Убей Лженебесного

      Льюис Уокер каждый день просыпался с восходом солнца и отправлялся на службу. В отличие от многих своих коллег, он занимался экспериментами над акроидными, в восточном крыле лабораторий, и не стыдился этого, потому что учёному нечего было терять. Больше нечего. Его кабинет располагался критически близко ко складам, где до одного совсем скорого инцидента хранились препараты для мутантов. Когда Льюис Уокер оказался жестоко убит, а охрана лабораторий загадочным образом исчезла, склады остались без какой-либо защиты и даже без прилежного надзора. Настолько конфиденциальную информацию никто не узнал бы; и только один кое-кто достаточно долго наблюдал за особенным человеком, чтобы посметь предположить подобное безумство. И осмелиться на него. Но эта история на данный момент совсем не про него.       Белые стены тянулись далеко вперёд, коридоры змеями расползались в стороны, холодная плитка обжигала сквозь ботинки. Весь воздух также обжигал: обжигал своей заледенелой мертвенностью, своим привкусом смерти и короткими, прерванными звуками чей-то агонии. Карен спешила, руки дрожали, по хребту полз холодок, хватаясь за каждый позвонок и выворачивая его наизнанку. План лабораторий, раскрытый на ладонях, не был закончен: некоторые комнаты были не отмечены, западное крыло и вовсе перекрыто знаком вопроса, но Карен, вспоминая давние слова Роуза, ориентировалась по нему, несмотря на пропуски. Она держалась крайних коридоров первого яруса, зная, что в центре было полно людей, что там они проводили свободные часы, если не засыпали на рабочем месте. В восточном крыле держали взаперти эксперименты — Роуз, должно быть, мог описать каждый выступ изнутри некоторых камер. В самом начале западного должен был быть Уильям, среди всех полупустых комнат, среди оборудования неизвестного назначения и заваленных бумагами столов. Объединяло каждую секцию лабораторий одно: тишина. Ни шагов, ни голосов, ни скрипа, только рваные крики периодично доносились с восточной стороны. Подозрительная, неправильная тишина — странная, как и всё снаружи, будто ненастоящая и мёртвая. Карен слышала собственное громкое частое дыхание, страшилась своих же шагов, эхом разносящихся вдоль стен. Она вышла к развилке, делящей коридоры на два крыла и центр, и напряжённое возбуждение совсем стёрло границы разума — совсем ничего не осталось, кроме горящего в глазах страстного желания прикончить ублюдка. Воспоминания чёрными перьями опадали в черепе, точно невесомые полосы, захваченные краем зрения. Карен не видела их, не осознавала, не оборачивалась в сторону, чтоб не поразиться точностью этих картинок. Вместо этого она смотрела на развилку, сверяясь с планом, и прокручивала в голове одну и ту же фразу. Фразу, которой с момента инцидента Карен обозначала в старом блокноте моменты вспыхивающего безумия; фразу, заключившую в себе смысл всей её жизни, смысл всего тогда происходящего оправдывался её значением, и грехи точно так должны были оправдаться благом, стоящим за фразой: «Убить Уильяма». Вновь рваные крики — совсем недалеко, вырывали из целеустремлённого потока, взывали к человеческому и мерзкому. Карен сжимала ладонь в перчатке в кулак. Она смотрела на западное крыло, жмурилась и всё равно свернула к восточному — к крикам; она знала, что Уильям никуда не делся бы, а тишина — от тишины надо было избавиться, создать переполох, дабы люди восклицали и бранились, скрывали чёрную тень, белого призрака в толпе. Тогда, стало быть, времени будет достаточно, а его надо было много, много, много: сколько раз Уильям должен был умереть, должен ли он был оправдать каждое из убийств по одному? Карен в предвкушении врезалась в дверь, глушащую обречённый крик; перчатка со скрипом скользнула по белой гладкой поверхности. Она вошла внутрь. Стол слева от входа — множество исписанных бумаг; стол, а за ним ничего, кроме хрипа и вызывающей темноты. Карен бросилась в неё с фонариком, направила луч на стеклянную перегородку, не пропускающую слепящий свет. В темноте погибали тихие крики и стоны, густой мрак двигался и мялся под чьим-то телом. Карен, всё ближе, пыталась разглядеть существо. Оно с немыслимым усилием подползло на свет и встало на ноги, касаясь пальцами стекла. Силуэт подрагивал. Алые, алые блики глаз — акроидный, запертый вместо специальных камер в стеклянной тюрьме. Его лицо было изрезано красными ветвями кристаллов, они тянулись по лбу и щекам, ниспадали по шее, заползали под длинную рубашку, порванную и сменившую цвет с белого на тёмно-красный; затвердевшая от крови ткань. Карен подобралась ещё ближе к стеклу: с ключиц акроидного торчали острые кристаллы, они же прорезались сквозь плоть рук, длинные наросты где-то за спиной — уходили во мрак. Он смотрел, сощурив от боли глаза; он упал на пол, цепляясь ногтями в свою спину, раздирая кожу, его ярко-алая кровь бежала с царапин, лилась рекой по спине, с лопаток, с места, откуда тянулись крупные наросты, точно переплетающиеся друг с другом ветви. Они продолжали рост: Карен знала это, наблюдая за хлещущей кровью, за тем, как годами расходилась вдоль позвоночника плоть, и выпирала полупрозрачная клеёнка, и капли крови впитывались в неё, и острые шипы уродливо рвали кожу и мышцы. Медленная, сладкая агония, сопровождаемая истошными криками. Луч фонаря, полосуя тьму, направился на увесистые железные трубы в углу. Карен без промедлений взяла одну поудобнее, довольствуясь тем, как элегантно металл сочетался с её протезом и чёрной холодной перчаткой, — и по стеклу стали расползаться