной мир. На горизонте появилась человеческая фигура, направлявшаяся к домику. Баст остановилась на крыльце и стала всматриваться вдаль. Приблизившаяся женщина оказалась дамой преклонных лет. У неё была тонкая полупрозрачная кожа с выступающими голубыми венами, острое лицо с впалыми круглыми глазами и тонкими губами. Из-под коричневого платка выбивались седые волосы, белые, как снег. Одета старушка была в чёрный балахон и длинную юбку до пола, в руках держала мешочек, из которого виднелся кусок хлеба. Пожилая женщина растерянно поглядела на ребят. Она производила впечатление несчастного и уставшего от жизни создания. - Что вам нужно? - Мы не причиним зла, не бойтесь, - поспешно вышел вперед Ари и бросил на Баст быстрый взгляд, опасаясь, что она может ляпнуть что-то неуместное. Страх в глазах пожилой женщины немного угас, однако настороженность никуда не делась. - Мы только хотели кое-что спросить, - продолжил Ари. Старушка переводила взгляд с одного подростка на другого. - Я вас знаю? - Нас – нет, но вы знаете мою мать. Её зовут Люма Шелесова, она лежала в лечебнице местной деревни, - сказала Баст. Пожилая женщина перевела взгляд на неё и стала внимательно разглядывать, словно бы надеясь распознать знакомые черты. - Я много за кем присматривала, вряд ли вспомню, - проговорила она медленно. - Вы обменивались с ней письмами. - Я много с кем обменивалась письмами, кого-то навещала, со многими заводила дружбу. Зайдём внутрь, я устала и промокла. Ари, спохватившись, поспешно взял мешочек из рук старушки и занёс в дом, предварительно открыв дверь и пропустив вперёд Баст и хозяйку дома. Та лишь пробормотала, что поклажа не тяжела, и нести её не нужно, но протестовать не стала. - Вас зовут Нила, правильно? – спросила Баст. - Да, правильно. Ну что вы стоите, раздевайтесь, проходите. Дом у меня скромный, но какой уж есть. Уже разваливается, а на ремонт денег нет. Да и помощников не имеется. Окно бы подлатать, а то холодает, а в него всё задувает. Я и тряпками затыкала, но уже и от этого толку нет. - Почему бы вам не перебраться в наш клан? – предложил Ари, - замок большой, места на всех хватит! - Ой, да на что вам такая рухлядь, как я, - отмахнулась Нила, - да и дом не хочу покидать, много памяти, да… прежде тут дед мой жил. А вот помощник по хозяйству не помешал бы уж. Я сама с трудом всё это, сами понимаете, ребятки. - Нет, правда, мы можем принять вас, - настаивал Ари, - о вас будут заботиться, кормить! Реакции не последовало. Нила отвернулась, разбирая авоську с продуктами, а Баст незаметно ущипнула друга и, наклонившись к нему, прошептала: - Ты в клане ничего не решаешь. И не можешь давать таких обещаний. - Не строй тут самую умную, как обычно! – вполголоса сказал друг, - пойду к Старейшине и поговорю с ним! Вообще-то я имею право голоса, как и все! Неужели не хочешь помочь… - Дорогие мои, чаю не хотите? – спросила Нила, оборачиваясь. - Да, спасибо, - откликнулся юноша, отводя испепеляющий взгляд от Баст, - не отказывайтесь, правда лучше будет… - Ты добрый мальчик, - перебила Нила, делая останавливающий жест ладонью, - но правда ничего не нужно. Парень окончательно стушевался. - Меня зовут Ари, - сказал он, а потом махнул рукой на подругу, - а это Баст. Та смерила его скептическим взглядом, выражая недовольство тем, что ей не дали представиться самостоятельно, но ничего не сказала. - И откуда же вы пожаловали? - Из клана, - вновь подал голос юноша, - это недалеко отсюда. Взгляд Нилы помутился, будто бы перед её глазами промелькнули воспоминания. Но она ничего не сказала и начала хлопотать на кухне, поставила воду на огонь. Когда она вновь отвернулась, Баст не удержалась и провела пальцем по одной из полок, которая пребывала под таким слоем пыли, что девушка искренне заинтересовалась её настоящим цветом. Он казался серым, но на деле был коричневым. Ари с укоризной пихнул подругу в бок, прошипев, что она не имеет права осуждать пожилого человека. - Посмотрю на тебя в её возрасте, вряд ли будешь летать по замку со шваброй и тряпкой! – вполголоса упрекнул он. - Боюсь, до её возраста я и не доживу. Ари округлил глаза, возмущённый нахальством подруги. Та лишь вздохнула, поняв, что шутки юноша не оценил. - Садитесь за стол, - пригласила старушка, - боюсь, угостить вас нечем, разве что сливовое варенье где-то было… Она достала банку с полки и выложила её содержимое на блюдечко, сказав, что скоро подаст чай. - Так чего вы хотите? – спросила она, сев за стол и сцепив руки перед собой в замок. Ребята переглянулись. По взгляду друга Баст поняла, что сейчас он не станет вмешиваться. - Мою маму зовут Люма Шелесова. Она лежала в деревенской лечебнице, когда вы работали там. Это было почти шестнадцать лет назад. Я так понимаю, вы присутствовали на её родах. Это было в девятнадцатый день зимы. Что произошло тогда? Насколько я знаю, она сильно заболела и потом долго лежала в лечебнице, - медленно начала Баст, тщательно подбирая слова, - Люме тогда исполнилось пятнадцать лет. Мне не к кому обратиться, я не знаю никого, кто мог бы там ещё присутствовать. А мне важно узнать, что тогда произошло. Нила посмотрела на Баст долгим задумчивым взглядом. . - Говоришь о матери так, будто она и не мать тебе вовсе. Баст растерялась. Она не знала, что ответить. Может, из-за того, что Люма годилась ей в старшие сёстры, а может из-за натянутых и не самых близких отношений, но у Баст язык не поворачивался назвать Люму мамой. Она воспринималась скорее как знакомая или соседка по комнате. Люма всю жизнь пребывала в своём маленьком мире, в который никого не пускала. И со стороны это казалось странным, потому что при желании она проявляла недюжинное обаяние. При общении могла склонить на свою сторону любого, обладала неким природным магнетизмом, который проявлялся во всём: в сияющем взгляде, в том, как она двигалась и как поправляла волосы, в