Убей Лженебесного

      «Смерть неумолимо настигала тех, кто молился за бессмертие; обходила стороной жаждущих её всецело, » — так было нацарапано на записке. Кривым почерком и неграмотно. «Желанность смерти определялась количеством и весом ошибок. Однако наши грехи дарили подобие бессмертия: потому ли, что времени становилось трудно тащить нас, придавленных их тяжестью? … Тебе ли не знать этого, маленькая птичка?» — с другой стороны.       Прошли сутки. Карен стояла посреди длинных закатных теней. Багровое солнце сквозь дымку расползалось по рваным верхушкам тёмных зданий, накрывая весь мир алым маревом. Рдела и нежная белизна волос, и мрамор кожи; и в металле радужки загоралось красным пятном отражение солнца. От былого тумана, гонимого позднеосенними ветрами, осталась лишь влага стен. От недавнего случайного убийства, спровоцированного обоюдным страхом, тоже осталась на стене лишь влага багровой крови — нынче сухой и тёмной. От жизни того погибшего солдата осталась лишь украденная с его тела чёрная куртка, длинная и уютная. Почти всю ночь не наступал сон, и Карен, забравшись под крышу разрушенного здания, отличала свои поступки от ненавистного Уильяма — тщетно. А потом набралась смелости заглянуть в бумагу в кармане, которую ей передала Авелин. Про смерть говорил Чарли Роуз. Про смерть много кто говорил, но он питал к ней особые чувства и говорил совсем иначе, потому что неоднократно умирал. Карен называла настигнувшую, очевидную мысль бредовой в первый раз, когда у входа в Город на траве цвела мёртвая птица с надрезом на клюве, пародирующим её шрам на лице, но теперь знала — и спокойно приняла этот факт, как данность. Роуз, которого она бросила умирать в пастях зверей, спасая свою шкуру, жив, а пришлось ли ради этого в который раз продавать душу Дьяволу, именуемому его Богом, — уже дело исключительно его. Бесследно исчезли и сожаление, и стыд, и пропала круговерть из сомнения и гложущей пустоты на месте воспоминаний про тот долгий путь через ветвь разлома, потому что Роуз, живой, не заслуживал никаких эмоций, кроме осторожного страха; и страха тем сильнее, чем чаще приходилось переходить психу дорогу. Из таких суждений, Карен пришлось бы бояться очень, очень сильно, вплоть до желания спрыгнуть с любой из самых высоких крыш, но она, к своему счастью, не чувствовала в сторону психа уже ничего, лишь лелея мысль о смерти Уильяма и игнорируя мерзкую догадку об абсолютной тождественности его и своих поступков. Всего-то волнение перед исполнением конечной цели, оттуда и глупые идеи, уверяла себя Карен, игнорируя почти ставшую явной тяжесть крови на руках, почти переполненный кровью сосуд, привязанный к шее и тянущий всё безвозвратно глубже. — Рейвен? — басистый голос прервал мысли; из тени твёрдой механической походкой вышел мужчина лет сорока. Карен подняла голову и молча кивнула. Мужчина размеренным шагом, совсем не спеша подходил ближе. Встречи пришлось ожидать битый час и по большей части потому, что точное время никому не доступно, как будто оно такое, каким его рисовали в мыслях самые грехопадшие души (развивая идею записки) — эфемерное. Карен сделала пару шагов навстречу и смирила мужчину внимательным взглядом, сразу выискивая оружие, но он пришёл без него — так она решила бы, будь достаточно наивной. Но горький жизненный опыт гласил, что безоружность — всего лишь признак хорошего умения прятать средства самозащиты. Мужчина почувствовал, как попал под анализ, и кашлянул, привлекая внимание к своим следующим словам: — План лабораторий, значит? — Да. Стоя ночью под крышей, Карен услышала голоса и спряталась за обломками. Мужчина с тёмными короткими волосами обсуждал с человеком в капюшоне условия сделки, включающей в себя убийство и добычу некоторого образца из лабораторий. Карен смутно понимала, о чём идёт речь, но стало предельно ясно, что в Городе убийц не меньше, чем снаружи. Она следила за мужчиной, когда он расстался с другим человеком, до некоторого времени, а затем он развернулся и посмотрел в самую суть теней, в которых приходилось прятаться, будто всё знал с самого начала. И сейчас, когда встреча назначена и проводится, он тоже смотрит слишком осознанно и с чем-то излишне внимательным, как будто Самаэль узнавал острые черты лица. Так смотрят всякого рода безумцы. — Ты согласна убивать? — поинтересовался мужчина так, будто говорил об обыденных вещах. — Есть другие варианты? — без особой надежды спросила Карен. — Вообще-то, есть. У тебя на шее подвеска… — подвёл мужчина, сохраняя холодное, невыразительное лицо. Карен заметно напряглась и прижала ладонь к груди — к подвешенному на тонкую верёвку кристаллу, что подарил самый близкий человек, ныне разделяющий с ней имя. Подвеска спрятана под одеждой и никто, кроме Уильяма, Роуза и погибших людей в чёрных одеяниях про неё не знает, — никто. — И откуда… — Ты знаешь Бертрама? — Нет, — Карен на всякий случай огляделась, но никого в тенях не заметила. — Тогда будешь убивать, — мужчина кивнул будто своим мыслям. Она нахмурилась. Он снова кивнул, достал из кармана блокнот и карандаш, прижал лист к стене и стал нечто быстро писать. Карен недоуменно следила за его движениями, всё держась за подвеску. — Есть один парень… Льюис Уокер, — мужчина бросил короткий взгляд на неё. — Тебе это имя, конечно, ничего не говорит… В общем, если не вдаваться в… гм, подробности, без него мне работать станет куда проще. Сегодня… — Постой, — Карен приблизилась и заглянула ему за плечо, рассматривая текст на записке. — Подвеска… Откуда ты знаешь? — Меня называют Самаэль, — вместо ответа пробасил мужчина. — Если ты так рвёшься в лаборатории… сама узнаешь подобные, так сказать, тонкости их работы. Напрямую связанные с тем, что у тебя на шее. Карен попыталась выискать в его взгляде ответ, но по радужке скользили лишь осознанность и знакомое безумие, безумие отличного от мутантов рода. В зеркалах она видела эти же тени, отбрасываемые чёрными точками зрачков. — Акроид — я знаю. В лабораториях, должно быть, херова туча их. Я не… — Это потом, — отмахнулся мужчина. Карен фыркнула, однако настаивать не стала, когда Самаэль сузил глаза, укутавшись мраком, чем явно обозначил нежелание отвечать прямо. Он знал про подвеску — это наталкивало на разного рода мысли, в основном, связанные с Уильямом и Роузом. Были, однако, идеи, тянущие корни гораздо глубже в прошлое — глубже в тени. Карен, к своему сожалению в будущем, несколько боялась копать в ту сторону: слишком много чёрных перьев и застекленевших птичьих глаз. Она сосредоточилась на цели, не желая упускать ни слова. — В общем… Да, Уокер. Сегодня ночью, завтра ночью — в любую ночь он выходит из лабораторий, навещает подружку… или кого-то ещё. Пятый квартал от западного центра, слева от… Я всё необходимое написал здесь, — Самаэль протянул лист, вырванный из блокнота. — Принесёшь его кинжал (он должен быть с ним) и любую часть тела — да хоть палец… — Диковато, — перебила Карен. — Что поделать? — Самаэль безразлично пожал плечами. — Это простейший способ доказать… В общем, чего-нибудь отрежешь. Где меня искать, я тоже написал. — Я могу принести и чужую конечность, — хмыкнула Карен и тут же добавила: — Теоретически. — Это в твоих интересах, — ещё раз пожал плечами Самаэль, и что-то угрожающее вновь проскользнуло в выцветшем взгляде. Карен несколько растерянно кивнула и пробежалась глазами по тексту на листе: внешность, все необходимые местоположения… А когда подняла взгляд, Самаэль неспешно уходил, скрываясь меж чёрных стен. — Стой! — окликнула она. — «Вороны» и… 1982 год тебе о чём-то говорят? Самаэль резко остановился. Тревога будто пронизала воздух и рассыпалась бусинами по асфальту, что-то человеческое и давнишнее расползлось корнями особого. Он пожал плечами, двинулся дальше так же непринуждённо, как секундой ранее, — показалось ли, всё ли мерещится? Карен с сомнением насупила брови, моргнула — мужчина окончательно исчез в тенях, а с крыш за ней неизменно наблюдали чёрные птицы, взмахивая крыльями и поворачивая головы. Солнце тогда совсем исчезло за горизонтом, и светло-алая дымка потемнела, став багровой, и грязно-белые полосы облаков напоминали бинты на мрачном лженебе. Карен снова посмотрела на имя жертвы. Смерть Уильяма многого стоила, но она закрывала глаза на цену — на чужие жизни. Погибали они все за благо… за правосудие, может, чрезмерно осквернённое грязью собственной морали; за всех убитых в злополучный враной вечер — она верила в это, как ни во что другое. Приступать стоило в ту же ночь, в ту же минуту, иначе ублюдок прожил бы ещё целый день на этой земле, тяготимый своими грехами. Карен решила твёрдо и безвозвратно, действовала незамедлительно и холодно, ибо грезила об этом столько лет.