трещины, и яростная, отчаянная, человеческая мольба блестела в слезах сгорбившегося на полу акроидного, вырывалась вместе с его хрипом. Карен разбила перегородку достаточно, а после в неё с разбегу врезался оставленный погибать мутант, и осколки стекла разлетелись по полу. Карен отошла к стене, а акроидный приблизился, глядел осознанно — лишь на мгновение; животное безумие в застекляневших глазах, страшный хрип с разорванной акроидами глотки. Не человек — почти что полупрозрачный камень, действующий по приказу первобытных импульсов мозга, совсем как мутировавшие звери. Акроидный, однако, не смел даже замахнуться, сохраняя в себе то, кем он должен был оставаться. Он исчез в коридоре, чуть не застряв в проёме из-за длинных наростов на лопатках; оставил кровавый след и молчаливую, невыраженную благодарность. Карен облегчённо выдохнула и сжала трубу до дрожи пальцев, до заострённых сквозь перчатки костяшек. Она знала, что его убьют или снова запрут, но сбежавший эксперимент создал хаос: достаточно для того, чтобы познакомить Уильяма с последствиями его поступков. Карен непроизвольно ожесточённо оскалилась своему отражению в стекле и, влача за собой металлическую трубу, прихромала к западному крылу. Серая радужка покрывалась металлом, чёрный камень, заменяющий сердце, оттаивал — пламя ненависти ярче, чем любое другое, сильнее жгло, до смерти больно; сжигало дотла нутро, а полое тело, пульсируя, догнивало свой век, лишённое чего-то ещё, помимо сердца. Карен безумно брела, пошатываясь, труба волочилась по полу за ней. Тишина нарушалась предупреждением об опасности из громкоговорителей в углах центрального коридора, в ответ суетились вдали люди. Карен самодовольно ухмыльнулась, открывая каждую комнату по пути. Скрипели двери, обнажая полумрак пустых кабинетов, скрипели и сдували с поверхностей бумаги. Карен ударила по стене, вдавливая трубу в неё — осталась длинная царапина. Глаза бешено метались по сторонам, узкий зрачок выискивал признаки жизни: недолгой, слишком безропотной жизни. Дверь, будто в ответ на мысленные разъярённые восклики, распахнулась чуть дальше — её открыл человек старше сорока лет, с густой щетиной, со спутанными русыми волосами, с мягкими чертами лица и будто слишком яркими зелёными глазами, почти кислотными. Может, всего-то играло освещение от круглой лампы, спущенной с потолка на переплетённых, как корни, проводах, но Карен опровергнула это следующим: во враной вечер его глаза сверкали этой же кислотой. Она улыбнулась сардонически, глаза блестели холодным пламенем, из них сочилась вся мерзость пропащей души. Меж убийцами качалась лампа, её блёклый свет делил коридор пополам. Карен бросало то в свет, то в тени, вместе с тем, как лампа крутилась; Уильям замер, не спуская глаз даже не с оружия в кобуре, даже не с сжатой в руке трубы — он глядел в лицо со смутным намёком на узнавание, а затем его глаза прояснились, посветлели нежной зеленью. Он двинулся чуть вперёд — Карен сорвало крышу. Она пнула лампу, заставляя ту подняться почти под потолок, тяжёлая труба влетела в неё, разбивая на тысячи осколков. Привычные вспышки белизны, маленькие белые искры в воздухе, пахнущем кровью и пылью. Уильяму некуда было бежать — за ним был тупик. Он попятился в свой кабинет, но Карен не позволила двери закрыться, остановив её ногой. С лица, по которому ползли червями лучи света с соседнего коридора, не удалось стереть безумную гримасу: острый осколок улыбки намертво врезался в кожу, как шрам, и суженные глаза, не моргая, наблюдали за каждым движением Уильяма, будто наслаждаясь его жизнью, самим его существованием — близким спустя столько лет, спустя столько кошмаров и галлюцинаций, спустя столько смертей. Это искупление — совсем рядом. Уильям продолжил пятиться к своему столу вместе с тем, как Карен приближалась, напряжённая до предела и потерянная в безумии. — Слушай, девочка, не делай глупостей… — голос, как густой непрозрачный мёд. — Я знаю… Я помню. Я всегда думал, что ты… — Мертва?! — Карен рявкнула. — Как Рейвен?! Колени дрожали, всё нутро наполнилось лёгкостью, возбуждением — неверие, что всё кончалось здесь, что она, убийца, могла говорить с иным убийцей, которого преследовала все те одинокие года, все те бессонные ночи, нападения, предательства, интриги; вся ложь, вся боль, вся тяжесть кончались там, где начиналось возмездие, где за ним тянулась якорем месть — лишь бы не спутать, зная различия в исходе. — Слушай… Я понимаю для чего ты… Слушай, тогда много чего произошло… Рейвен много чего натворил… Всё становилось слишком, знаешь, опасным? Нет, ты не знаешь, для чего он спас тебя, он скверный человек, девочка… — Не смей пиздеть в его адрес, ублюдок! Не смей открывать рот, — каждое брошенное слово чеканилось от зубов, что, казалось, обратились бритвенно острыми клыками, режущими воздух вместе со стучащими челюстями. Карен ударила трубой по стене, и со стола упали бумаги, рассыпались по полу. Уильям дрогнул, задрожал и подол белого халата, словно от невидимого ветра. — Уильям Фишер, я приговариваю…! — Послушай… — Я приговариваю тебя…! — Я так и не узнал твоего имени, но, пожалуйста… — Я убью тебя нахуй! — Карен сжала челюсти с такой силой, что скрипнули зубы. — Знаешь, смерть — слишком просто, даже если… пусть так! — воскликнул Уильям, медленно двигаясь в сторону. Карен замерла, помедлила: она с трудом, сквозь пелену ненависти, поняла, как манера речи, как отдельные слова и фразы Уильяма напоминали то, как говорил Роуз. Сколько бы жестокости ни было обращено к психу, но ублюдок ведь