бархатистом голосе и в плавной неторопливой походке. Однако Люма как будто не нуждалась в окружающих, ей нравилось уединение, она практически не выходила из замка. И если в детстве Баст воспринимала такое поведение как должное, то с возрастом поняла, как же это на самом деле странно. Люма из всех её знакомых была единственной, не имевшей не то что друзей, но даже близких знакомых и приятелей. И это при том, что поклонников у неё было хоть отбавляй, но никого она не подпускала близко. Раньше, как рассказывал Хантер, его младшая дочь была другой: часто проводила время в компаниях, гуляла, веселилась. Но потом начала общаться с Девентием и потеряла интерес ко всем, кроме него. А после разрыва и вовсе стала вести отшельнический образ жизни. Но было ли дело в отце Баст или в чём-то другом? И, несмотря на то, что в общении Люма казалось простой, Баст понимала, что мать является самым загадочным человеком из всех, кого ей когда-либо приходилось знать. Нила посмотрела на гостью внимательным взглядом, чуть прищурив глаза, но ничего не сказала. Если она и сделала выводы из молчания Баст, то оставила их при себе. - Честно сказать, не припоминаю такой пациентки… немудрено, ведь их у меня было много. Сколько, говоришь, лет прошло? Шестнадцать? Люма. Хм. Достаточно редкое имя. Как и Баст. О твоём я так вообще не слышала. Что оно означает? Баст пожала плечами. Всё, что она знала о своём имени – это то, что его дал ей отец. - Ваша семья, так полагаю, не из местных? Твоя внешность нетипична для наших краёв. - Люма… мама здешняя, - ответила Баст, запнувшись, - отец не отсюда, но откуда, мне не говорили. Вовлечённость Нилы воодушевила девушку. Было видно, что старушка действительно прониклась просьбой и хотела помочь. Баст даже почувствовала укол совести за то, что так нелестно отозвалась о Ниле и проявила пренебрежительное отношение к её жилищу. - Понятно, - прокряхтела собеседница, - а как твоя мама хоть выглядит? Может, вспомню её. - Она высокая, со светлыми длинными волосами, глаза голубые, - сказала Баст. Хотела добавить что-то ещё, но не могла больше ничего придумать. Увидев замешательство подруги, Ари пришёл на выручку: - Она красивая, стройная, выглядит моложе своих лет, у неё приятный голос, а кожа светлее, чем у Баст. Подруга взглянула на него с насмешкой, и Ари смутился. Нила не обратила на переглядывания ребят внимания. Она разлила кипяток по кружкам, и сушёные травы медленно закружились на поверхности. Взгляд старушки оставался неизменным, так что было сложно понять, дало ли ей что-то это описание. - А в чём проявлялся её недуг? Я работала в лечебнице всю жизнь, повидала много. Однажды, правда, было это не в мою смену, женщина родила ребёнка с двумя головами, можете представить? Правда, младенец умер сразу. Я так его и не видела. Говорят, его мать после этого ушла в храм, потому что посчитала такого ребёнка небесной карой за грехи. Это ж как нагрешить надо было… А вот случай, которому я сама была свидетелем: роженица произвела на свет девочек двойняшек, которые срослись руками, представляете? Наши лекари рассоединили младенцев, и сразу после этого одна малышка умерла. Слабенькая оказалась. Ой, ребята, если посидеть да подумать, я столько случаев вспомню, до ночи смогу рассказывать. Дождик за окном усилился, капли настойчивее били по стеклу. Баст обхватила руками чашку, грея руки. Травинки одна за другой медленно опускались вниз, а струйка пара становилась всё меньше. Тем временем Ари уже полкружки выпил. - Не знаю, - произнесла Баст, - как я поняла, это было что-то страшное, поэтому мне ничего не говорят. - Может, лучше тогда оставить это дело в покое? – спросила Нила. - Но это ведь касается меня. Значит, я имею право знать. Баст решила не показывать нетерпеливости и резкости, чтобы показать себя взрослым человеком. Если Нила увидит в ней упрямого подростка, зацикленного на своих «хочу», то сможет и передумать делиться информацией. Которую она, хотелось бы верить, всё-таки вспомнит. - Это поможет разобраться в некоторых вопросах, - продолжила Баст, - я уже почти совершеннолетняя. - Сколько маме было, когда ты родилась? - Как раз исполнилось пятнадцать. Насколько я знаю, она тяжело переживала беременность, и роды тоже были сложные. Это по словам дедушки. Наверное, вы его видели, он ведь должен был приходить в лечебницу. - Это странно, что к нам отправили девочку из клана, - пробормотала Нила вполголоса, - у вас ведь есть целители, правильно? – повысила голос она. - Да. Но дедушка говорил, что наши лекари боялись за жизнь Люмы, поэтому приняли решение обратиться к специалистам со стороны, - ответила Баст, - я так поняла, у неё был тяжёлый случай. Нила вновь задумалась, опустив взгляд на свои руки. - Неужели ничего не можете вспомнить? – спросил Ари, - или к вам поступает так много девочек, которые рожают в таком… в таком возрасте? В этот момент он виновато посмотрел на подругу, но она только качнула головой, дав понять, что не собирается обижаться. - В четырнадцать-пятнадцать лет? – усмехнулась Нила, - да полно! И хорошо, если идут рожать, а не пытаются избавиться от ребёнка. Некоторым это решение стоит жизни. Баст подумала, что решение родить тоже кому-то стоит жизни. Старушка ещё некоторое время сидела, уставившись в стену рассеянным взглядом, а потом спросила: - Твоя мать – она ведь не состояла тогда в браке? - Нет, родители никогда не были женаты. Они разошлись после моего рождения. - И твой отец не приходил в лечебницу навещать её? - Не знаю, - растерялась Баст, - наверное, не приходил. Вообще-то это на него похоже. Последнюю фразу она сказала скорее себе, чем Ниле. - А после твоего рождения Люма ещё долго лежала в лечебнице, так? - Да, насколько я знаю. Больше года, а потом её положили в лечебницу клана. В это время Ари напряжённо наблюдал за разговором, позабыв о чае. - Вы что-то вспомнили? – спросил