***

      Медленные шаги в редкой ночной толпе, капюшон чёрной куртки, снятой с трупа. Безжизненный взгляд, холодная сосредоточенность, ползущая по толпе в поисках парня, подходящего подо все признаки. Рыжий, зеленоглазый — как скучно; белый лабораторный халат он носил в руке, потому что в сумке через плечо для него никогда не хватало места. На поясе длинный кинжал с украшенным лезвием. Карен понятия не имела, по какому маршруту парень дошёл бы до дома своей, как говорил Самаэль, подружки, потому выбрала самый банальный вариант: от лабораторий, по центральному скверу, к западной площади и до ближайшей удобной точки. Карен не топталась туда-обратно по улицам, а сразу свернула к скверу и спешила к самому центру, к широкой площади перед зданием лабораторий. Нечто звало в эту сторону с самого попадания в Город, нечто особое пульсировало в воздухе точно так, как в пустырях и могилах городов, но пульсировало громче, явственнее, так заманчиво, что, казалось, по силе неотличимо от жажды возмездия над убийцей. Карен думалось, что особое и было её желанием, что оно, неопознанное, всегда вело её вперёд, не называясь конкретным именем, не попадая под конкретные характеристики. И лишь Роуз, бывало, своими мутными словами мог приоткрыть эту дверь, ибо он видел и ощущал то, что никому не приходилось, — он ведь псих, больной беспросветно, проклятый безнадёжно…       Лженебесная дымка, густая, вспыхивающая алым, тёмная в ночи, перед лабораториями была заметно ниже, чем в прочих частях Города. Плотный туман, давно развеявшийся, всё так же держался там, обволакивал контуры зданий, от него несло приторно-душным, серо-яблочным. Покрытые металлом серые стены тянулись высоко за дымку, окон почти не было, а далёкий вход охранялся несколькими Полуночниками. Карен бросала злостные взгляды в сторону изуверского размера лабораторий, зная, что где-то внутри мирно дремал Уильям, — слишком спокоен убийца, слишком был неаккуратен со своей жизнью. Карен с трудом прошла мимо, но её внимание привлекли провода, тонкие шланги или трубки, тянущиеся в сторону. Нечто странное, необычное, первозданное есть в их существовании, в самой их сути, Карен оглядывалась с опасением, трогала носком ботинка трубки и, не выдерживая нового не замолкающего зова, бросилась по длинным шлангам в сторону от лабораторий. Они, как черви, вели к низкому проволочному забору, ограждающему громоздкую яму в асфальте. Карен подходила ближе: дыра явно образовалась из осыпавшихся краёв небольшой трещины, тянущейся под землёй от ближайшей ветви разлома. Изнутри, точно змеи, выползали полупрозрачные, как кристаллы, корни неясного в темноте оттенка, оплетали края ямы, тянулись из центра чего-то особого, окутанного мраком. Карен ощущала биения воздуха, металлический привкус во рту, тихий гул, почти складывающийся в отдельные фразы, будто доносящийся из собственной головы; будто собственное существование было не с ней — там, на дне. Она касалась проволоки и заглядывала вниз, и в сиё же мгновение взблеском возникало аметистовое особое, напоминая, в этот раз, глаза белой собаки, а на вкус точно кровь, реками текущая по рукам, затягивающая потоком в яму. На дне, не слишком глубоко, оно словно бы прогибало мрак своим телом, не в силах пробиться сквозь. Карен всё оглядывалась, как зачарованная, на особое, схоронившее себя внутри трещины и выползающее твёрдыми кривыми корнями, что текстурой напоминали акроиды. Ей думалось, это ли одно из тех загадочных порождений нового мира, которые изучались лабораториями, и про которые, бывало, упоминали излишне любопытные одиночки из загорода? Вскоре лженебо оказалось на привычной высоте, а густой, стоящий клоками туман остался позади, и воздух стал гораздо легче. Карен оминула западную площадь, осматриваясь в поисках жертвы, и решила подобраться ближе к конечной точке предполагаемого маршрута.       Час ли прошёл или два, или полчаса — Карен сбилась со счёта. Но когда увидела силуэт Уокера, жертвы, сразу узнала его. И хотя он шёл с другой стороны, Карен сделала круг за зданием, у которого ожидала, и оказалась за спиной Льюиса. Он дышал ровно и спокойно, так умиротворённо — приходилось считать до десяти десятки, десятки раз, дабы не бросить затею сейчас же. Напоминать себе про Уильяма, напоминать себе, что от его рук страдала не только она, Карен; пусть ублюдок сколько угодно оправдывался наукой, он — убийца. Карен оправдывалась правосудием, но она ведь убийца — точно такая, напоминала ей совесть, и она замерла, ибо почти сорвалась на бег, пытаясь обойти преследующие дурные мысли. Какой вздор, думалось Карен. Как нелепо — заключила она. И тихо, призраком, последовала за жертвой. Парень, отдалившись, вошёл в дом. Дверь незапертая, но внутри могло быть несколько человек. Надо было убить его на улице, вспоминала Карен и снова путалась и терялась в себе. Но у самой двери, в преддверии греха, растерялись всяк иные помыслы, всё сознание — ничего, только существование и тёмное, глухое дно, окружившее его. Она заглянула в маленькое окно: Уокера в комнате не было, но виднелось движение у стола в соседней, был виден край белого халата, повешенного на стул. Свет фонаря — только одна человеческая тень на стене. Карен решилась быстро и влетела невидимой тенью в здание, дверь даже не скрипнула, лишь хлопнула, закрываясь. Уокер бросил короткий взгляд, но не обратил внимания — подумал, это ветер? Карен оказалась за его спиной в мгновение ока и прижала лезвие ножа к шее. Нож — такой тихий и мирный вариант убийства, никаких щелчков, шума выстрелов, пороха, гильз… Уокер замер и поднял руки на уровень груди, раздвинув пальцы, — дескать, ничего в руках-то нет. Карен видела в его стати покорность, и её слегка мутило от ассоциации, но рукоять не разжималась пальцами. А затем скрипнула дверь и молчаливо щёлкнула винтовка. Карен застолбенела. — Сколько ни учи народ, им всё убивать надобно, а? — спрашивал вошедший парень и направлял ствол на неё. Карен не растерялась и спряталась за спиной ошалевшего от страха Уокера, всё прижимая к его горлу нож. Низкий рост чаще оказывался преимуществом в ситуациях, где стоило оставаться призраком: её почти не было видно за тощим телом Льюиса, и только растянувшаяся по потолку тень угрожающе накрывала присутствующих. — А ты, кажись, подружка Уокера? — цинично протянула Карен и сильнее прижала нож к горлу. — Допустим, — вошедший, сохраняя хладнокровие, двинулся глубже в комнату, свет фонаря накрыл и его. Карен заметила на плече чёрную повязку — тёмно-синюю ленту с чёрным символом, если быть точнее. Солдат неумолимо приближался, будто бы пользуясь бездействием убийцы. — Стоять, — прошипела она и сменила положение ножа, нащупывая им бешеный пульс, скользящий по лезвию и к металлу протеза. Если Карен убила бы Уокера тогда, солдат выстрелил бы — тогда всё оказалось бы зря. Если она помедлила бы, исход стал бы тем же. — Что ты хочешь от него? — искренне поинтересовался Полуночник. Карен не повелась, ей чувствовалась ложь, ложь всюду, ложь была везде, у солдата за спиной струился рыжий мех и длинный хвост — и хотя его волосы тёмные, в лисьих глазах стоял лисий образ. Помимо прочего, она чувствовала страх и не могла сказать, кто из присутствующих боялся больше. Страх их всех оплел паутиной и крепко держал подле себя, вплотную друг к другу: насколько каждый убийца близок к своей жертве в момент её гибели, когда она видит всю страшную мерзость его души, когда он видит весь ужас её души? Эдакая близость, единство человеческого. — Ты собрался меня переубедить? Ну-ну, — вместо ответа бросила Карен. — Нет, я серьёзно. Я хочу знать причину… — Твой друг работает в лабораториях, ты думаешь, что для него не найдётся блядской причины? — Карен старалась тянуть время, пока придумывала лучший план. — Но