растил его — они ведь навсегда останутся, даже после смерти, слишком похожими. Карен была в странном, мерзком помутнении: позже не вспомнишь ничего, что происходило в этом состоянии, в этой дымке, пропускающей сквозь себя лишь суть настоящего, но не само происходящее. Её сильно трясло, и едва коснувшийся её самоконтроль вновь затерялся под напором криков под черепом, под напором злости. — Роуз говорит то же самое, — неожиданно холодно заметила она. Карен приблизилась и ударила трубой по столу, едва не задев ублюдка. Тот в панике отшатнулся к стене, пальцами искал что-то на её поверхности — она видела, но не осознавала. — Роуз?.. — по нервному лицу Уильяма почти скользила улыбка, рваная и слабая. — Чарли жив? Бедный мальчик… — В чём ещё ты замешан, Уильям? Карен замахнулась, тяжёлая металлическая труба чуть занесла её назад перед тем, как врезаться ублюдку по ногам. Вместе с хрустом костей он пал на колени и громко, тяжело закричал, отполз, хватаясь за ровную плитку пола, в другой угол комнаты, влачил за собой сломанную ногу. Карен чёрными зрачками следила за каждым его выдохом — холодная, жестокая сосредоточенность. Уильям ожидал от неё ещё одного удара, оглядываясь за спину. Карен замахнулась с ещё большей силой, но промазала и, слабо, с трудом поднимая трубу, ударила по ноге ещё раз. Уильям не успел увернуться, но пока она снова хваталась за оружие, он отполз на прежнее место. Уильям столкнул ящики, они с шумом попадали со стола. Он тяжело дышал, стонал и разбил стекло, закрывающее нишу в стене. Карен разбежалась, замахнувшись вновь. Ублюдок что-то переключил. Лампы стали мигать, снова бросая то в свет, то в тени. Белые вспышки, Карен жмурилась. Темнота поглощала всё крыло стремительно и вместе с плотной тишиной прекратившегося гула генераторов в одной из комнат. Карен со свирепым криком ударила по стене, та треснула. — От возмездия не скрыться, Уильям! — она откровенно наслаждалась всей присущей ей жестокостью. Уильям вылетел из комнаты, тащил за собой подвернувшуюся под странным углом ногу. Карен заметила краем глаза движение в проёме, зрачок истерично бросился вбок, пальцы сжали трубу крепче, протез заскрипел по его металлу; она резво приблизилась, в полутьме, в блёклом мире, в пульсирующем и кровоточащем от безумия, от ненависти мире… Уильям был близко, живой и реальный убийца перед ней, со сломанными костями. Ему было не сбежать, ему не избежать правосудия. Карен, пошатываясь и громко, истерично выдыхая, подняла трубу над собой. Она уронила её по плитке пола, расползлись вновь трещины чёрными линиями рек. Уильям ускользнул удивительно шустро, нырнул за поворот, коридоры провожали его темнотой и обещанной безопасностью в ней. Карен не спешила, подбираясь медленно, как крадущийся хищник; следила с насмешкою за тем, как Уильям тщился сбежать, глядела ему в спину, как падальщик, зная, что он чувствовал её близость, чувствовал, что над ним откровенно издевались, и боялся не всесилия убийцы — своей слабости. Она подобралась ещё ближе, с трудом, ибо всё тело было тяжёлое и слишком реальное, будто каждая клетка зажила своей жизнью, каждая клетка изучала мир со своим собственным взглядом, и каждый из сих взглядов перемешивался в неразборчивую кашу в мозгах: страшно ли, радостно ли, горько ли ей было? Уильям попытался сделать рывок, но Карен, приблизившись, толкнула его ботинком во внутреннюю сторону колена сломанной ноги и ударила по челюсти. Учёный упал с глухим стоном и сплюнул кровь. Он тщился отползти дальше, глядя на Карен с ужасом и молчаливою мольбой, но она положила кончик трубы ему на бок. Совсем не нажимала, металл лишь холодил сквозь одежду и угрожал своей тяжестью. Карен развернула слишком податливое тело на спину и коснулась трубой живота — мягкое и человеческое, до нелепого хрупкое. Уильям пересилил страх и обхватил трубу руками на случай, если убийца решится нажать. Он не смел противиться, зная, что так лишь приблизит гибель; не смел — он судорожно искал спасение в своей голове, в простом и человеческом. — Жалеешь ли ты, Уильям? Карен наклонилась над ним, чуть приподняв подбородок в особенно горделивой, присущей психам манере самолюбования. Она держала трубу у самой её верхней части, та выскальзывала из протеза и перчатки в таком положении, и Уильям чувствовал это, ещё крепче цепляясь за металл. На его лице выступила испарина, и то ли от ужаса, то ли от боли в сломанной ноге он дрожал; вместе с тем, было в нём нечто если не покорное, то удивительно спокойное и согласное с судьбою. — Мы не имеем права судить, — коротко ответил он. — Ты убил всех Воронов, — холодно напомнила Карен. — Я знаю, я… был не в себе… излучение плохо подействовало на восприятие информации, — Уильям резко выдохнул, когда она чуть надавила трубой. — Это не оправдывает меня, знаю, но, клянусь, я и так заплатил слишком… — Ты жалеешь? — Карен вновь спросила. Уильям мученически скривился и, прерывисто дыша, всё же ответил: — Да. Карен удовлетворённо убрала трубу, давая ему возможность чуть отойти. Уильям отполз, всецело понимая, что это продолжится, пока он не умрёт от изнеможения или не истечёт кровью. — Жалость не спасёт ни тебя, ни меня, — Карен, нарочито громко скрипя по полу трубой, снова расплылась в безумной гримасе. — Раскаяние… кто его услышит, Уильям? Бог умер вместе с человечеством. Мы остались сами на себя и друг на друга. Карен размашистым движением приземлила трубу на руку ублюдка. Приятный хруст, обречённый воскрик — Уильям, как прокажённый, залился то ли кашлем, то ли хрипом и сорвался с