Сигарета на двоих

Ничто так не выдает человека, как то, над чем он смеётся.

Существует поверке, что лишь смех способен с потрохами выдать — насколько плохо человеку внутри. Душу разрывает именно такой веселый смех, которым мы сами хотим обмануться. Что может быть страшнее, чем принятие факта — тебе плохо и ты сам вряд ли себе сможешь помочь? Ни-че-го. В нас заложен эгоизм. Человек рождается, растет и делает какие-то вещи, руководствуясь своим мнением и желанием удовлетворить его потребности. Наше «Я» заставляет нас учиться, жить и улучшать свои качества. Именно эгоизм заставляет нас любить человека так сильно и с замашками собственника — ведь если мы дарим ему нашу любовь…как же он может не делать того же в нашу сторону? Даже любовь матери к ребёнку можно объяснить именно эгоизмом. Мать уверена, что именно её дитя лучше, потому что в её ребенке течёт её собственная кровь, а как же она может быть не лучшей? Вот и ответ. Дышать больно от того, как сильно иногда наше эго требует от нас чего-то, над чем мы, увы, невластны. Например, чтобы нас любили. Искренне. Живо и удушающе-сильно. Чтоб не позволяли и шага ступить в сторону, не прижимая к себе. В конце концов, человек слаб и нуждается знать, что нужен кому-то. Кому-то кроме себя. Спускаясь по лестнице, Зонтик считал ступени. Это помогало хоть как-то унять чертовски громко-бьющееся сердце и заставить его помедленней гонять кровь по венам. Губы всё ещё горели адским огнём, отражение которого можно было бы увидеть в глазах клона, который всё пытался научиться ровно дышать. Он мечтал, чтобы эти плитки, кажется, из малахита, под его ногами не заканчивались как можно дольше. Но словно нарочно, время пролетело незаметно, и уже через пару мгновений парень стоял на первом этаже. Место, откуда началась их пьеса под названием «Солги, что любишь, а я приму твою ложь». Гостиная была залита солнцем. В этом помещение все было совсем не так, как вчера. От былой темноты и едкого отчаяния и следа не осталось. Очевидно, что вчера комната выдала состояние своего хозяина — его душу с зияющей раной, которая не могла быть исцелена и за вечность. А сейчас… все это казалось лишь страшным сном. Осталось только воспоминание. И почти неживые глаза валета пиковой масти. Сейчас, кажется, он начал поправляться. Его лекарством были голубые глаза Зонтика, которые излечивали душу. И пусть отвратительным методом, но это так. Важен сам факт — Вару ухватился даже за иллюзию, созданную ради мести. И почему-то…голубоволосый не был уверен, что в конце пострадает только его враг. Месть — разрушение и того, кто мстит, и того, кому предназначена месть. Хотя, может быть, всё поменяется. Зонтик припомнил один разговор с Габриэлем. — Он чуть не убил меня тогда, прикинь? А как глазками стрелял, пытаясь унять свой гнев. — его хриплый голос отдавал весельем и больным смехом, Зонту это не очень нравилось. — Пообещал, что удавит меня, выкинь я ещё какую-то штуку. — Ты реально считаешь, что это норма? — они сидят в темном баре, опустошая запасы алкоголя, в большинстве виски или водки с соком. — Я не знал, что ты мазохист. — Уж кто бы говорил — иронично прокомментировал эльф. — Впрочем, знаешь…полезно иногда ощущать боль и орать друг на друга. — Чего? — Габриэль говорил не загадками, но он его не мог понять. — Эх, друг мой, грустно всё с тобой. Знаешь, что он сказал мне тогда? Когда придушить хотел? — слабый кивок от клона трефовой масти — Он спросил меня, верю ли я в хороший конец нашей истории. — И что? — Я не смог ответить. И спросил Данте. — Эльф саркастично ухмыльнулся. — Он сказал, что не хочет хорошего конца. Он готов верить в бесконечную историю, где нас двое. И, блять, это было так чертовски зашибенно, что я пустил слезу. — Габриэль откинулся на стул, прикрывая глаза. — Если у тебя не будет человека, с которым ты сможешь так ссориться, что дышать сложно, а потом также мириться, ломая кровать, то нахуй любовь эту во всех её инстанциях. — Я смотрю ты заделался в философа? — довольно улыбнулся Зонтик, видя, как его друг доволен. — Данте научил. Как он там говорил… — Эльф смешно свёл брови и пропел — Я великий, а великие херни не говорят. Они молчали меньше минуты, прежде чем засмеяться, позволяя себе ещё по порции спирта внутрь. Габриэль вообще