он взволнованно. - Не уверена, - ответила Нила, - что это та самая ситуация. Да, помню, как привели девочку, ещё совсем молоденькую, очень красивую, белокурую. Она тяжело переживала беременность, таяла на глазах. Но никто не мог выяснить причину. Девочка постоянно страдала от болей. На неё страшно было смотреть: она становилась бледнее и худее с каждым днём. Все были уверены, что роды она не переживёт. Бедняжка почти ничего не ела. И вот, одним зимним днём она родила. Это событие выпало не в мою смену. К всеобщему удивлению, ей удалось выжить. Вот только… В этот момент Нила запнулась и внимательно посмотрела на Баст. Теперь в её глазах было недоверие. - Что – только? – спросила Баст. - Ребенок родился мёртвым. Девочка. Баст не верила своим ушам. Первой её мыслью было, что старушка что-то напутала и рассказала историю другой роженицы. Но в то же время в голове у Баст звенел звоночек: ведь Люма с Хантером что-то скрыли от неё. Вряд ли бы они стали делать тайну из заурядной ситуации. И всё же история про мертворождённого ребёнка ну никак не могла быть правдой: ведь Баст сидела живая и невредимая. - Я эту историю не просто так ведь запомнила, - продолжила тем временем рассказ Нила, - если бы этим дело и ограничилось, то и рассказывать бы было не о чем. Всё-таки матери нередко погибают при родах, как и дети. Обычное дело. Но в этой ситуации всё было как-то не так. - Что вы имеете ввиду? – спросил Ари, взволнованно глядя на Баст. - Когда я пришла на работу, мне сообщили, что ребёнок нашей пациентки родился мёртвым. К твоей маме практически никого не пускали – она была в тяжёлом состоянии. За спасение её жизни боролись самые опытные лекари. В общем, спустя время с ней всё наладилось: осталась жива, хоть и чувствовала себя скверно. Спала почти всё время, бедненькая. Вот только по лечебнице поползли слухи, дескать, ребёнок на самом деле жив. Были те, кто утверждал, что якобы ночью отец нашей пациентки уносил младенца на руках, и тот подавал признаки жизни. А женщины, что принимали роды, стояли на своём: мол, видели мёртвого младенца. - А Люма? Вы говорили с ней? – спросила Баст. - Да, разумеется. Правда, после родов с ней долго не удавалось поговорить не только мне, но вообще никому: она много спала, вот слишком много. А когда мне наконец удалось выйти на разговор, она сказала, что не желает ничего обсуждать. С ней произошла явная перемена: она стала потухшей, опустошённой. Ей ещё принесли письмо тогда, что в нём было, без понятия, однако оно произвело на неё сильное впечатление. Потом ещё её отец приходил, они что-то бурно обсуждали, но я не различила слов. Вот такая история. Баст сидела молча и смотрела в пространство. Ари всё больше беспокоился за подругу: он никогда не видел её в таком состоянии. Юноша положил ей руку на плечо, но она не обратила на это внимания - Неужели это ты? Выходит, действительно жива… - сказала Нила, с любопытством разглядывая Баст, - боюсь, даже не вспомню, как выглядела твоя мама, а то даже интересно узнать, похожи ли вы. Но глаза у неё точно не такие чудные, уж их я бы запомнила. - Нет, глаза у меня в деда. - А, понятно, - протянула старушка, - я вот чего не пойму: почему наши повитухи решили, что ребёнок умер? Ох, как же здорово, что ты жива! Мы с твоей мамой ведь не обсуждали тот случай. Я думала, что она такая печальная из-за потери младенца. - Да. Я жива. Когда они с Ари покинули дом Нилы и направились в замок, девушка не произнесла ни слова по пути. Друг молчал: понимал, что пока Баст не решит обсудить это с ним, лучше не вмешиваться. А в голове его подруги тем временем роились разные мысли касательно рассказа старухи. Самыми логичными казались те, что Нила выжила из ума или придумала эту историю. Либо же выдумала какие-то факты, взяв за основу реально произошедший случай. Тем более где гарантии, что речь шла о Люме? Да, совпадает то, что девочка из истории действительно была юной, тоже имела белокурые волосы и привлекательную внешность, а также то, что родила зимой девочку. Вот только какова вероятность, что повитухи перепутали живого ребёнка с мёртвым? Первый день что ли на работе? Баст подумала, что выпади ей шанс принять роды, даже она не ошибётся в этом вопросе при минимальном опыте в целительских делах. Но ещё одна версия не давала Баст покоя: что, если младенцев было двое? Один выжил, а другой нет. Баст бы и в голову не пришла эта версия, если бы не воспоминание о девочке, похожей на неё, как две капли воды. Вот только и эта теория имела свои дыры: ведь Нила сказала, что родился один ребёнок, а не два. Баст не разбиралась в родовом процессе, и из головы у неё не выходил вопрос: мог ли один ребёнок появиться сразу, а другой, скажем, через несколько часов? Возможно, первого младенца Люма произвела на свет мёртвым, а она, Баст, родилась живая и здоровая уже спустя время? И всё-таки теория о близнецах не имела смысла: ведь даже если у Баст и была сестра, то она выжила. Если, конечно, она существовала. Спустя столько лет события в храме больше превращались в размытую картинку, и Баст уже сомневалась в собственных воспоминаниях. Где заканчивалась реальность и начинались фантазии маленькой впечатлительной девочки? Прошло слишком много времени, и Баст почти убедила себя, что двойник, которого она увидела в храме – не более чем галлюцинация, возникшая из-за большого количества дыма. Почти – потому что часть её сознания кричала о том, что та, вторая Баст была слишком реальной. Возвращаясь к мыслям о рассказе Нилы, Баст пыталась придумать логическое объяснение. Ведь если представить, что её слова – чистая правда – то как подобное могло произойти? Насколько помнила Баст, она никогда не слышала о том, чтобы люди воскресали из мёртвых. Конечно, в мире существовало такое явление, как нежить, и всё-таки этих существ нельзя было назвать живыми. Хоть некоторых и можно