места. Остаток здравомыслия покинул его, теперь он бежал прочь, как бежит слабенький оленёнок от волка с двумя пастями и четырьмя глазами: так же отчаянно налилось тело инстинктами, толкающими вперёд, глушащими боль. Лишь щелчки страха и ужаса, лишь смутное осознание неминуемого и негаснущая надежда роились, как змеи, охраняющие своё потомство, в голове. — Поэтому ты неправ: мы имеем право судить, Уильям, — спокойным, рассудительным тоном продолжила Карен, пошатываясь от бушующего внутри и снаружи зверя. — Больше некому. Бери власть — верши судьбы. Совсем как ебучая, чтоб её, Тройка. Она ещё раз с горечью выругалась и покрепче вцепилась в трубу. Уильям оборачивался в животном ужасе, весь дрожал, спотыкался, хрипел, кривился, по лицу текли от невыносимой боли слёзы. Краем глаза Карен заметила за собой силуэт: тень, всего лишь тень. Она, нацелив все свои силы на жалком человеческом существе, замахнулась. Уильям ускорился, путаясь в ногах и истекая кровью, и приближался к следующему повороту. Карен сделала несколько шагов. Он умрёт. Он умрёт. Он умрёт! Она сорвалась с места, стремительно настигая убийцу. За самым затылком послышался щелчок, холодный воздух обжёг у виска — брызги крови на стене. Ей понадобилось всего мгновение, дабы понять, что то был никакой не щелчок. Выстрел. Уильям, вцепившийся в ровную поверхность в поиске опоры, содрогнулся и упал. Не шевелясь. Карен замерла. Холод. Страшный холод окутал её с головой, выметая прочь всё, уничтожая всё внутри, кроме звука сердцебиения: тук-тук, тук-тук… и ещё чужого сердца, тут же исчезающего где-то за спиной. Оно отражалось в ушах, оно било по черепу, выбивало все мысли, не позволяя двинуться, не позволяя продолжить. Тук-тук. Он пал замертво. Карен уронила трубу на пол, не смогла сделать шаг назад, вжаться в стену. Вместо того она подбежала к телу, развернула Уильяма лицом к себе: мёртвые глаза, как взгляд растезанной Мэри, мёртвая сухая пожелтевшая зелень, как обагрённая давней смертью трава, мёртвая кожа, как разорванная грудь темноволосого мальчика, спутанные волосы, грязные в крови от выстрела в голову. Карен в неверии искала пульс — тихо, было слишком тихо, как и снаружи, как и в злополучный вечер. А внутри всё истошно верещало. — Уильям?! Она грубо пнула тело в бок, податливый, бездушный труп перевернулся. Карен всё-таки вжалась спиной в стену, весь мир смылся чёрной волной, кроме мёртвого тела, простреленного черепа. Уильям не шевелился, не дышал — не верилось, так не бывает. Пульсировала душераздирающая чернота и заставила обречённо простонать, заставила разорваться на куски и собраться вновь вместе с окончательным осознанием: Уильям мёртв. Он был мёртв настолько, насколько человек может быть мёртвым. Настолько, насколько мертвы картинки во снах. Она отползла к противоположной стене коридора, сжимая зубы до треска, до вспышек невыносимой боли, она цеплялась пальцами за белую гладкость, пыталась подняться — упала, вонзила холодный металл в лицо; тихий, тихий хрип, кричать не удавалось. Карен прикусила язык несколько раз, и на пол стала эпизодично капать кровь, жидкая, тёмная, живая; Карен слышала шаги и не сдвигалась с места, лишь раздирая протезом лицо, лишь задыхаясь во мраке потемневшего коридора. Безумие, деструктивное, из своей чаши перелилось в жилы, растеклось по каждой клетке и теперь верещало; оно отчаянно пыталось выбраться и страстно алкало разорвать тело в клочья, и крикнуть исполинским вороном, расправить чёрные крылья, уничтожая стены и потолок, уничтожая весь город смолистыми перьями. Но Карен только сжалась в жалкий комок. Полосы света били где-то вдали — слишком далеко; тени там же — слишком близко. Карен не могла заставить себя бросить ещё один взгляд на мёртвое тело Уильяма, на мёртвое искупление, на слишком долгие размышления, на попытки услышать то, что всегда хотелось; на оборвавшуюся цель, на неслучившуюся жизнь, на растопченную одним выстрелом месть, на потерянные годы и годы жизни, на то, ради чего она дышала каждый божий день, каждый чёртов день — ничего, ничего больше нет. Мир пульсировал и давил на неё, нечто особое дышало в абсолютной истерике, откидывая свою фантомную голову назад, захлёбываясь в своей крови, агонизируя. Карен резкими, рваными движениями дрожащих ледяных рук достала револьвер, глаза смотрели в одну точку в пустоте, замеревшие, стеклянные, металлические; Бездна дребезжала за спиной, простая истина стекала с уст, простое решение. Карен приложила ласково-холодное дуло к нижней челюсти и опустила к шее, будто сквозь кожу нащупывая вставший внутри ком, не позволяющий орать во всю глотку и не позволяющий слезам вырваться наружу, — шок чистый, как хрусталь, громкий шок, как запертый в стекле крик; но всё было кончено тогда, тогда оставались лишь механические движения, отточенные в самых нежных снах до идеала. Карен бросила короткий взгляд на Уильяма — этого не могло произойти; она прижала палец к спусковому крючку. Шаги и тени приблизились. Вошли бы силуэты чуть дальше — заметили бы мёртвые тела, мёртвые тела, мёртвые тела, мёртвые тела они давили, тяжёлые, они тащили на морское чёрное дно, их кровь облекла руки, облизывала пальцы, они были едины с убийцей, их разорванные души были привязаны к ней балластом. Мёртвое тело схватило за плечи — тепло, тепло. Карен не чувствовала, но ощущала: живое тело за спиной жалось к ней сзади или жало её к себе. Тело за спиной нежно выхватило из пальцев револьвер и обожгло холодную, полумёртвую кожу; тело тащило её на дно, выдыхая жарким теплом в шею.