он ничего не сделал! — воскликнул солдат и опять опустил винтовку. — Кто и за что просил тебя убить его? Льюи, как бы сказать… просто уборщик. Карен потерялась только на мгновение, а затем с прежней силой надавила на горло. Уокер активно согласился со словами солдата, испуганно выдыхая воздух. — Я не верю, — Карен чувствовала, как уставала, как ей всё надоедало, как претил окруживший её человеческий страх, но она напоминала себе про Уильяма снова, снова и снова. — Конечно, я понимаю, — солдат дружелюбно кивнул. — У тебя есть основания верить тому, кто попросил тебя убить несчастного уборщика? Уокер бросил несколько обиженный взгляд в сторону солдата, и Карен всё вдруг стало казаться нереальным и лживым до самых косточек, уже во второй раз. Сквозь мутную дымку она постепенно поняла, что ей стоило придумать план как можно скорее, что надо было спешить, что Полуночник тоже мог тянуть время, и тогда наступило бы нечто плохое и безрадостное — может, даже конец, вспышки белизны перед смертью. — Одна ложь выгоднее. Карен ударила ножом в лампу. Загорелись в воздухе искры, яркие белые огоньки, тут же растаяли, расплавились, исчезли. Наступила тьма, и Карен вонзила нож в тело Уокера, тот сдавленно закричал. Она ещё несколько раз знакомым, защитным движением воткнула в шею лезвие и потянула тело в сторону. Солдат боялся стрелять, зная, что мог попасть по другу — какая трогательная забота! Он подбежал туда, где стояла убийца, но споткнулся об упавший фонарь. Карен нащупала на поясе Уокера кинжал, достала: острое лезвие, смертельно острое, заточенное, куда острее её ножа. Она с его помощью пыталась отрезать ещё очень тёплому трупу ладонь, но движения выходили слишком медленными, заторможенными. Кость не крошилась, лишь трещины расползались по молочной белизне. Карен отрезала палец, гадкий белый червь, заляпанный кровью, нелепо сгибающийся, бессмысленные кольца фаланг; у неё ведь тоже нет безымянного пальца на единственной ладони, бешеные псы отгрызли его, голодные и несчастные псины напуганного юного Роуза, в тот странный день, когда он попытался бежать от Уильяма. Солдат стрелял в её сторону — почти попал. Она спрятала мерзкий палец, мерзкое существование, в карман, побежала в сторону двери, но путь преградил Полуночник, винтовка врезалась в живот холодным дулом. Карен схватилась за ствол и почти обезоружила парня, но он держался крепко, стрелял, однако, мимо. Она толкнула его в сторону лезвием маленького и тупого ножа в бок — бессмысленно, глупо, на солдате был бронежилет, резать надо было острым краем кинжала умершего. Полуночник тщился ударить металлом оружия по голове убийцы, но ударил по воздуху: Карен пропала, растворилась в тенях, бежала, сломя голову, прочь, её замедляли чёрные крылья, чёрная мерзость на лопатках, чёрные тени по всему телу и в жилах. Истина, выгодная ей, облёклась зверством; потому ли, что конечная цель кровавая и злая? Карен трясло, пока она бежала; она бежала долго и оказалась в темени улиц, где остановилась и попыталась перевести дыхание, но вместо этого задохнулась и вошла в ужас. Настоящий ужас. Кровь давила отовсюду, она тяготила, на шее снова болтались мёртвые тела — тяжёлый груз, невыносимо. Чёрное море поглощало. Смерть настигала тех, кто молился за бессмертие, — псих был прав, всегда прав, Боже; псих ведь писал не про общее понятие смерти — лишь про тех, кому было суждено умереть от их рук, от рук убийц, потому что их истина жаждала крови живой, крови дышащей ровно и смело, полной ярких, радостных вспышек существования. Убийца не убивал людей, объятых смертию: чёртов Уильям попытался, но что он сотворил? Забрал сердце, а пульс бился, бился бесконечно, самозабвенно, механически. Они и сами понимали, что будут вечно лить живую кровь за конечную истину; Карен с повторным ужасом осознала, что кровь подонка, вероятно, уже мертва, утонувшая в грехах и ошибках. «Грехи дарят подобие бессмертия, » — псих писал. Бессмертие — та же неприкосновенность, в которую обернулась Карен, лёжа под пастью псины, придерживаемой зелёным поводком, потому что пах уголь и был мёртвый мальчик, повешенный под потолком в безумной фантасмагории. Они оставались до жестокого бессмертными, покуда лилась кровь; они были бессмертными друг для друга, пока жаждали той смерти, что привносили чернильной точкой в истории людей.

***

      Подступала тошнота, когда Карен заставляла себя есть конченые консервы — как сама и назвала их. Украденные из коробок в лавке случайно убитого человека: он не должен был умирать, его гибель не приблизила к цели, лишь напрасно обагрила руки. Как было мало места, как тесно, ещё пару смертей — не осталось бы чистого уголка кожи для крови Уильяма. Карен боялась искренне, как никогда раньше, что за шаг до финиша упала бы в обрыв, утонула бы в багровом море, из которого более не вытащили бы маленькие белые спасательные круги. Таблетки ведь стремительно заканчивались — вместе с ними закончилось бы сознание, а после него и жизнь. До встречи с Самаэлем она долго искала перчатки — получила их за несколько консерв. Чёрная тонкая резина, внутри гладкая ткань; предотвращение сумасшествия. Карен натянула её на единственную ладонь. Чёрный скользкий материал на месте несуществования безымянного пальца нелепо болтался — отрезала, завязала. Она ощущала тепло перчатки, и разливалось по груди яркими вспышками удовлетворение, потому что больше никогда не приходилось осязать липкость крови; потому что металлический протез правой ладони нравился ей своей мертвенностью и неживым холодом, а пульсирующая плоть претила, гадкая и мерзкая, ничем не отличимая от трупной, вздутой от гниения гладкости тел. Неправильное существование, неразумное, она, Карен, должна была быть призраком, злым духом, не имея своего тела, не имея ничего человеческого — не существовать, никогда, лишь лить ради правосудия кровь, не ощущая её, не внимая звукам смерти. Никогда.       Белая собака, утопленная в эфемерном образе моря, более не сопровождала по дороге к месту встречи. Чёрные взгляды вожделённо изучали каждый контур тела, чёрная пустота взирала попечительски, смотрела так, как то было до начала пути, в культе, когда дрожащее безумие приближалось вместе с грациозными шагами — тогда пёс тоже молчал, тонул, не существовал. Карен непроизвольно сжалась под давлением взглядов и сквозь пелену лёгкого сумасшествия осязала краем существования реальное — человеческий взгляд, внимательный, аккуратный, хищный; почти такой же, как в момент, когда Авелин сжимала руки на горле, и когда приходилось бежать прочь в страхе за себя, трусливо. Карен не оглядывалась, свернула за угол, поджав тонкие губы. Чернота концентрировалась в точке, куда сверлил человеческий взгляд, плохие идеи посещали голову. Карен отмахивалась от ужаса, что нагонял незримый наблюдатель, и касалась дверной ручки ладонью в перчатке, не ощущая промёрзший металл и гладкость формы. За дверью взгляд прекратил распиливать её. Самаэль сидел в указанном на листе месте: в заброшенном кинотеатре, заваленном коробками и вынесенной в холл мебелью. Здание было в пыли и паутине, но так чисто, чисто без пятен крови — без видимых пятен крови. Карен сменила пасмурность дня на гробовой уют кинотеатра, вошла тихо и подавленно, теперь с сомнением косилась на других людей, они с той же опаской смотрели в ответ, но Самаэль сделал жест рукой. Все потеряли интерес к вошедшей, продолжая свои бессмысленные дела и диалоги. Карен подошла к Самаэлю, сидящему на спинке дивана и крутящему в руках одну из этих цветных квадратных головоломок. Он подняла только выжидающий взгляд, всем телом оставаясь неподвижным. Карен молча протянула ему кинжал рукоятью вперёд и достала безопасной, уютной перчаткой отрезанный палец, побелевший, обескровленный, окоченевший, несколько