был чертовски простым. Зонтик даже завидовал ему немного. Уметь говорить всё, что думаешь — не так просто. И…Габри явно был одним из тех, кто не будет разменивать свои желания ради чужих. А это бесценно. Мысли вернулись к действительности. Трефовый не знал, куда провалился этот недоузурпатор его сознания, который по идее должен был готовить любимому завтрак. Постояв пару минут, ему захотелось выйти на улицу. Пора подышать свежим воздухом. Стены давили, сжимали в тиски. Воздуха катастрофически не хватало. Зонт подошёл к двери и открыл ручку. На удивление, та поддалась. «Значит, он все-таки не сомневается, что внушение подействовало. Иначе он бы никогда не оставил дверь открытой. А то бы и вообще запер в комнате», — мелькнуло в голове. Погода была просто превосходной. Солнце дарило свою золотую любовь миру, а мир в ответ расцветал яркими красками, вторя своему солнцу. Незабываемое чувство. Зонтик подошёл к длинной алее, на которой росли безумно красивые цветы разных видов. Сердце на миг остановилось. Он обожает цветы. А здесь так много…цветов в особенности его любимых незабудок. Чудо просто. Все сознание парня затопило радость и счастье. Утренний воздух приятно щекотал горло во время глубоких вздохов. Его глаза сияли, как никогда раньше. Точнее, как давно не сияли. Даже солнце могло позавидовать такому счастливому блеску. Клон не понимал самого себя, но сейчас он чувствовал абсолютную свободу и отсутствие ограничений. Дышать так легко, что кажется, можно улететь. Вопросы, которые мучили его, позорно скрылись в самой далекой части сознания, не решаясь потревожить своего хозяина. Сейчас был только он и природа. Его верная муза. Больше никого. На секунду Зонтик допустил мысль уйти. А что? Он здесь один. Может убежать и все. На этом игра будет закончена. А Вару уколится о провал своего плана. Треф посмотрел на ворота, которые будто бы приглашали покинуть территорию его свободного заключения. Он рассмеялся. Тоскливо и отчаянно. Какой он наивный! Вару же непросто так…не просто так где-то прячется сейчас. Он специально проверяет, уйдет он или нет. Он за ним наблюдает. Эта мысль привела Зонтика в восторг. Вару повелся на провокацию, а он нет. Он слабее и справиться с ним будет не так и сложно… А с собой?.. Он уже убедил себя, что сможет разорвать этот круг, когда придёт время. Убедил, что притворился. Убедил себя…в себе же. Весело. Легкий холодный ветер вывел его из размышлений. Стоит вернуться. Обернувшись, его глаза столкнулись со взглядом Вару. Он снял очки. Зонтик вдруг подумал, что… Глаза красивые. До ужаса. Вару смотрел на него этой запрещённой теплотой и улыбка озаряла его лицо. Такая искренняя, такая неподдельная. Такая…нечестная. Вару словно специально доводил Зонтика, показывая свою искренность. Треф ощутил себя последней тварью. Хорошо, что быстро унял себя. Улыбка Вару… Настоящая, а не та ехидная… В ней не было фальши, а было много всепоглощающего счастья. Зонтик невольно улыбнулся. — Вот ты где, — Вару прижимает его к себе крепко, удушающе-ласково касаясь длинных волос рукой, словно Зонтик из хрусталя сделан. Зажмуривает глаза, вдыхая аромат яблок. Такой же волшебный. Сам трефовый валет слышит тихий стук сердца шутника и невольно ловит себя на мысли, что ему нравится стоять вот так, греясь в объятьях своего вроде-как-врага. — Я думал, что ты ушёл, нюня. — прошептал Вару, обжигая шепотом слух своего сокровища. Кажется, всё опасно. Его голос дрожал. Вару, такой весь уверенный и надменный, сейчас был слаб перед ним. Едва ли не дрожал от страха. — Зачем же мне уходить? Я же с тобой счастлив, — слабый кивок и Зонтик показал Вару свою улыбку. Сработало. Он помнил, что приколист внушал ему это. Надо соответствовать образу и исполнять всё, что он сказал прошлой ночью. И максимально не думать о том, как кровоточит сердце. От собственной лжи себе же. Лицо Вару искривила гримаса неподдельного отчаяния и боли, которое Зонт тут же увидел. Своими словами он ранил его сильнее, чем любой враг. Его глаза теперь выражали горечь и жалость. Надо же. — Пойдем. — он согласился и последовал за своим зеленоволосым валетом. Партия в саду явно в его пользу решилась. Вот только почему было так гнусно и больно, стоило закрыть глаза и увидеть тот взгляд глаз, полных отчаяния…