***

      На улице пахло свежестью, как пахнет после дождя первый весенний цветок. Ярко-голубое настоящее небо взирало бриллиантами на земную жизнь, самую малость укрытое полупрозрачной прослойкой облаков. Тёплый ветер гнал вперёд, толкая в спину, а вместе с ним роилось бело-спасательное чудо под рёбрами и в каждой клеточке тела. Оно тянуло руки, словно тщилось достать из жестоких волн сознание; словно оно вцепилось в тело, в существование, лишённое всего человеческого, что задыхалось на дне. Бело-спасательное чудо подарил в клюве ворон, сверкая бусинами глаз и растягиваясь в нежной улыбке. Тёплые ладони на плечах: ворон так ласково любит, так лелеет больную душонку, с такой заботой скармливает ей чудо. Карен в детских ладонях рассматривает его, а затем оно тает, пропадает насовсем, и лишь осадок остаётся вязкой жидкостью, текущей по нутру в сторону востока от лагеря Воронов. Оно шепчет и умоляет, и Карен берёт верёвку, в которой, заливаясь блеском, тонет радость. Она трусцой подбегает к месту встречи, а за спиной приветствуют картинки; оборачивается, изучая их, ограниченных в витиеватой рамке. На картине горит пламя, вокруг которого собрались Вороны, перебирая в руках тексты на старинной бумаге; они раскрывают ей и черноволосому мальчику маленькие загадки их старого нового мира. Тёплый ветер рассыпает картину в пепел, а рамка, лишённая опоры, падает. Карен жмурится, готовясь к боли, но всё тает в свежем воздухе, и лишь узоры с рамы остаются неразборчивыми символами в воздухе, напоминая те, что впечатаны человеческой рукой в старинных текстах. Это всё ложь. Карен бежит, и с каждым тиком внутри черепа становится всё более ясно, к чему подводит её бело-спасательное чудо, чего оно так жаждет от неё. Она не противится, забегая в заброшенное здание и сжимая верёвку. Скромное приветствие: черноволосый мальчик обнимает и застенчиво гладит по ладони. Карен ощущает его мягкую кожу, как набитую кровью до предела оболочку, которую, точно игольницу, пронзили молочными костями насквозь. Она цепляется за верёвку, оглушаясь криком; всего одно мгновение, и волна смывает её своей чернотой, выбрасывает на холодный берег, перерезавший лес. Карен зарывается пальцами в ледяной песок, как в волосы. Она чувствует руками — она чувствует ладонью, которой у неё нет, — скользкие тела червей. Липкие и влажные, они щекочут её кожу, и Карен вырывается из песка, рассматривая полупрозрачную жидкость. Она поднимается и уходит в поразительных размеров сосновый лес, своим буйством малахита закрывший небо; в нём крики и шумы, какие бывают в кошмарах. Чёрное, как смола, море остаётся за спиной, там же сыпется в самого себя песок от нескончаемых движений червей, точно шестерней. Карен теряется в чёрных стволах сосен, смотрит наверх, где небо покрылось слоем снега, выбеляя верхушки деревьев; отдельные снежинки падают на неё и по сторонам, и она бредёт по клокам шерсти, слагаемых из белых кристалликов. Среди стволов млеет аметистовое, ожидая её прихода. Оно играет в прятки, и Карен осознаёт, как аметистовое страшится бело-спасательного чуда, что наполнило её до краёв. Она ловит взглядом четвероногий силуэт, что тут же встаёт на обе ноги и смотрит человеческим лицом; Карен сквозь ствол хватает его за длинные белые волосы, а держится за собачий хвост, что выскальзывает из её рук, как ненастоящий. Аметистовое исчезает, лишь искрясь в белом душном тумане. Карен бежит за ним наугад, будто от этого зависит её жизнь, и врезается в человеческую спину. Он оборачивается, и только так Карен понимает, сколько ей лет и в каком она году, и оглядывается в поисках Мэри. Человек безумно улыбается и опрокидывает голову назад. Он шепчет строчки совсем как те, что вычитывали со старинных листов Вороны. Шепчет неразборчиво и хрипло, но устрашающе осознанно, подобно пророчеству; они замахиваются крестом, и крест крошит череп безумца, и Карен безразлично смотрит на кровь и кусочки мозга перед ней. Она уже была здесь — она уже жила в этом; катакомбы более не казались такими безумными, когда наружный мир вскрыл своё чрево и накормил их досыта своим нутром. Безумец, шепчущий про снег и убитый крестом, проглотил лишь самую малость. Карен не глядит на его труп, она вновь выискивает Мэри. Она должна быть здесь, они ведь вместе сбежали из катакомб; Мэри с самого детства рядом, как единственный человек, косвенно относящийся к её настоящей семье — к людям, в которых течёт её кровь. Она с самого детства и до самой смерти рядом, но её уже давно нет. Карен вспышками видит первого зверя и трясёт головой, отгоняя картинки смерти Мэри. Она чувствует, как аметистовое, хоть и страшится, но всеми своими частицами желает познать её душу, потому подкрадывается со спины собачьими глазами. Оно встаёт на две ноги, и лишь сквозь стёкла бело-спасательного