вздувшийся от начавшихся процессов гниения. Она брезгливо кинула его на диван. Самаэль нахмурился, кивнул и сбросил палец носком сапога на пол с пренебрежением. Он верил — он знал всё и без доказательств. Мужчина некоторое время молчал, пока Карен мрачно стояла, неподвижная, подавленная, спрятав руки в карманы и искренне благодаря всё святое за то, что сквозь ткань перчатки не приходилось ощущать потвердевшей от крови изнанки. — …Да, — начал Самаэль, кинув головоломку на диван. — Ясно. Приятно иметь дело. Он встал, позвал за собой и направился к дверям. Карен поволоклась за ним, без любопытства разглядывая остальных людей: не более десяти, почти все серьёзные, кроме смеющейся женщины. Подчинённые Самаэля, верные ему до смерти или до выполнения условий их сделки. Обратная Полуночникам сторона — Карен не могла сказать, что рада была причислять себя к головорезам. Самаэль завёл её в помещение, ранее служащее кафе. Наклонился через стойку, достал свёрнутый лист с полки. Доверительно протянул. Карен взяла план лабораторий дрожащими руками, но открывать не смела — драгоценное, ключ к концу всего грешного и грязного. Самаэль снова хмурился, и ей почти что показалось, что она смогла прочитать своё настоящее имя в содрогнувшемся от выдоха воздухе. Однако послышался грозный стук во входные двери. Пропал монотонный гул голосов. Карен прислушивалась: мгновение — грохот открывшихся дверей и громкие шаги, твёрдый голос приказывал присутствующим поднять руки. В здание ворвались Полуночники, в ответ в них выстрелил кто-то безумный или отчаянный. Карен покосилась на Самаэля: неизменно безучастный, только лишь мышцы лица дрогнули, выдавая волнение. Он достал оружие. — Спрячь всё дорогое тебе в мусоре, Карен, — наставил мужчина. — Если Полуночники поймают, отберут всё. Должно быть, её настоящее имя само сорвалось с уст. Он замер в прежней панике, будто ожидая чего-то страшного. Карен не находила в себе сил даже шевельнуться. Самаэль вышел за дверь так быстро, что она не успела спросить самое главное; и выстрелов стало ещё больше, ещё яростнее восклики солдат и головорезов. Приходилось гнать прочь вопросы. Карен подлетела к коробкам, копалась в них недолго. Забросила внутрь рюкзак и всё, что в нём было, оставив себе лишь оружие и почти пустую баночку с таблетками — самое дорогое. Она бросилась к чёрному выходу, и темнота подсобки сменилась на обеденную серость мутного дня. Всё внимание было сосредоточено на источнике шума, где кричали и стреляли обе стороны. Карен тихо скользила между стеной здания и оградой: чуть дальше был выход на улицы, чуть дальше. Низкие серые тучи закрывали тёмную дымку и алое пятно солнца, давили на череп, ветер гнал их в сторону бледно-зелёных контуров у горизонта. Карен шагала беззвучно и поспешно. На плечо легла сильная рука. Не позволяя дать сопротивления, человек грубо впился пальцами в куртку, развернул, прижал лицом к ограде — больно, кожа горела, темнеющие взгляды вспыхивали гневом. Карен неистово дёргалась в попытке высвободиться. Она не видела за спиной ни лица, ни тела, но знала, всё знала: треклятый Полуночник заметил её, подкрался, схватил. Карен старалась ударить по нему, но от резкого движения капюшон спал. Солдат смотрел обескураженно. Затем он надавил рукой ещё грубее, ещё жёстче вжал лицом в острую ограду. — Эй, ребята! Я нашёл её! — восторженно воскликнул солдат и, достав верёвку из ниоткуда, туго связал руки за спиной. Хватка ослабела, и Карен повернула голову вбок, разглядывая самый край поля боя. Самаэля нигде не было видно или слышно — смутно знакомый, слишком подозрительный. Карен заёрзала с новой силой, и её вновь ударили об ограду. Подбежала девушка — другой солдат. Она радостно хлопнула парня по плечу и бросила на Карен ненавидящий взгляд. Та подавленно вздохнула и прекратила противиться, понимая, что всё было тщетно, и никакой силы ей не хватило бы против двоих здоровых, сильных людей. Страх, однако, притупился верой в свою неприкосновенность, и Карен выжидала подходящий момент, игнорируя восклики воронов (насколько же они были реальны, были ли птицы наяву или снова всё мерещилось?). Остальные четверо солдат ещё с десяток минут стреляли по головорезам, а затем наступила тишина, и они вернулись, таща за собой только одного из людей Самаэля, покрывающего бранью всех вокруг. При виде Карен он замолк и сочувственно разглядел её, может, на самом деле искренне радуясь, что не один оказался в прескверном положении — исключительно человеческая форма эгоизма. Карен старалась на него не смотреть, вместо этого выискивая подходящие инструменты и моменты для побега, но внимательные взгляды Полуночников будто заполонили собою все проблески света. Их мутные цветные глаза были всюду, уставшие лица поворачивались, кожа кровоточила от мелких царапин, руки сжимались предсмертной хваткой, молчание тяготило. Темнело, будто крылья мотыльков с символа на плечевых повязках закрывали всяк свет, холодело, будто их кровь заливала землю, остужая её и сырой воздух. Символ: рваные крылья, глаз вместо головы. Под рёбрами возникало сосущее желание проглотить хоть половину от белой таблетки, заглушить тяжесть взглядов и неуместную реальность происходящего, перемешанную с корнями, открыть заблокированную дверь ко всем светлым идеям, к вновь ускользающему рассудку; было темно и холодно — вечные объятия Бездны, укрывающие от страха. Карен не представлялось ни единой возможности. Солдаты долго вели пленных (арестованных?) по улицам: почти через весь Город, в почти что монохромном мире, лишь полосы перед глазами вспыхивали болезненно алым. Карен пыталась натянуть капюшон, но ей не позволяли, и всюду были испуганные взгляды людей — слишком много человеческого страха, ужаса, ощущался почти что позор, если бы репутация хоть что-то значила, но она ведь верила, что ни за что не останется в Городе, ни за что. Безнадёжной была идея с новым обществом; вечность — вот удел всех убийц, всех этих людей, убивших врага и невиновного хоть единожды, теперь по-старому осуждающих грех. Вечность в страданиях, вечность в голоде и усталости, вечность в бесстрашие и в Бездне, вечность, напоминающая яму, забитую трубками, перед лабораториями. Навсегда и никогда.       Металлические стены ангара, под определение не совсем подходящего, но отчего-то названного именно так, накрыли собою лженебо и землю, поглотили всё поле зрения. Лишь с расстояния почти вплотную, когда ей не нужно бежать, как неделей ранее, Карен разглядела, что он состоит из двух помещений: первое служит входом и выходом, местом регистрации для упрощения процесса управления, подобием склада и тюрьмы, а второе, с маленькими окошками, принадлежит Полуночникам, живут они там или тренируются. Размер и надёжность строения впечатляли тем сильнее, чем больше деталей о его создании приходилось вспоминать: после Взрыва, значит без техники, всего лишь сотня-другая человек, всего за девять лет. Карен никогда не думала, что впечатлилась бы, окажись она внутри, придушив все свои мысли. Долгий, просторнейший светло-серый коридор, освещённый белыми фонарями, свисающими на проводах со столбов, поддерживающих крышу (наверху темно, мглисто, оттуда смотрит сознание). Гудели генераторы, вместе с их рычанием шаги и голоса отдавались эхом от стен и закругленного потолка, высокого настолько, что наверху строился второй этаж из толстых металлических конструкций. Вдоль стены слева тянулось помещение поменьше, но всё ещё впечатляющих размеров, внутри разделённое на камеры. С правой части ангара находилось ограждение из проволоки (по ней расползается электричеством корень, совсем как то, что выползало из ямы), за ним — ещё небольшое здание с узорчатым символом, что напоминал паука. В выделенном пространстве вокруг помещения была