было перепутать на первых порах. Перепутать… Баст внезапно вспомнила моменты, когда, как ей казалось, у неё останавливалось сердце или же она прекращала дышать. Мысль о том, что она сама может быть нежитью, пронеслась в её голове, но тут же улетучилась. Нет, это уж точно не правда. А может, продолжала рассуждать Баст, при рождении она не проявляла явных признаков жизни? Ведь младенцы кричат и плачут, а что если она, скажем… спала? При этих мыслях у Баст из груди непроизвольно вырвался смешок. Ну конечно, настолько крепко спала, что пропустила момент собственного рождения! Эта идея показалась ей забавной. «Вот, почему я в детстве бодрствовала по ночам: просто выспалась в животе у матери!» - подумала она. Но как бы ни веселили Баст такие мысли, она понимала, что они также не могут оказаться правдой. Рассуждая, как поступить с такой информацией, она подумала поискать информацию в библиотеке: вдруг удастся разыскать что-то, похожее на этот случай? К её огорчению, книги не дали ответа: ни в одной не было описано случая воскрешения младенцев. Однако Баст нашла источники, описывающие случаи захоронения людей, которые впоследствии оживали. Причём некоторые прямо в процессе похорон. И люди эти не становились нежитью: после воскрешения они продолжали жить как обычно. Некоторых не удавалось спасти: в одном случае говорилось, как мужчину уже успели закопать, когда услышали крики, доносящиеся из-под земли. Человека откопали, но было поздно: он покинул этот мир уже безвозвратно. В разных культурах к таким случаям относились по-разному. Где-то это считалось чудом божьим: люди верили, что усопшим давался второй шанс. Якобы они являлись послами великой миссии, которую не успели завершить. Где-то к воскресшим относились как к посланникам дьявола, приравнивая к нежити, и моментально умертвляли. К своему огорчению, Баст так и не нашла упоминания об оживших новорожденных. Однако данные, которые она обнаружила, вселяли надежду: значит, подобные случаи имели место быть. Когда Баст решила обсудить это с Ари, выяснилось, что он в чудеса не верил: - Думаю, произошла ошибка, - говорил он, - ты, наверное, родилась с медленным биением сердца, не кричала и не двигалась. Может, была слишком слабой. Нила ведь сказала, что Люма тяжело переживала беременность и чуть не умерла в родах. Очевидно, ты тоже была на грани жизни и смерти, а повитухи не стали внимательно тебя осматривать. Поверхностно оценили состояние и вынесли поспешный вердикт. Эти слова приободрили Баст: она не любила искать сверхъестественное там, где его нет. Люди часто приписывали чудеса к явлениям, которых не понимали. Но стоило изучить тему подробнее, как логичный ответ всплывал на поверхность. А рассуждения Ари звучали правдоподобно. И всё же предположений Баст было недостаточно, и она решила поговорить с местной повитухой. Та дала исчерпывающий ответ: - Мёртвый младенец – значит мёртвый. Живой – значит живой. Одно исключает другое, милая. А почему спрашиваешь? - Да просто интересно, - ответила Баст, рассматривая беременных женщин, которые лежали в этом крыле. Некоторые должны были разродиться в ближайшие сроки. Повитуха проследила за её взглядом и произнесла: - Через пару годков и сама тут окажешься, а? Баст не ответила. Мысль о том, что она вот так же может оказаться беременной, казалась ей чем-то невероятным. Она не представляла себя в роли матери. А ведь Люма в её возрасте уже родила. Интересно, каково ей было оказаться в непростой роли в таком юном возрасте? Была ли она готова? Задаваясь этим вопросом, Баст уже знала ответ: нет, не была. Зная легкомысленность Люмы и её склонность витать в облаках, сложно поверить, что она была рада беременности. Хотя, может, просто не осознавала, какая это ответственность – иметь ребёнка? Люма и сейчас мало о чём в жизни задумывалась, что если в пятнадцать лет она думала, будто быть матерью – легко? А может, она это понимала, но узнала о беременности на поздних сроках, когда уже ничего нельзя было исправить? Или же Хантер, узнав о положении дочери, запретил ей предпринимать радикальные меры и велел рожать? Баст жалела, что не знала ответа на эти вопросы. Раньше она воспринимала факт, что Люма родила её в юном возрасте как само собой разумеющееся, а сейчас начала задумываться об этом. Что мать чувствовала тогда, как восприняла новость о своём положении? Как воспринял Девентий? Ведь родители разошлись после её рождения. Может, они никогда не относились друг к другу серьёзно, а узнав о беременности, решили прекратить отношения, потому что понимали: у них ничего не выйдет? И Баст настораживал тот факт, что ни Люма, ни Девентий так и не нашли себе пару после разрыва, а ведь прошло уже много лет. Значило ли это, что они хотели быть вместе, но обстоятельства не позволили им? Впрочем, в те редкие моменты, когда Баст видела родителей разговаривающими друг с другом, она никогда не замечала между ними интереса или симпатии. Друг с другом они выглядели скорее как давние знакомые. Казалось, их никогда ничего не связывало. Порой Баст вообще не верилось, что Люма с Девентием были вместе: что могло их объединять, они ведь такие разные? Не получив ответа в книгах и не добившись его от знающих людей, Баст решилась на крайний шаг: поговорить непосредственно со свидетелями произошедшего, с Люмой и Хантером. Хоть Баст и редко прибегала к такому простому способу, как прямой разговор, предпочитая обходные пути, сейчас посчитала это решение единственно верным. Некоторое время поколебавшись, к кому обратиться первым, она выбрала Люму. Та сидела в комнате на подоконнике у приоткрытого окна с закрытыми глазами. Пусть лето уже прошло, день выдался жарким. Порой Баст заставала мать за этим занятием: Люма любила нежиться в лучах солнца, наслаждаясь звуками леса. Часто она предавалась этому занятию в конце весны и начале осени, когда деньки были тёплыми