чуда Карен осознаёт его человеческую форму, положившую руки ей на предплечья. Он наклоняется над ухом и шепчет; человеческий язык хлюпает в человеческой слюне, как в крови. Карен послушно натягивает верёвку на ветку чёрной, чёрной сосны; верёвка была с ней всегда — её не было никогда. Её длинное тело сжимает шею безумца и щекочет его кожу крохотными волокнами и личинками волосков. Безумец кричит, задыхаясь — он высоко; он вспыхивает, а мир догорает. Карен на берегу, ощущает под пальцами песок и червей. Карен на верхушке сосны, ощущает под пальцами волосы безумца. Нет, не так: она в заброшенном здании, лежит на полу, а белизна вместе с аметистовым содрогается, давит и отступает, забирая с собой и бело-спасательное. Этого нет. Карен проводит рукой по деревянному полу, ниточка крови натягивается меж пальцами и досками. Она взирает на кровь на своих детских ладонях. Этого тоже нет? Карен поднимается и видит результат нелепой фантасмагории в мире, что очистился от образов и галлюцинаций. Она смеётся. Тело черноволосого мальчика качается на верёвке, привязанной к чёрной балке, что, точно ветка, уходит в темноту комнаты. Его грудь разрезана, и кровь из огненно-красного нутра тянется по полу и к её рукам. Из черепа торчит заострённая палка, пародируя крест из воспоминаний. Карен опять смеётся и слышит снаружи шаги Воронов, сбежавшихся на крики мальчика. Мерцающая пульсация кончается и слабеет, и Карен гадает, когда же в следующий раз Рейвен протянет ей в своих нежных отцовских ладонях бело-спасательное чудо.

***

      Один коридор вспыхнул белым, вытесняя; другой, окутанный тьмой, поглотил в себя. Живое тело держало слабо, едва ощутимо, тело не касалось ничего, кроме плечей, да и тех совсем невесомо. Чьи-то шаги вдали: снова люди брели туда-обратно, спасаясь или выискивая посторонних. Карен громко выдохнула и попыталась оглядеться, но мир выворачивался наизнанку, не позволяя ощущать реальность. Она тяжело простонала, хватаясь за сознание; она слабо тщилась вырваться из хватки тела за спиной, пыталась отмахнуться от него, совсем не давящего и совсем не внушающего страха. Тело предусмотрительно закрыло рот тёплой ладонью и, ощутив на лице пальцы, Карен пришла в себя, будто её окатили ведром ледяной воды. Человек схватил крепче: одной рукой держал запястья скрещенными за спиной, другой не позволял издать ни звука, кроме вопросительного и напуганного мычания. Он, слыша шаги, завёл их обоих в одну из небольших комнат — в окутанный темнотой кабинет. Карен ёрзала, стараясь высвободиться, но человек прижимал ещё ближе к себе, почти обездвиживая, и напряжённо смотрел в дверь — она чувствовала чёрный, чёрный взгляд. Карен, рассматривая темноту комнаты, вспомнила всё, и эти воспоминания заставили содрогнуться, невнятно промычать в ладонь, давящую на лицо; плечи задрожали, она упала бы на пол без сил, если бы человек не придерживал. Карен всю неистово трясло, но вместе с тем, странное, искусственное спокойствие текло по жилам, во рту был горький привкус. Человек наклонился над ухом и тихо, чтоб снаружи их не услышали, прошептал: — Тише, Карен, тише. Она замерла, встала крепче на ноги, человек, чувствуя это, отпустил. Карен обернулась и встретилась лицом к лицу с ним, с чёрной насмешкой в глазах, с чем-то ещё глубоко на дне зрачка. Что-то новое, что приобретает восставшая из пламени птица; или поборовший ярость течения пёс. Пальцы сами сжались на воротнике чужой куртки, укрытом густым белым мехом. — Роуз. — Карен процедила сквозь сжатые зубы. Парень растянулся в обаятельной улыбке, но в уголках губ дребезжало безумие; этого не замечаешь первые пару лет, этого не видишь, не вспоминая идентичную улыбку. Карен пыталась злиться, пыталась возродить пережитые от шока чувства, но изнутри отзывалась только лишь пустота, глушащая всё иное, заполняющая пространство лишь собою. Искусственная тишина, как порождение одних из множества брошенных ею лекарств. — Это успокоительное, маленькая птичка, — Роуз загадочно хмыкнул, разглядывая её так, будто читая сокровенные мысли. — Не надо, — Карен безразлично цокнула языком и толкнула его в плечо. — Я и так знаю, что это был ты. И в том здании… В кинотеатре… — Я надеялся, ты обернёшься и мы решим вопросы… в более спокойной обстановке. — Вопросы? Что ты вообще здесь делаешь?! Роуз не ответил, только неопределённо пожал плечами. Когда он отошёл подальше, выискивая снаружи опасность, Карен смогла разглядеть, как вокруг его стройной стати обернулся белый пёс: хвост слился с воротником, взгляд снизу вверх, у сапог психа. Собака почти позволила глядеть на себя, но обернулась вокруг тела и стыдливо спрятала морду в мехе воротника, когда Карен сощурилась. Псих внимательно разглядывал коридоры, словно по одному лишь воздуху мог определить местонахождение людей. Даже