занятая десятками людей мебель. Для ящиков с припасами было построено подобие склада. У самого входа стоял транспорт: пару грузовых автомобилей, рабочих, один из них был забит материалами. Рядом несколько строений неизвестного применения. В углу, у входа, лестница, ведущая наверх, к радиовышке на самой крыше ангара. Солдаты вели Карен и головореза к помещению с символом паука. Арестованных внимательно провожали взглядом другие Полуночники и люди, работающие в первом, входном ангаре, но никто не бросал комментариев и не выражал ни радости, ни гнева. Городские выглядели уставшими, обессиленными, подавленными. Карен исподлобья смотрела им в глаза, выискивая безжизненную серость взгляда убийц, но видела лишь обведённую неестественным светом фонарей черноту. Остальные Полуночники отошли, а парень, схвативший Карен, передал арестованных другому солдату, стоящему у калитки и охраняющему всю ограждённую забором из проволоки территорию. Они кивнули друг другу, и воодушевлённый подвигом парень скрылся среди наблюдающих силуэтов. Крупный солдат-охранник обыскал арестованных: забрал всё оружие, но, поглядев на треснувшую баночку с таблетками и бросив прищуренный взгляд, оставил её на месте. Карен не издавала ни звука, объятая отвратительной белизной ангара, с которой сливалась раненая кожа и контрастировала преследующая чернота. Охранник перед зданием с символом заставил Карен сесть на стул, а головореза затолкнул внутрь. Слышались несколько голосов. Карен часто моргала, пытаясь подавить нарастающий гул и липкое ощущение, затянувшее плёнкой сердцебиение, разливающееся по жилам с каждым ударом. Люди вокруг проявляли всё меньше интереса, но некоторые всё пялились: омерзительные чёрные точки зрачков, обозначающие конец то ли предложения, то ли хрупкой связи с рассудком; осуждение, перерастающее в кричащее наваждение, просьбу чего-то пульсирующего внутри совершить вопиющую ошибку. Карен терпела, слабое тело мелко дрожало. Таблетки нельзя было принимать так часто, они совсем не вечные, закончились бы — а что тогда? Из здания вышел яростно метающийся по сторонам головорез в сопровождении Полуночника, что сжимал руки на плечах арестованного. Карен следила за ними: паренька Самаэля вели в сторону противоположной стены, к тому серому длинному помещению без дверей. Дальнейшую его судьбу она не узнала, ибо охранник схватил за капюшон и швырнул внутрь здания.       Внутри было тепло, пахло сырым деревом и тошнотворными рыбными консервами. Карен не брала во внимание ни бумаги на полках, ни радио на стуле в углу, лишь выискивала в сути вещей белого пса — бесполезно. У дальней стены стоял отчего-то мокрый деревянный стол, за которым сидел, не касаясь локтями, мужчина в накинутом на плечи светлом пальто. У него был тяжёлый, но вместе с тем добродушный взгляд. Он пригласил сесть на мягкий стул перед собой, но Карен не спешила, настороженно изучая его. Мужчина достал пистолет и снова кивнул на стул, а затем убрал его обратно, пробурчав нечто про меры предосторожности. Карен уже охотнее села. Мужчина окинул её беглым взглядом и достал из-под стола намокшую связку бумаг. Ниточки, держащие листы вместе, свисали влажными волосатыми червями. — Мой стул мокрый, — прокомментировала Карен, пока её несильно мутило. — Сколько ты в Городе? — мужчина, изучающий бумаги, поднял взгляд. Честность, точность чёрного отверстия — под взглядом, как под дулом. — Вам всем что, не хватило фантазии на нормальное название для горо- — Молчи, — резко выдохнул мужчина и перелистнул связку бумаг. — На тебе четыре убийства, одно из которых подтверждено очевидцем буквально вчера. — Ваш очевидец херовый солдат, — фыркнула Карен, и между полушариями мозга протиснулось скользкое существо. Мужчина некоторое время молчал, а затем поставил на стол пистолет, придерживая его пальцами. В дверь постучал Полуночник, заглянул, но после кивка мужчины вышел обратно. — Начнём сначала, — устало вздохнул он. Карен настороженно следила за движениями. Нарастающий страх толкал к безумию. — Ты знаешь, как меня зовут? — спросил мужчина. Карен отрицательно покачала головой, часто бросая взгляды на придерживающие пистолет пальцы: кольца фаланг, живая плоть, тонкие венки. — Ты знаешь, где ты? — продолжал он щупать почву. — Я не идиот, — Карен оскалилась и откинулась на спинку стула, игнорируя её мокрую ткань. — Давно ты в Городе? Она утвердительно кивнула, стараясь усомнить этим способность Полуночников отлавливать нарушителей. — И несмотря на это, не знаешь моего имени? — мужчина свёл брови к переносице, ощущая ложь. Карен прикусила губу, а он развернул к ней бумаги. От количества текста слегка кружилась голова, чёрные буквы змеями сползались в единственную, длинную полосу. — Вчера очевидец подтвердил твою причастность к смерти Уокера. Несколько солдат и активистов признались, что ранее видели тебя в частях Города, где проходили убийства, а наш радиотехник пожаловалась на нападение. — Радиотехник? — Карен пыталась вспомнить. — Такая рыжая девушка? Авелин, кажется? Мужчина сдержанно кивнул и продолжил: — За пару дней до смерти Уокера были убиты ещё двое людей: … — Их я не убивала, — перебила Карен и вспомнила эфемерные чёрные пятнышки под кожей Авелин, её слова про безопасное место. — Но я знаю, кто мог…! Кто виновен…! — То есть, ты признаешь причастность к смерти Уокера и нападению? — тут же спохватился мужчина, абсолютно не придав значения второй части сказанного. Больше Карен не находила правильных слов, ярко вспоминая убитых. Её разрывало между чувством стыда из-за смертей невиновных, мирных людей и нелепостью происходящего в Городе, где убийцы взяли на себя право судить прочих убийц за свои же грехи, прикрываясь истинами старого мира. Она концентрировалась на тепле перчатки, жмурилась, хватаясь за нить рассудка. Таблетки тяжелели в кармане, взывали к себе, умоляли утопить их в организме. Карен терпела. — Тебе не стоит недооценивать мои полномочия и так пренебрежительно молчать, — фыркнул мужчина. — Я мистер Лэйн, чтоб ты знала. Член Тройки. — О, какая честь, — съязвила Карен. — Не зазнавайся. Тебя ждут камеры, пока мистер Радклифф не разберётся с делом, — он медленно схватился за рукоять пистолета. — Наш радиотехник говорила, что ты за ней следила, а очевидец утверждал, что ты выполняла поручение. Сегодня тебя ловят вместе с бандитами. Парниша предпочёл вариант пожёстче, но у тебя есть шанс избежать этого. Имя того человека, что дал тебе поручение? Карен напряглась, впившись взглядом в изучающий глаз в черноте дула. Оружие было на столе, но мистер Лэйн в любой момент мог поднять его и прицелиться. Таблетки в кармане становились всё тяжелее, Карен игнорировала допрос и бегала взглядом по документам на столе, выискивая среди них как можно больше информации. Мужчина повторил вопрос. Черты его лица, неуловимые, растянулись. Алые пятна, багровые полосы били по воздуху. Карен не смогла сдержать себя: она приподнялась и перекинулась через стол, лицом не выражая эмоций. Дуло впилось в грудную клетку, его холод хлестнул по сознанию. Карен сжалась, тщась совладать с собой, но алое марево невыносимо болезненно подзывало к ошибке. Мистер Лэйн толкнул её обратно на стул, не опуская пистолет; Карен безвольно приземлилась, подрагивая. — Ты ведь не совсем в своём уме, верно? — процедил он. Пока окружающий мир расплывался рябью, она возразила: — Я не буду вам отвечать. — Точно? — Не буду. Мужчина постучал пистолетом по столу, чем заставил арестованную замереть, и в здание вошёл Полуночник. Мистер Лэйн кивнул ему — солдат грубым движением свернул Карен руки за спиной и, несколько раз ударив о стол, вжал в твёрдую поверхность. — Я предупредил. Карен рыпалась, но её толкнули на пол и наступили сапогом на шею, не позволяя двинуться. Она всё равно