и приятными. В эти периоды Баст частенько заставала мать во дворе у стены замка: Люма сидела на старом конском седле, что лежало на земле, закрыв глаза и подставив запрокинутую голову солнцу. На появление дочери Люма не обратила внимания. Баст села на кровать, сцепив руки в замок. Сердце её забилось сильнее. В голове пронеслось: «Ты ничего не теряешь», а с губ будто бы против воли сорвался вопрос: - И где же ты похоронила свою новорождённую дочь? Люма не отреагировала. Даже открыла глаза не сразу. - Моя дочь жива и сейчас передо мной, - ответила она после паузы, взглянув на Баст. Во взгляде её была твёрдость. Решив не ходить вокруг да около, Баст поведала матери рассказ Нилы. По ходу повествования взгляд Люмы становился всё печальнее. Когда дочь замолчала, она некоторое время отрешённо смотрела в стену, очевидно, погрузившись в воспоминания. - Да, мы с Нилой общались одно время. Она беспокоилась о моём здоровье. Мой случай был исключительным. - В каком смысле? - Я всё время пребывала в забытье. Настал момент, когда я перестала осознавать, в каком мире нахожусь. Мне всё время снился корабль… Огромный корабль, который летал среди звёзд в ночном небе, и на нём были тысячи душ. Я знала, что всё они – те, кто когда-то жил на этом свете. А потом они умерли и попали на корабль, как и я. И нас ожидало бесконечное чёрное небо, которое мы должны были бороздить до окончания времён. Я до сих пор считаю, что конец именно такой. Нет ни рая, ни ада, а лишь чёрная бесконечность, из которой не выбраться. Поэтому я не хочу умирать. Там ничего нет. Здесь намного лучше. Баст чувствовала себя неуютно. Она никогда не слышала, чтобы Люма говорила так серьёзно. - Родив, я ещё пребывала в сознании. И да, я тоже была уверена, что моя дочь умерла. Я видела: ребёнок совсем не подавал признаков жизни. Потом я потеряла сознание и не приходила в себя долго. Мой отец, твой дед, всё это время был рядом. Он боялся, вдруг со мной что-то случится, поэтому настоял на том, чтобы присутствовать. Когда у меня начались схватки, ему отправили весточку, как он распорядился. Поэтому то, что происходило после моей потери сознания, могу рассказать лишь с его слов. Как он поведал, ребёнка собрались унести, но он не позволил. А когда он остался наедине со мной… - тут Люма запнулась, - ты открыла глаза и начала хныкать. Потом в комнату зашёл кто-то из целителей. Папа приказал ему не распространяться о случившемся, забрал тебя и унёс в клан. Это было уже ночью. Не знаю, когда я проснулась, но я была уверена, что потеряла ребёнка. Эти мысли тяжёлым грузом легли на сердце. Помню, что даже не хотела жить. Баст не верила своим ушам. Люма, которая никогда не была любящей матерью – и переживала из-за потери ребёнка? - Проснувшись однажды, я увидела, что мне принесли письмо от отца. Оказалось, что он уже несколько раз приходил навестить меня, но я всё время спала, а будить он не хотел. В письме он сообщал, что моя дочь оказалась жива, и он забрал её в замок. Я не поверила. Подумала, что он пытается так успокоить. Мы с ним почти не виделись за тот год, что я провела в лечебнице. Баст кивнула. Она знала, что Люма после родов пребывала в тяжёлом состоянии, и потому Хантер долго продержал её в лечебнице. Там, в отличие от клана, было больше знающих лекарей разных областей и направлений. - Я чувствовала ужасную усталость, - продолжала Люма, - постоянно хотелось спать, бывало, что я спала по несколько дней без перерыва, а энергии не прибавлялось. Я просыпалась, что-то ела, а потом снова засыпала. Никто из целителей не мог понять, что со мной происходит. Вызывали даже лекарей из города, но и они оказались бессильны. Я потеряла счёт времени… не понимала, что происходит, все мысли были о корабле, на котором плыву. Иногда я вспоминала об утрате. Порой мне начинало казаться, что я действительно умерла. Спустя год состояние беспрерывного сна понемногу начало отпускать, и Хантер позволил мне вернуться в клан. Я спала уже меньше, хотя и не так долго, как в первый год. Рассказ Люма вела бесцветным, равнодушным тоном, однако Баст понимала, что матери наверняка нелегко вспоминать это. - Несколько раз Хантер приводил тебя, но я не верила, что ты моя дочь. Во-первых, перед глазами до сих пор стояла картина с мёртвым младенцем. В воскрешение я не верила. А во-вторых, ты была не похожа на ребёнка, которого я помнила. Единственной схожестью была смуглая кожа, а черты лица изменились. Я тогда решила, что отец просто нашёл похожую девочку и решил выдать за мою дочь. Очень рассердилась на него за это… и на тебя. Да, ты была ни в чём не виновата, но я всё равно чувствовала к тебе неприязнь. Слушая, Баст не могла избавиться от ощущения, что говорит с ней не Люма, а кто-то другой. Никогда ещё у них с матерью не было настолько откровенных разговоров. Баст казалось, что Люма рада поделиться этой историей, сбросить хотя бы часть груза, лежавшего на сердце. - Когда я перестала так много спать и вышла из лечебного крыла, отец предложил поселить нас с тобой вместе. Я и слышать об этом не хотела. Поэтому долгое время ты жила с ним. Но отец не желал оставить меня в покое, постоянно напоминал о связи матери с ребёнком. Я спрашивала, о какой связи идёт речь, если ребёнок не мой. Мы с твоим дедом много ругались из-за этого. Картинка в голове у Баст сложилась. Так вот, почему она не помнила Люму в раннем детстве – потому что та просто не появлялась в её жизни. - Долгое время я была уверена, что ты не моя дочь. Я не видела в тебе сходства с Девентием, за исключением смуглой кожи, не видела сходства с собой. И всё-таки кое-кого ты напоминала. Однако я не хотела признавать, что ты мой ребёнок, поскольку уже была слишком убеждена в обратном. Ведь я видела, что младенец мёртв… эта картина до сих пор стоит перед глазами. - На кого я была похожа? - На деда по отцовской линии, на кого же