в темноте в нём таилось и разливалось морем нечто загадочное — особенно в темноте, ведь Карен вспоминала происшествия в культе, и лишь сквозь эти воспоминания глядела на силуэт Роуза. Она отошла, ощупывая в темноте любой достаточно острый предмет: зря псих пытался, что бы ему ни было нужно. На столе или полке лежал осколок: кажется, от окна в двери. Стоило лишь коснуться его, как обернулся Роуз со всей присущей ему осторожностью. — Тебе это не надо, — процедил он. Однако Карен теми же резкими, знакомыми из сладких снов движениями схватилась за осколок и почти приблизила его к глотке, но Роуз оказался рядом, обхватив её запястья и стараясь убрать их от шеи. Карен, напротив, пыталась, несмотря на давление, поднести осколок достаточно близко, скалясь и часто моргая, чтоб не полились слёзы. Роуз накрыл острое стекло голыми руками, и с разрезанных пальцев потекла кровь: Карен не чувствовала её сквозь перчатку и протез, но тёмно-малиновый бросился в глаза, заставил замереть. Роуз воспользовался колебанием, чтобы отобрать осколок и бросить его куда-то в пол. — Бессмысленно, — Карен безразлично посмотрела туда, где потухли блики стекла. — Я всё равно… Она не договорила, потому что Роуз с отвращением поморщился и отошёл, размазывая кровь на пальцах по куртке. — Отложи это на потом. Когда мы выберемся, я скажу кое-что очень важное, — он с опаской выглянул за дверь. — Очень важное… — Если мы выберемся, — Карен приблизилась, вздрагивая то ли от холода, то ли от приглушённой успокоительным бури отчаяния. — Когда, — по лицу Роуза вновь прошлась неприязнь. — Убьёшь… себя… позже, ладно? В ответ молчание — смирение или согласие. Роуз сделал жест рукой, приглашая за собой, и скрылся за дверью. Карен медленно вышла, поглощаемая пустотой, стараясь не впускать мысли слишком глубоко в сознание. Двигаясь по коридору, она то и дело бросала взгляды назад — туда, где гнило тело Уильяма. Нашли ли его остальные учёные или всё бродят по коридорам в поисках следов? В последний раз подобное чудовищное отчаяние Карен ощущала, отбегая на мили от дома, так и не взглянув в последний раз на труп Рейвена. Но тогда она кричала и рыдала, тогда она пропиталась жаждой справедливости до кончиков ногтей; сейчас же не осталось ничего — всё было отдано смерти Уильяма, всё отдано неуслышанным ответам, а Карен даже не могла злиться из-за горчащего привкуса успокоительного на языке. Она врезалась в спину Роуза, тот напряжённо выдохнул, но не обернулся. Он встал за углом, рассматривая охранников, —Полуночников с белыми повязками— проверяющих коридоры. Карен инстинктивно приблизила руку к кобуре, но вовремя вспомнила, что револьвер забрал Роуз; она вздрогнула, ощутив коротким уколом весь ужас того момента. Карен попыталась обратиться к психу, но тот всё внимание приковал к приближающимся людям. Он сжимал свой кинжал в руке, облёкшись, как это иногда бывает, кровожадными образами. Карен настороженно косилась в его сторону. Она знала, что он собирался сделать; несмотря на все его давние убеждения, несмотря на те слова: «Я не убиваю людей». Они рассыпались в прах, Карен видела это своими глазами в течение всей их дороги через разлом; только гордость не позволяла признать глупость своих принципов. Роуз, дождавшись момента, выпрыгнул за угол. Послышались выстрелы и тяжёлый стон; затем глухие крики убитых солдат. Он не убивает людей. Карен выбралась спустя полминуты, безразлично рассматривая два агонизирующих тела с перерезанными глотками. По груди Роуза растеклись пятна его крови, тёмно-малиновой, но он не подавал виду, почти не ощущая боли. Он перевёл взгляд на Карен, и в блёклом освещении коридора чёрные глаза, поглощая весь свет извне, странно заблестели собственным светом, будто в черноте радужки сокрылось что-то ещё, что-то смутно знакомое и особое. Карен попыталась прокомментировать убийства, проходя мимо, но нужных слов не нашлось: слов не было совсем, словно вся их суть — пропащая, глупая идея, и ничто не смогло бы передать её нелепое спокойствие. Роуз, разобрав в ней колебания, сам потащил Карен вперёд, не позволяя ей запираться в мыслях, но она вырвалась и всё-таки спросила: — Ты убил его? Роуз вытер с лица капли крови. — Нет. Богом клянусь, — он и сам напрягся. — Чего стоит твоё слово? — Ничего. Но клятва — дороже всей моей веры, — Роуз прижал руку к сердцу и, уловив вдали шаги, поспешил дальше к выходу. Беспокойные коридоры тянулись далеко вперёд, но множество поглощённых мраком пустых комнат служили безопасным укрытием. Когда оба проходили мимо места, где выпущенного акроидного всё же убили, Роуз стал мрачно разглядывать его труп: следы экспериментов, необузданная болезнь, несколько обрамлённых акроидами дыр от выстрелов в черепе, откуда сочилась алая кровь. На лице психа отразилась почти что ярость, и Карен показалось, что сейчас он выберется из укрытия и посмеет убить всех собравшихся вокруг тела учёных, сейчас отомстит им всем за детство и за юность; но Роуз молча развернулся и уверенно двинулся дальше, к выходу. Карен, пошатываясь, последовала за ним. Периодически в груди вспыхивали отголоски отчаяния, подавляемого лишь горечью во рту. Она старалась не думать ни про что, пока вокруг слишком опасно, хоть и возникали мысли сдаться этим бессердечным людям, ничем, должно быть, неотличимым от неё, как и Уильям; но Роуз, то и дело, отвлекал, заставляя оставаться в здравом рассудке. По громкоговорителю стали объявлять последние новости, но до Карен донёсся лишь обрывок фразы: — …Уильям Фишер мёртв…