попыталась — и подошва вдавилась в хрупкую кожу. Карен убрала ногу от себя, но солдат ударил под дых носком сапога. Мистер Лэйн встал и хлопнул Полуночника по плечу. — Не переусердствуй, — напряженно бросил он и наклонился над арестованной. — Ну как ты? Готова ответить? Карен молчала, металлическим взглядом пронзая два дрожащих, неразборчивых силуэта. Мистер Лэйн отошёл и вернулся с бумагой в руке. Буквы ползли, не складываясь в цельный текст. — Читаешь? — Не могу. Мистер Лэйн прочёл сам: — В скорейшем времени убийцы, неоднократно нарушившие безопасность Города, будут наказаны на Судном дне — смертная казнь… Далее… Нет, больше тебе знать и не надо, на самом деле. Просто имей ввиду, Рейвен, что тебе повезёт оказаться одной из первых. Карен вместо попыток выкрутиться схватилась за голову, ощутив медленную пульсацию, дребезжащие снежинки стали кричать в черноте, и таблетки окончательно потяжелели до невыносимого, стали вжимать тело в пол. Она, не выдержав, попыталась полезть в карман, но Полуночник наступил на руки. И когда он наклонился ближе, Карен различила медовые волосы, светлые глаза. — Авелин…? — слабо спросила она. И тут же по жесту мистера Лэйна её несколько раз ударили по животу, не щадя сил. Карен извивалась на полу, как агонизирующая птица, пытаясь увернуться. От каждого ожесточённого удара вспыхивала темнота перед глазами. Несмотря на избиение, Карен полезла в карман, ухватилась за баночку, как за спасение, и мистер Лэйн вновь сузил глаза, заметив таблетки. Она отползла от слегка ослабевших ударов и проглотила половину, точно белый полумесяц. То ли часы тикали, то ли отдалённо выли псы, напоминая про преступление и долг, про собственные грехи и искупление. Карен громко выругалась, когда пульсация увеличилась — глухо забилось собственное сердце в ушах, она не разобрала слов мистера Лэйна, но её перестали бить и вместе с этим подняли на ноги. Затем всё затихло и посветлело, ясный, чистый мир без вмешательства и помешательства Бездны. Перед Карен стояла неизвестная девушка-солдат. — Так… — прокашлялась, чтобы не застонать от боли. — я должна назвать имя того человека? Мистер Лэйн в раздумьях покосился в сторону дрожащих рук, облечённых холодом металла и холодом резины. Он молчал пару секунд, после чего тоже прокашлялся и, сев обратно за стол, повернул бумаги в свою сторону, схватившись за ручку, но не пролил ни капли чернил на листы. Вдруг замер и поднял взгляд. Зрачки сливались с радужкой и белком в единственные составляющие глазного яблока, без намёка на сумасшедший образ — значит, всё в порядке. Тихо и спокойно, пусто и безопасно; только всё тело невыносимо болело от ударов. — И это, и возраст, и место твоего рождения, и полное имя, чтобы мистер Радклифф мог найти в архивах твои документы со старого мира, если они есть. Более того, ты обязана поделиться всей информацией о мутантах и рифтах, — Лэйн помедлил и пояснил: — Одиночки часто разузнают кое-что… полезное для мистера Радклиффа. — Он работает в лабораториях? — Верно. А мистер Аддерли управляет Полуночниками, — мистер Лэйн кивнул и вдруг лучезарно улыбнулся. — Видишь, как я честен с тобой? От тебя ожидаю такого же. И никаких больше вопросов, если не хочешь опять… Да. Вообще. Никаких. Однако Карен пожала плечами, болезненно содрогаясь в руках солдата, и натянула язвительную ухмылку. Мистер Лэйн выжидающе постучал пальцем по столу, требуя ответы. Карен вскинула брови, не стягивая очевидную издёвку с лица. — Человека звали Райан, — она не смогла сдержать проскользившее по ухмылке полубезумное наслаждение. — Кажется, своего имени я не помню. Как и возраста. Нет, подождите… Мистер Лэйн нахмурился, молча и с подозрением рассматривая чужую мимику. — Как считаете, мистер Лэйн… — Карен прозвучала совсем как Роуз, и от того ухмылка резко дёрнулась, перешла в оскал. — Думаете, мне семнадцать или двадцать пять? — Молчи, — мужчина обессиленно выдохнул. — Я понял. — Не знаю, где я родилась… Нихера не помню, — Карен перестала улыбаться, прикрыв веки. — У воды… Где-то недалеко от берега? О, я говорила, что меня зовут… Алетейя? Мистер Лэйн на мгновение смутился, ещё раз устало выдохнул и подчеркнул пару строк в бумагах перед собой. Карен пронизывающим взглядом следила за движением его зрачков, отчего мужчина нахмурился пуще прежнего. — Не издевайся. Мистер Радклифф всё равно разберётся… Итак, — проворчал он. — Полуночники о тебе позаботятся до поры. До Судного дня или следующего допроса, хм? Хорошего дня. Он вновь кивнул солдату, и тот, развернув Карен, поволок её к поцарапанным дверям. Мистер Лэйн уткнулся беглым взглядом в бумаги, и Карен не спускала с него прищуренных глаз до последнего. Затем едкая белизна ангара ослепила, хватка Полуночника стала невыносимо болезненной, и Карен на короткое —для неё— мгновение потерялась в себе, в белых вспышках. А когда открыла глаза, со всех сторон давили криво спаянные металлические пластины, сквозь ткань одежды раненную кожу холодила белая плитка. Серая ледяная дверь, ни одного окна или отверстия. Карен пару раз моргнула, ощутила краем глаза чей-то силуэт, потянулась к кобуре — вспомнила, что всё забрали. Человек с другой стороны камеры безучастно рассматривал её, пальцами перебирал край жилета. Заметив, как соседка по камере оживилась, он приветственно помахал ей рукой, но ничего не сказал и развернулся лицом к углу. Карен растерянно посмотрела на него. Через достаточно толстые стены не слышно ни звука снаружи, лишь глухая тишина камеры и дыхание соседа в углу. Карен оглядывалась и старалась вслушаться в беззвучие, выискивая хоть что-то. Она навалилась на стену, проверяя её прочность, а сосед сразу развернулся с недовольным видом. — Это бесполезно, — буркнул он. Карен красноречиво выругалась, села обратно, перебирая в голове варианты действий, но информации, полученной от мистера Лэйна, слишком мало. Она перевела взгляд на незнакомого соседа. Тот смотрел в никуда, настойчиво игнорируя присутствие в камере кого-либо ещё. Узкоглазый парень с зализанными назад смолисто-чёрными волосами, в высоких сапогах и в не слишком тёплом жилете. К запястью привязан кулон со швом вдоль всей поверхности — кажется, внутри что-то запечатано. — Я ничего вам не скажу, — пробурчал сосед, почувствовав на себе изучающий взгляд. — Это ещё почему? Он уклонялся от зрительного контакта, а вместо края жилета вцепился пальцами в кулон. Подавленный вид мало отличал парня от прочих городских. Знали ли они все про Судный день, чувствовали ли вину за всё содеянное, боялись ли, что однажды попадут под горячую руку, на чём всё и закончится? Однако причина общей подавленности глубже, чем новые законы, решила тогда Карен и поймала на себе ответный взгляд тут же отвернувшегося парня. Он продолжил смотреть в пол и держался за кулон на запястье. Карен заметила нацарапанный на поверхности символ, но не смогла его разглядеть досконально. Что-то снова было не так. Разговор не выходил, длилось молчание, не тяготимое ни белизной, ни тьмой. Карен рассматривала парня, пытаясь определить в нём то, что оправдает подозрительность, но он лишь сопел и тонул в своей голове, не позволяя заглянуть в мысли. Карен отвернулась, когда закралась мрачная ассоциация: среди лагерей и костров, под враным крылом, когда чёртов Уильям всё ещё был занят поиском доказательств своей гнусной идеи, пахло углём. Карен не помнила причину, вспоминала лишь запах и ощущение — липкая кровь, верёвка, такой же черноволосый мальчик. На полу белой камеры Карен клялась, что найдёт ответы, когда покончит с Уильямом, — заставит всех раскрыть карты: Самаэля, Роуза, кого угодно. Снаружи не было звуков.       