ещё, - ответила Люма, - ты унаследовала его глаза. Баст кивнула. Ну конечно, как она сама не догадалась? Из-за этих самых глаз её в детстве дразнили уродливой и подвергали нападкам. Теперь Баст смотрела на Люму другими глазами. Так вот, почему она являла к ней такое пренебрежение, да и вообще вела себя так, как матери не полагалось. Сложно привить человеку любовь насильно. В случае Люмы вообще пытались выдать желаемое за действительное, по крайней мере, матери так казалось. Можно ли винить Люму? Баст не была способна это сделать. Ведь кто знает, как бы она поступила, если бы потеряла младенца на руках, а потом её бы попытались убедить, что ей, якобы, показалось? И подсунули другого ребёнка, похожего? Наверняка она была бы в ярости. - Выходит, считаешь, что мы с тобой не родные? – спросила Баст. Было страшно произносить это вслух. Хоть у них с Люмой и не было близких отношений, принять тот факт, что они в действительности чужие, Баст было бы сложно. Осознание этого заставило бы рухнуть весь привычный мир. - Нет, - Люма подняла глаза, - уже так не думаю. Более того, я уверена в обратном. - Но почему? - Потому что, повзрослев, ты начала обретать наши черты – мои и Девентия. В раннем возрасте ты была другая, о родстве с нашей семьёй говорили только глаза. Был момент, когда я даже думала, что ты – дочь Девентия от другой женщины, только из-за того, что ты унаследовала глаза его отца. И всё же эта схожесть значила для меня не так много. Я думала, мало ли людей с такими глазами? Может, это не такая и редкость, я ведь не знаю. Я мало контактировала с внешним миром, за пределами клана почти никого не знаю. А когда я впервые увидела в тебе себя… это странное чувство. Даже не знаю, как его описать. В тот момент пришло осознание, что ты – действительно моя дочь, и отец не обманывал. Вот только я не могла понять, как ты тогда ожила? Да и сейчас не понимаю. Такого ведь не бывает. - Значит, лекари ошиблись, - тихо сказала Баст, - не вижу другого объяснения. Я ведь не нежить. - Значит, ошиблись, - эхом повторила Люма. - А что об этом всём думает дед? - Ты знаешь, он человек верующий. Счёл это чудом, которое явил всевышний, дав тебе вторую жизнь. Только вот случай в храме переменил его мнение. После этого отец был убеждён, что ты выжила стараниями дьявола. Но после ритуала успокоился, видимо, решив, что ты пришла в норму. - После какого ритуала? – спросила Баст, хотя уже заранее знала ответ. - Тебя ведь забрал Служитель Света, чтобы провести изгнание бесов, помнишь? Ты маленькая была. Баст замолчала, собираясь с мыслями. Она ведь так никому и не рассказала, что на самом деле произошло. Никому, кроме Фрелия. Возможно, признавшись, она скинет ношу, которую носила все эти годы. - Не говори деду, - сказала Баст, посмотрев на Люму. - О чём? - Не было никакого ритуала. К её удивлению, мать лишь коротко кивнула. - Да, я догадывалась, - ответила она. Когда Баст ушла, Люма вновь мыслями погрузилась в прошлое. Хоть период после родов и был тяжёлым как морально, так и физически, но женщина радовалась, что всё это произошло в её жизни. Сон, который она постоянно видела, заставлял переосмыслить все действия и поступки, когда-то совершённые. Находясь на корабле, Люма всё больше понимала, что жизнь – это самое прекрасное, что только может быть. И необходимо продолжать жить, как бы тяжело ни было, потому что смерть не решит проблем, а лишь затянет в бесконечный водоворот, которому нет начала и конца. Находясь на корабле, Люма много думала о том, что хотела бы изменить. Она помнила о единственной в тот период встрече с Девентием и разрыве с ним, и если поначалу ужасно страдала из-за этого обстоятельства, то потом, откинув негативные эмоции, почувствовала свободу. Как бы ни любила Люма в те времена Девентия, она осознавала, что их расставание – правильное решение. Потому что в этих отношениях Люма не была счастлива. Она всё время старалась угодить, подстроиться, понравиться, вот только Девентий всё равно не был доволен. Даже когда она вела себя так, как он хотел, у него всё равно находились претензии. «Тебе должно быть стыдно, что ты не умеешь кататься на лошадях!» - смеясь, говорил он. «Но я боюсь их», - отвечала Люма. «Брось, нечего бояться, они ведь не хищники!» «Но вдруг лошадь укусит меня или лягнёт?» - спрашивала она. «Прекрати искать оправдания! Все страхи у тебя в голове! Просто подойди к лошади, и всё! Захочешь – без проблем справишься с этими глупостями!» - начинал кипеть Девентий. «Я не подойду! Она такая большая, мне страшно!» «Господи, какая ты бестолковая», - качал головой он. Лошадей Люма боялась до сих пор и не имела желания учиться верховой езде. Когда в то время она обратилась к Хантеру с этим вопросом, он отреагировал куда спокойнее. «Пап, а не уметь ездить верхом – стыдно?» - спросила Люма. «Ты ведь боишься лошадей, зачем тебе учиться верховой езде?» - спросил Хантер. «Ну… мне сказали, я должна стыдиться». «Ты не обязана делать ничего, что тебе не нравится», - сказал отец, а потом поинтересовался, кто ей это сказал. Что Люма ответила Хантеру, она уже не помнила, но была уверена, что не выдала Девентия. Даже когда они ссорились, она не рассказывала об этом ни отцу, ни кому бы то ни было. Люме хотелось, чтобы их отношения со стороны выглядели идеальными и вызывали у окружающих зависть. Поэтому рассказывая о Девентии Хантеру или подругам, она старалась приукрасить его заслуги. К её огорчению, возлюбленный взаимностью не отвечал. «Сын говорил, ты плохо шьёшь», - говорил однажды ей Омнир, отец Девентия. «Я не очень это люблю», - отвечала Люма, испытывая смущение. «А что ты любишь – причёски делать да наряды выбирать? – хмыкал Омнир, - кому будет нужна твоя красота, если руки откуда надо не растут? Как ты моему сыну будешь рубашки штопать, а?» Ещё сильнее смущаясь, Люма отвечала, что в клане есть швеи. «Ну а если б не