Сигарета на двоих

Страх превратился в негодование, негодование — в ярость. А ярость подобна раскалённому углю, который невозможно удержать в руках: необходимо швырнуть его в кого-то.

Погода на улице была просто ужасной. Дождь лил вторые сутки, даже не думая останавливаться. Небо рыдало навзрыд, оплакивая погибших прошлой ночью, оно скорбело вместе со всеми жителями Зонтопии, которые в этот день потеряли человека, который доводил до них голос их национального божества. Алебард, как бы его не любили правители других стран, был уважаем жителями страны трефового валета. Облака, как разодранные клочки мокрой бумаги, плавали по небесам. Ветер гонял их туда-сюда. И ему это нравилось. Какой глупый ветер. Облака должны иметь свободу выбора, а не слепо подчиняться. Хотя, если не будет ветра, все застынет. Они — неотъемлемые части друг друга — жизнь покажется грустной и пресной, если ничего не будет меняться. Кто—то должен управлять, а кто—то подчиняться. Кто—то должен быть охотником, а кто-то жертвой. По-другому не будет никогда. Так было, есть и будет вечно. Говорят, горе нельзя услышать. Ложь. Рыдания бывают очень громкими, точно остро заточенным лезвием вспарываешь нервные клетки. А они орут, срывая глотку, сливаясь в одну дребезжащую, омерзительную трель. Грусть затягивает свои тошнотворные песни, не попадает в ноты и разрывает вены, заливая твои руки кровью. Сам Зонтик плачет, разрывая себя грустью и злостью. Он снова оказался чересчур слаб и наивен. Он шёл к себе домой, в любимый домик, спрятанный от всех в его стране, под проливным дождем в любимом свитере, на котором красовалась красивый изумрудный орнамент. Он мог бы воспользоваться своим дворцом, который его по праву и спрятаться от дождя гораздо быстрее, но ему не хотелось так поступать. Голубые волосы грязными паклями спадали вниз, позволяя воде потоком литься на землю. Идя по мокрым улицам, парень мог отвлекаться на сырость и холод, а не концентрироваться только на мыслях, которые тревожили его. Уже в своём домике, где он мог бы остаться один на один с самим собой, его грусть сполна вырвалась наружу. Ему, если честно, страшно. И он злится. Впервые в жизни так сильно. Боится задохнуться в грусти. Порой ее так много, что он теряет контроль над собой. В голове шум, в глазах темнеет, кровь закипает. Трясущиеся руки достают из потертой сумки, перепачканной масляными красками, сигарету с зажигалкой. Сигарета — лучшее болеутоляющее. Секунда и трясущиеся пальцы впихнули в рот трубочку с табаком. Бледные, почти синие губы сжимают ядовитое успокоительное, которое, кажется, уже стало частью распорядка для милого валета. Вместе с ментоловым дымом выдыхает грусть, которая уже въелась ему под кожу… Его мокрые волосы растрёпаны, свитер облепляет тело, как вторая кожа. Парень зажимает между губ сигарету, пуская облако сизого дыма. Его губы расползаются в насмешливой улыбке. Ему смешно с себя. В зеркале он видит себя. Обычного себя — жалкого и беспомощного валета, который только и может, что плакать. — Всё снова пошло именно так. Холодная вода стекает по лицу, обжигая кожу. А вокруг непроглядная тьма, кроме проклятого зеркала. Мрак-мрак-мрак. Здесь никого нет и Зонтик один. Это к лучшему. Наверное. Так легче. Возможно, что так он даже сможет излечить свою рану. Замылить её слезами и забыть. Быть может, получится зализать раны. Каждый раз при вдохе боль отдавалась в груди гулким раскатистым эхом в сопровождении сизого дыма и кашля. И от этого слёзы всё сильнее скатываются по щекам. Из её рта вырывались какие-то звериные, раненные поскуливания. Бледные пальцы заламываются в немыслимые узлы, кажется, что сейчас раздастся громкий хруст и руки окажутся сломаны. Зонт сползает на пол, всё ещё оставаясь около раковины. Он лежит на холодном кафельном полу, катается по нему, корчась в этой агонии, которая вырвалась на свет и принялась рвать своего носителя на части. Рваные куски. Всё также сидит в ванной на полу и смотрит куда-то вперёд, так устало, в этом взгляде не осталось уже ничего, кроме усталости. Бесконечной усталости. У него есть только он. Друзьям, даже Куромаку, он не сможет поведать правду. Силенок не хватит. Час назад он узнал, что натворил Вару на его территории — убил двенадцать своих граждан. Но на этом не остановился — сделал поступок хуже этого в миллион раз. Он убил Алебарда! Эта мысль разрывала голову. Да, его помощник зарывался в последнее время, но никто не имел права его убивать. Алебард был для Зонтика чем-то…постоянным. Неким гарантом спокойствия для своих граждан. В данный момент он впервые испытывал такое чувство, как ненависть. Ненависть к Вару. Даже «ненависть» — не то слово, которое стоит применять в данном случае. Он его презирал. Он поступил, как последний трус — убил самого близкого для него человека, зная, что именно валет от этого пострадает больше, чем от физической боли или очередных садистских приколов. И…Ему было противно только от одной мысли, что он с этим клоном имеет что-то общее. Что…улыбался некоторым его шуткам, как-то отметил, что краска стала пахнуть не так мерзко и что зеленый клон перестал так часто окрашивать его в зеленый цвет. Черт возьми, он ему даже понравился на несколько мгновений, смог начать думать, что не такой он и плохой, что всем надо давать второй шанс и что Вару просто не привык быть хорошим… Но как же он ошибся. Также Зонтик боялся признать, что сумел привязаться к троллю, хотя причин для этого не было совсем. Ему стало жаль его, от того, что его никто не любит и не поддерживает, кроме Габриэля. Быстро ополоснув лицо ледяной водой, пряча красноту глаз, Зонт покинул ванную, пошатываясь и направляясь в гостиную с одним креслом. Внезапно ему на глаза попался черный бокс с изумрудной лентой. Он помнил, кто ему это подарил. Открыв коробку, валет достал из упаковки красивую вазу, выточенную из малахита. Красота. И письмо, привязанное к ней. Письмо было точно от Вару: Спасибо за помощь с Ару, но ты все ещё тряпка. Зонтик нервно всмотрелся в буквы. Он снова и снова прочитывал эти слова, которые вызывали у него вулкан эмоций. Трефовый не заметил, как снова расплакался, сжимая письмо в руках. — Я ненавижу тебя, пиковый валет. Я отомщу тебе, чего бы это мне не стоило. Сегодня лимит моей добросердечности кончился. — прошептал парень, с силой отбрасывая от себя зеленую вазу, которая в следующий миг разлетелась на мелкие кусочки стекла и камня.