После полутора часов мертвенной нагнетающей тишины и повторного анализа всего произошедшего, в дверь что-то с грохотом ударилось, и грязно выругался пробежавший мимо человек. Воздух содрогнулся от выстрелов. Карен напряглась и посмотрела на дверь, но иные звуки, слишком далёкие, уже не доносились до неё. Парень стал бросать встревоженные взгляды в ту же сторону, где царствует если не паника, то определённо испуг. Карен прислушивалась к возобновившимся обрывкам фраз, доносящихся совсем рядом: должно быть, к ангару что-то приближалось снаружи. Парень, заметив растерянность соседки, пробормотал: — Это снова мутанты. — Снова? Но он не ответил, испуганно обняв себя за колени и не спуская глаз с двери. Карен готова была почти что клясться, что видела, как он мелко дрожит. — Солдаты заняты зверями? Парень… не хочешь сбежать? Но он взглянул на соседку, как на умалишённую, и ещё сильнее забился в угол, будто находясь на грани смерти. Карен, разочарованно фыркнув, принялась разглядывать дверь. Она металлическим пальцем ощутила за щелью в двери наличие чего-то — судя по звукам, камеры были заперты на цепь. Порывшись в карманах в поисках острого или достаточно длинного предмета, она нащупала лишь треснувшую баночку с таблетками — и больше ничего. Карен обернулась на наблюдающего парня, но тот неистово затряс головой, заранее не соглашаясь. Она вздохнула и, навалившись на дверь, проверила, хватало ли ширины щели, дабы просунуть к цепи протез, — едва ли. Карен с трудом открыла на руке защёлки, тут же стыдливо спрятала неровно заросшую культю в карман, ощущая себя почти что нагой без тяжести протеза. С его помощью снялась сквозь щель цепь — никого снаружи, действительно, не было. Парень отвернулся от неё, перекосив лицо, будто борясь с желанием что-то сказать. Аккуратно выпорхнув из здания, Карен замерла под гнётом всех звуков: люди сновали туда-обратно, преграждали вход в ангар единственными двумя грузовиками, раздосадованно кричали друг на друга и на неодушевлённые предметы, испуганные или напряжённые взгляды скользили сквозь, не замечая её. Кто-то поднялся по лестнице в углу, к радиовышке, Карен уловила медово-рыжие волосы и предположила, кому они принадлежали, но не смела следовать за подозрительной Авелин, лишь планируя свой путь к выходу, откуда вползал белёсый, как и стены, туман. Она старалась слиться с толпой из пару сотен человек, старалась выбраться, успешно оминала спешащих солдат и, как их назвал мистер Лэйн, активистов, тоже взявшихся за оружие. Некоторые люди выходили за пределы Города — оттуда выстрелы и доносились. У самого выхода, когда Карен почти настигло облегчение, её обхватили сильные руки. Они сбросили на пол, прижали к холодной плитке, скрестили запястья за спиной. Карен в ответ яростно выругалась и пнула ногой назад, стараясь сбросить человека, несмотря на разъярённые импульсы боли. Тот связал руки верёвкой, поднял её против воли и поспешно, не бросая ни слова, сквозь толпу завёл в одно из зданий неизвестного назначения. Карен не успела сообразить, как её ослепила белая лампа внутри, оглушил звук закрывшейся за спиной двери. Сердце бешено билось и дыхание перехватило, когда другая рука толкнула её в плечо, сажая на стул. Поверх верёвки оказалась ещё одна — запястьями к деревянной спинке. Чистая, бесшумная работа. — Из ангара не сбегают, — знакомый голос. Карен, быстро привыкнув к смене обстановки, попыталась сквозь свет лампы, направленной в её сторону, разглядеть владельца голоса — тщетно. — Убери ёбаный свет! Она неистово задёргалась, стараясь повалить стул, но его сзади придерживал человек. Карен резко обернулась так, что хрустнул позвоночник: солдат за спиной даже не смотрел в её сторону. Лампу опустили к полу, и жуткие тени расползлись по лицам, жуткие блики загорелись в глазах. В комнате было четыре человека, включая Карен и солдата за спиной. Ещё один стоял, вооружённый, в углу. Четвёртый убрал от лампы руку, отбрасывая грубую тень на потолок. Из-за света, что растекался по поверхностям снизу вверх, Карен узнала в нём солдата из дома убитого Льюиса Уокера — поразительно, как был тесен мир, как одни и те же люди всегда мелькали в её жизни. — А, подружка Уокера! — Карен старалась сохранять хладнокровие, но дрогнувший голос выдал весь её испуг. И весь ужас по отношению к воспоминаниям о каждом убийстве. Они все всплыли, как мёртвые рыбы, на поверхность, или как цельная цепь: потяни за один край — вытянешь другой. Карен щурилась, разглядывая разрисованное тенями лицо Полуночника из дома жертвы. — У нас несколько конкретных вопросов, — наигранно холодно начал он. — Если мы получаем конкретные ответы, тебя спокойно вышвыривают из Города. — Что, прямо к зверям? — Карен издевательски оскалилась. — Нет, как бы, в… Тебя вышвырнут, когда будет безопасно! Мы не убийцы! — Не убийцы? И чтоб я не доказала обратного, меня, конечно, убьют, да? — она продолжила глумиться. — Я не собираюсь отвечать ради… ради чего? Смерти? — Если всё пройдёт гладко, тебя не будут убивать! — солдат вспылил, потирая переносицу. — Просто отвечай! Иначе… Мистер Лэйн сказал, ты уже знаешь, как поступают с убийцами. — Расскажи мне, как никогда не убивал, — Карен фыркнула, засчёт очевидной чувствительности солдата возвращая всё своё безразличное хладнокровие, цельную мраморную маску, хоть в душе и ютилось покалывающее напряжение. — Во благо! Всеобщее. И мне очень жаль, как бы, — Полуночник прозвучал почти обиженно. — Думаешь, мы отличаемся? Он хотел было ответить, но его осадил солдат в углу и недовольно проворчал. Полуночник из дома, темноволосый, вздохнул. Карен его неожиданная вспыльчивость почти позабавила. — Неважно, — солдат вернул бесстрастный вид. — Первое: когда, как и для чего ты попала в Город? — Под каким номером вопрос про имя человека? — А ты ответишь? — Нет, — Карен устало выругалась. — Даже не пытайся, урод. Полуночник хлопнул по столу, оперевшись на него. Он некоторое время красноречиво молчал, будто пытаясь одним лишь очевидно раздражённым взглядом найти слабое место. Боль во всём теле пьянила и медленно, падением песка в часах, лишала здравомыслия. — Перед тобой простой выбор. Содействуй или… — Полуночник не закончил. Однако Карен не ответила, не страшась его угроз. Солдат в углу продолжил бубнить под нос, а Полуночник стал наворачивать круги, заметно раздумывая над решением. Мужчина, придерживающий стул, не подавал никаких признаков жизни, словно даже и не дышал. Карен почти физически ощущала, как утекает попусту время, как сердце Уильяма бьётся — подлая, гадкая тварь, жажда его крови почти перекрывала собою лёгкий страх, а окончательно его уничтожала незыблемая вера в свою неприкосновенность. Такая глупость. — Я не люблю прибегать к насилию, — в конце концов, выдал Полуночник. Он вновь подошёл к столу в центре, перекинулся через него, проскальзывая по серой радужке глазами. Карен заметила, как напряжённо дрожали насупленные брови, словно немалых усилий стоило сохранять мрачную холодность. Солдат в углу всё выражал недовольство и, казалось, передразнивал допрашивающего. — За каждую минуту молчания у тебя отбирают одну вещь, — злостно прорычал Полуночник, стараясь скрыть иную эмоцию. — Уже всё забрали. — Как мне сказали, таблетки. К тому же, мы безвозвратно заберём все твои вещи, включая одежду. Если этого окажется мало — придётся пустить в ход… другие, сука, методы. Карен замолкла и нерешительно покосилась на Полуночника, но его полностью объятое тенями лицо оставалось серьёзным. Она прикусила губу, самостоятельно додумывая недосказанные смыслы. Когда человек за спиной спустил руки со стула на плечи, Карен от испуга дёрнулась, тут же простонав от боли. Солдат из дома Уокера хоть и выглядел недовольным своими же словами, но настойчиво повторил просьбу ответить на вопрос. Он выполнял приказ, говорил, может, по местному протоколу — это очевидно и до того ведь нелепо, что всё вновь обволакивалось