было? Женщина должна уметь выполнять свои обязанности, иначе какой от неё толк? Мы, мужчины, вас защищаем, значит, вы должны давать что-то взамен. Ты пока малая, не всё ещё потеряно, так что учись шить, будь добра!» Она обещала научиться. В вопросах рукоделия Люма и по сей день была посредственна. Но что она осознала, пока пребывала в лечебнице – что ей нужно радоваться завершённым отношениям. В них она теряла себя в бесконечных попытках угодить. Кто знает, как бы относился к ней Девентий, если бы она не боялась высказывать своего мнения и вела себя независимо? Очевидно, он как минимум относился бы к ней с большим уважением. Как максимум, решил бы, что такая добыча ему не по зубам, и в итоге их отношения не зашли бы слишком далеко. И если Люма после разговора пребывала в меланхолично-ностальгическом состоянии, то Баст стало едва ли не физически плохо. Она покинула стены замка и бездумно пошла вперёд. Ей необходимо было остаться наедине с собой. Осознание того, что от неё скрывали столь значительную часть жизни, вызвало в душе бурю негодования. Выходит, если бы Люма не думала, что её настоящая дочь погибла, то у них могли сложиться близкие отношения? Но почему она, поняв, что ошиблась, не попыталась сблизиться и наладить контакт? Этот вопрос Баст не решилась задать, но ответ напрашивался сам собой: Люме просто не хватило смелости. Она поняла, что совершила ошибку, но сочла, что уже поздно что-то исправлять. И кого винить в этой ситуации? Повитух, которые приняли живого ребёнка за мёртвого или тут дело в другом? Баст понимала, что ответа на этот вопрос вряд ли от кого-то добьется. Конечно, она хотела обсудить эту ситуацию и с Хантером, но предполагала, что тот вряд ли даст новую информацию. Пройдясь по лесу и всё обдумав, Баст пришла к выводу, что тогда, зимой 1502 года, кем-то была совершена колоссальная ошибка. Иначе и быть не могло. Чудес не бывает. Поздним вечером, когда до отбоя оставались считанные минуты, Баст вошла в комнату к дедушке. Тот сидел за столом и писал при свете свечи. Увидев внучку, старик улыбнулся, но радость быстро сошла с лица, когда он обнаружил, в каком состоянии Баст находится. - Милая, что случилось? На тебе лица нет! Баст пробормотала что-то приветственное и подошла к зажжённому камину. Её била дрожь. Всё это время она бродила по лесу без верхней одежды, однако заметила, что замёрзла, лишь когда вошла в замок. - Да ты дрожишь! Дедушка достал из шкафа шерстяное покрывало и обернул им внучку. - Что-то стряслось? Баст протянула руки к огню. Стало немного легче, когда она почувствовала, как по телу разливается тепло. - Почему ты мне не рассказывал? – спросила Баст. Все эмоции уже прошли, да и она уже очень устала, чтобы злиться. - О чём? - О том, что Люма считала меня не родной много лет. Некоторое время Хантер молчал, глядя на пляшущие огоньки. - Вы сегодня обсуждали это? – спросил он после паузы. Баст кивнула. - Тогда ты должна понимать причину. Потому что я не хотел рассказывать о случившемся в лечебнице, ты была слишком мала. Я надеялся образумить Люму, убедить… увы, она не желала слушать. Она всё поняла, только уже сама и намного позже. - Но почему все думали, что я умерла? Неужели это действительно выглядело так? Хантер кивнул. - Когда я получил весточку, что у дочери начались роды, то так быстро, как только смог, прибыл в деревню. Настоял на том, чтобы присутствовать: мне хотелось проконтролировать действия целителей и убедиться, что дочке и младенцу не навредят. Я не мог допустить халатности. Но повитухи свою работу выполняли хорошо, их не могу винить. Вот только ты действительно не подавала признаков жизни, когда появилась на свет. Люма взяла тебя на руки и заплакала. Моё состояние на тот момент лучше не вспоминать. Хуже я себя чувствовал, наверное, только тогда, когда из жизни ушли моя жена и старшая дочь. Баст сидела, опустив голову. Она не думала, что слушать дедушку будет так тяжело: ей казалось, что весь спектр негативных эмоций она уже испытала, слушая мать. - Потом Люма потеряла сознание. Целители сделали всё, что было в их силах, чтобы помочь. Но дочка так и не пришла в себя, хотя меня заверили, что ей ничего не угрожает. Я попросил оставить нас вдвоём, пообещав, что не потревожу Люму. Тебя хотели унести, но я настоял, чтобы оставили. Не знаю, сколько я так просидел… долго. Я много говорил с Люмой, уже не помню, о чём. Пусть она и не могла ответить, но мне становилось легче. Я благодарил небеса, что хотя бы дочка осталась жива. Иногда появлялись лекари, чтобы проверить её состояние, но оно не менялось. В этот момент Хантер придвинулся поближе к Баст и обнял за плечи. Она никак не отреагировала, продолжив неподвижно сидеть. - А потом я сидел и долго смотрел на тебя. Ничего не говорил, просто наблюдал. Ты была словно одеревенелая и лежала в той самой позе, в какой тебя и оставили. А потом… не знаю, как и почему это произошло, но ты пошевелила пальчиками на руке. А потом открыла глаза и посмотрела прямо на меня. Я не мог поверить своим глазам. Это казалось чудом. Ты была жива. Баст повернула голову и взглянула на дедушку. То, с каким счастьем он рассказывал об этом моменте, взволновало её. - Тогда я позвал главного целителя и попросил осмотреть тебя. Он не присутствовал на родах и не видел тебя прежде, но подтвердил, что ты жива и здорова. Я попросил его никому об этом не рассказывать. И просто забрал тебя в клан. Стояла ночь, но многие лекари находились в лечебнице, так что, думаю, кто-то нас видел. Тем более, что к тому времени ты уже начала хныкать. Вот и вся история. Люму я часто навещал, но она спала при каждом визите. Один раз застиг её бодрствующей, но мне показалось, что она была не в себе и плохо соображала. На мои слова о том, что ты жива, никак не отреагировала. Думаю, просто меня не поняла: её рассудок был замутнён. И никто не знал, почему так