блёклым свечением, точно неразборчивый сон. — Вам там… не настолько же нужны ответы. — У нас очень много причин. Полуночник, убедившись, что давит в нужную сторону, сделал жест, и мужчина за стулом опустил руку в карман, достал таблетки, сжимая их крепко. Карен ощутила, как трескается баночка ещё больше, как она разлетается на осколки, перемешанные на полу друг с другом и с круглой спасательной белизной, будто всё её существование и есть драгоценные таблетки без названия и состава. Но мужчина положил баночку на стол. Маска Карен дала трещины, и все присутствующие это заметили, хищными глазами выискивая малейшее изменение. Отчаянные идеи приходили в голову из ниоткуда, но лучшей из них неизменно оставалась ложь. — Я-я… — она старалась говорить ровно. — Две недели назад… я вошла в Город. — И что было две недели назад? — Полуночник с подозрением сузил глаза. Карен подумала про зверей, бушующих снаружи, про слово «снова» из уст соседа по камере, про испуганных людей в центре, выискивающих в тумане опасность, — вывод можно было сделать, правильный он или нет. — Мутанты?.. то есть, мутанты. Полуночник задумчиво кивнул, другой парень в углу воскликнул и попытался возразить, но жестом ему приказали замолчать. Он послушался и поник, бросая недовольные взгляды в сторону. — Продолжай. — Я хотела… эм… мои таблетки почти закончились. Их нельзя найти в… развалинах. Глаза Полуночника предвкушающе блеснули. — Вот здесь и начинается самое интересное! Почему твои таблетки уникальны? Ты знаешь, мистер Радклифф очень заинте- — Замолчите! — перебил парень в углу. — При всём уважении… Солдат нахмурился, неловко отодвигаясь в сторону, а Карен непонимающе огляделась по сторонам. Некоторое время все молчали, а когда Полуночник попытался продолжить допрос, их перебили. В здание ворвалась женщина, прикрикнула на возмущённого парня в углу и объявила: — Немедленно выходите! Мистер Радклифф приказал! — Мы не ему подчиняемся, знаете ли, иерархия достаточно определённая… — запротестовал Полуночник, проводящий допрос. — Какая разница?! — несмотря на раздражённый крик, женщина смотрела на него с уважением. — Решения Тройки согласованы. Марш наружу! Бросайте своих недоделанных зеков! Солдаты вышли, а парень из дома Уокера на мгновение остановился, о чём-то раздумывая. Он выключил свет и неслышимо нечто проговорил, а проходя мимо и слишком близко, добавил: «…в реверсивности». Парень прошептал это особым тоном, и хоть он говорил сам с собой, Карен вместо привычных подозрений и опаски почти заинтересовалась: этот солдат явно имел некоторую власть над остальными, к тому же, он упомянул мистера Радклиффа, работающего в лабораториях и состоящего в Тройке; он знал Уокера, перешедшего дорогу головорезам, и, конечно, почти наверняка солгал про него. Оставалось лишь добавить его, чувствительного темноволосого солдата из дома жертвы, к списку без заголовка и с неназванной целью. Карен ощупала верёвку острым краем протеза. В культе, где она нашла Роуза, это точно так сработало — мало кто додумывался отбирать вместе с оружием металлическую ладонь. Снаружи было шумно, за дверями яростно и величественно выли, лаяли и кричали звери, врезались спинами в стены, скребли когтями, ими же стучали по земле, оставляя вмятины. Ряд непрекращающихся выстрелов, треск осколков акроидов, ударяющихся о стены, запах крови. Карен сбежала, не оглядываясь ни на камеры, ни в сторону радиовышки; не осматривалась в поисках темноволосого солдата. Её ждало долгожданное возмездие, годами желаемая встреча с Уильямом. Искупление ценой его жизни: кровь вычищается лишь кровью.

***

      Люди в Городе переполошились, услышав про зверей. По лицам скользило напряжение, перерастающее в испуг от слишком резких движений по сторонам и в тенях. Вечерело, и особенно сильно пахло кровью, а среди узких улиц — металлом или камнем стен, ржавеющих или плесневеющих от частых туманов. Карен возвращалась к пустующему кинотеатру в приподнятом настроении, более не обращая внимания на возобновившееся ощущение взгляда и пропавшую белую собаку; более не ощущая ни голода, ни усталости — ничего, кроме сладостного предвкушения, кроме горчащего на кончике языка чувства удовлетворения собою, кроме мертвенно-прозрачной дымки перед глазами, как во сне, что спустился с самого лженеба. Побег из ангара казался слишком удачным, слишком простым, но Карен безразлично пропускала эту мысль мимо, позволяя ей копошиться среди остальных идей. Она твёрдо знала одну вещь: в эту ночь всё будет кончено, ценою чего угодно. Карен не огорчилась бы и не помедлила, если бы ей пришлось отдать свою жизнь, если бы её поймали и убили, повесили бы на Судном дне — лишь бы Уильям получил по заслугам, лишь бы смерть усмехнулась ему сквозь именно её зубы, как и положено.       Карен в небывалом возбуждении ступила внутрь кинотеатра. В глубине души она надеялась встретить Самаэля или его головорезов, но, сколько бы она ни оглядывалась и прислушивалась, здание оставалось пустующим. Умирать придётся без ответов, подумала Карен и сразу же отбросила все лишние слова, лишние действия и поспешные решения. Она кралась по пятнам засохшей крови — теперь здесь было не так уж и чисто, теперь стены напоминали обо всех убийствах. Карен игнорировала пятна, не смотрела ни в стороны, ни вниз, будто крови не было ни после перестрелки, ни на руках, ни в воспоминаниях. Она вошла в комнату, куда её заводил Самаэль, подкралась к коробкам, куда прятала свои вещи. Карен легко коснулась металлом и резиной их краёв и остановилась. Вся окружающая чернота, все лоскуты Бездны, не смеющие подходить слишком близко, покуда она была под защитой белых таблеток, вдруг собрались в единственной точке на затылке — сильное чувство взгляда, взгляда явного, чёрного, будто сотканного из той же Бездны. Напряжённые плечи вздрогнули, но Карен нарочито медленно достала свой рюкзак, надела его на спину, перед этим вытащив старый револьвер с последними четырьмя патронами. Вытянутая в сторону рука. Чернота за спиной скользила вдоль тела, спустилась к оружию и ухмыльнулась — Карен знала причину. Она вернула револьвер в кобуру и прекратила всяк движение, только старалась сполна ощутить весь мрак молчаливого наблюдателя. Сколько он уже следил за ней? Он вышел в центр комнаты — Карен знала и чувствовала, и ощущала, как на неё жаром на коже ложилась бахромчатая тень. Чернота глаз сверлила затылок. За собственными зрачками, внутри головы, вспыхнула белизна, точно белый пёс сверкнул, стоя за спиной; неслышимо залаял, зазывая обернуться и лицом к лицу встретиться с выжившим наблюдателем. Но Карен всё так же молча стояла, не смея шелохнуться, не смея дышать или моргать. Не потому, что она привыкла бояться его, — нет, нет; она ждала ответного удара в спину. Горизонтную даль пронзил громкий, содрогающий уцелевшие стёкла вой, несколько людей, будто в ответ, закричали; далёкие звуки выстрелов, восклики воронов. Карен развела руки в стороны. — Испытываешь дежавю, псих? — она усмехнулась. Однако выстрел послышался совсем рядом, и чернота пропала, а вместе с ней растаяли тиски, держащие каждую струну души в напряжении. Карен обернулась в излишне чётком, цельном мире; излишне определённая цель, излишне очевидные истины, излишне чистый хрусталь прозрачного воздуха. Она сдерживалась от желания выглянуть в открытое окно и увидеть, как за ним стоял чёрный, чёрный человек — да и человек ли? Карен прокрутила барабан револьвера, размазывая по стенкам мозга воспоминание о том, откуда он; поставила его на место, точно зная тогда, что четырёх патронов ей хватило бы, да и с учётом того, что она никогда не мазала. Сложно было промазать, стреляя в упор. Один — Уильяму, второй — врагу. Третий — белой собаке. А четвёртый на всякий случай. Четвёртый для самого конца.