случилось. Целители сообщали мне, что здоровье Люмы пришло в норму после родов. Я даже возил её в город, но и там никто ничего не мог сказать. Люма провела в лечебнице год. Я оставлял ей письма, где сообщал, что с тобой всё хорошо. Надеялся, что эти новости обрадуют её. Однако потом узнал, что все слова она посчитала враньём. Спустя год Люма начала приходить в себя: мне даже удавалось застать её бодрствующей. Она выглядела уставшей, но в целом вела себя как обычно. Я принял решение забрать её домой, но и здесь положил в лечебное крыло, чтобы целители присматривали за ней до окончательного выздоровления. Я привёл к ней тебя, но она не обрадовалась встрече. Только холодно на тебя взглянула и сказала, что её настоящий ребёнок умер. Я так и не смог переубедить её. Тут Хантер закашлялся, и Баст поднялась с места, взяв со стола кувшин и налив воды. Дедушка быстро осушил стакан. - Спасибо. Иногда бывает непросто долго говорить, а сегодня я и так произносил перед остальными Верховными речь. Баст налила воды и себе. - Я в детстве правда была не похожа на родителей? – спросила она после небольшой паузы. - Нет, совершенно, - ответил Хантер, - и ни на кого из моей семьи тоже. Правда, от Девентия унаследовала смуглую кожу, хотя у тебя она светлее. А глаза ты взяла от Омнира. Только с переходом в подростковый возраст ты начала походить на родителей. Кстати, что заметил, подбородок у тебя совсем как у Натии – твоей покойной тётки. В глазах старика мелькнула грусть. Теперь настала очередь Баст успокаивающе обнимать. - Я понимаю, почему вы не рассказывали, - проговорила Баст, - и всё же это бы упростило мне жизнь. Она не держала обиды ни на мать, ни на дедушку. Вот только ничего не могла поделать с осевшей в душе грустью. Из дневника Люмы: «Мы никогда бы не построили нормальных отношений. Она всегда была выше моих сил. Да, долгое время я не могла поверить, что мы с ней действительно родные, но чем больше времени я наблюдала, тем сильнее убеждалась, что ошиблась. Но я не хотела признавать промах. Уже намного проще было думать, что мы никто друг другу. Ведь я всё упустила с самого начала. И разве был смысл восстанавливать утерянное, когда она подросла? Основной вклад уже внёс мой отец… Помню, все говорили, когда я забеременела, что ещё слишком рано, что я ещё так молода и глупа для подобной роли. Но я никого не слушала. Просто хотела стать матерью для его ребёнка. Это было какой-то манией. Казалось, что это шанс, последний шанс стать ближе. Я была в ужасной и мучительной зависимости от отношений, они отравляли существование и одновременно были смыслом жизни. Меня разрывало на части. Эта беременность далась нелегко. Я знала, что будет сложно, но не настолько. Я будто лишилась рассудка, сил не было, я словно умерла на этот период времени. Да и не было осознания, что дитя рано или поздно появится на свет. Почему-то казалось, что я так всю жизнь и прохожу с животом. И всё-таки этот день настал. Я испытала облегчение, когда поняла, что скоро всё закончится, вот только сам процесс оказался куда более… не хочу использовать слово «мучительный». Нет, я знала, через что предстоит пройти, и восприняла это как должное. Я прошла слишком многое, чтобы испугаться очередной порции боли. И когда она родилась, я думала, что худшее позади. Ошиблась. Мой ребёнок не подавал признаков жизни. Это стало самым большим ударом. Думаю, в тот момент я и потеряла себя. Вдобавок к душевным мукам прибавилось моё ужасно странное состояние: я всё время хотела спать, постоянно ощущала жуткую усталость. А потом отец сообщил, будто бы дочка выжила. Я не думала, что мне может стать хуже, но это произошло. Не могу описать, как сильно ранили его слова. Как будто расковыряли рану, которая едва начала заживать. Отец понимал, в каком я тяжёлом состоянии и взял воспитание этого ребёнка на себя. Да, тогда я думала, что он просто нашёл другую девочку, чем-то похожую, чтобы утешить меня. Очень злилась. Уже тогда решила, что этого ребёнка для меня не существует. Потом я поправилась и перебралась обратно в клан, а спустя время отец настоял, чтобы я воспитывала девочку. Хотела я того или нет, нас поселили в одной комнате. Хоть и не сразу: отпиралась я отчаянно. По мере того, как малышка подрастала, я всё больше сомневалась в своём убеждении. Её облик поражал. Как она была на него похожа! Не сильно внешне, поведением. Она была такая неугомонная, неподвластная, своевольная, никто не мог её контролировать. Жила по собственным правилам и никого не слушала, прямо как он. Я смотрела на девочку и видела его: те же манеры, тот же жестокий взгляд, те же повадки. Меня буквально разрывало на куски: я не могла принять ни одного варианта событий. Если ты мне не дочь, то не хочу иметь с тобой ничего общего. Но если ты всё-таки мой ребёнок, то я тоже не могу тебя принять! Я не могла стать тебе настоящей матерью. Он причинил мне столько боли. Я не хотела, чтобы его дочь окончательно разорвала мне душу. Я так пыталась разлюбить его, вытравить этот яд из сердца, но мне приходилось жить с его живым напоминанием. Да, моему отцу я продолжала говорить, что не верю в наше с девочкой родство, но уже убедилась обратном. Не хотелось признавать ошибку. Конечно, прошло много лет, я уже давно избавилась от этой привязанности, но так и не смогла найти кого-то по душе. Другие мужчины кажутся слишком серыми, скучными, неинтересными. Наверное, его образ всегда будет стоять перед глазами, хоть я сейчас и отношусь к этому спокойно. Когда девочка подросла, я уже не могла отрицать очевидного. Слишком уж была похожа на меня, да и на него. Неудивительно, что она никогда не называла меня мамой, хотя мой отец неоднократно указывал ей на это. Она чувствовала, что я её не принимаю. Как бы то ни было, мы так и остались чужими. Так было с самого начала, так и осталось теперь. И с этим уже ничего нельзя сделать».