***

      Роуз вёл их на восток, пока не исчез за горизонтом величественный, объятый густым туманом силуэт лабораторий — и труп Уильяма внутри. Красное солнце поднялось на горизонте, освещая приглушённый мир, окрашивая его в мягкие оттенки. Роуз остановился лишь у заросшей серым плющом станции, да и то только потому, что Карен не могла идти дальше. В глубоких трещинах в земле журчала вода, будто озеро готовилось поглотить ещё больше суши. Плющ шелестел, холодный ветер гнал под дымкой светлые тучи: должно быть, скоро пойдёт снег. Одинокое дерево царапало голыми ветвями единственную уцелевшую стену станции. Карен приземлилась внутри на одно из холодных, ржавых сидений, обнимая себя за плечи и рассматривая свою длинную тень. Роуз подошёл и в мягком свете псих выглядел почти что безопасным, совсем без заострённых тенями углов, кроме блестящего окровавленного кинжала в ножнах. Он не убивает людей. Роуз вытащил из сумки на бедре консерву и кинул в Карен. Она не стала есть, однако спрятала её в карман и подняла на парня тяжёлый взгляд. Его кудрявые тёмно-каштановые волосы вспыхивали неизменно малиновым: красноватый оттенок, облёкший каждый волос, в утреннем свету — яркий ядовитый цвет; как слой крови, как вспышки молний. Роуз молча ожидал от неё любого действия, чтобы начать. — Ну? — Карен сузила глаза. Он вопросительно склонил голову, вожделённо перебирая что-то в сумке: оно стучало, как стучит небьющаяся пластмасса, сталкиваясь друг с другом. — Что ты делал в лабораториях? Зачем ты следил за мной? Как… — Карен неловко запнулась. — Как ты вообще выжил? — Тебе это явно не нравится, — Роуз невесело фыркнул и растянулся в несколько надменной улыбке. — Ничего. Я не держу зла. Однако в глубине чёрных глаз таилось мрачное, жестокое, злое; оно алкало крови так же, как звери, как весь утонувший в безумии мир. Оно точно так являлось особым, и особое являлось им в ответ — неопределённое, злое чудо, может, только благодаря нему оба были всё ещё живы, даже слишком живы для самих себя. — Что тебе от меня надо? Ты же пообещал, что скажешь что-то важное? Карен с подозрением рассмотрела его мимику, но псих продолжал игнорировать её слова и не выражал определённых эмоций, кроме мрачного помешательства на своих мыслях. Он достал из-за пояса револьвер. — Думаешь, за последние полгода я стал слишком жестоким? — Роуз протянул оружие ей. — Не делай глупостей. Карен крепче обняла себя, расслышав в его словах Уильяма. Отсчёт до окончания действия успокоительного вёлся щелчками на задворках сознания, а значит, оставалось не слишком много времени на диалог. Карен, впрочем, ответы теперь не волновали: её ждали знакомые, долгожданные вспышки белизны, ныне рождённые из отчаяния, а не из ненависти. — Вы с Уильямом очень похожи, — она сжала зубы, принимая оружие обратно, как данный ей в недалёком будущем выбор. — Я, знаешь ли, не слишком этому рад. Уильям ужасный человек… Ну, был, — Роуз замялся, ощутив едва не материально тяжёлые подозрения Карен. — Я бы никогда не убил его, несмотря на это. Смерть — слишком простой способ уйти от наказания. Особенно для убийц. Он многозначительно посмотрел на Карен, пока она крутила барабан револьвера, изучая блеск четырёх пуль. Они напоминали про несбывшийся план; и если ни Уильяму, ни врагу не досталось пули, то всё ещё есть белая собака и всякий случай в самом конце. — Хватит бредить, псих, — Карен подняла дуло в его сторону. — К чему твои слова? Что тебе надо? Роуз безучастно встретил черноту оружия чернотой глаз. — Пустая? — Хочешь проверить? Карен поднялась и прижала дуло к виску психа. Он вскинул брови и отодвинул её оружие подальше. Карен упрямо продолжила, вжав револьвер в рану на груди; псих развёл руки и широко улыбнулся, демонстрируя своё удивительное безразличие к боли. Капля крови стекла вниз и впиталась в тёмную рубашку. — Помнишь, что ты сказала мне в культе, Карен? Что мы слишком похожи? Тогда мне нет, знаешь, смысла объясняться. — Ты хочешь сделать меня своим должником, да? — Карен прокрутила барабан. — Гм. Как думаешь, выстрелит ли он… — Не совсем, но, должен сказать, ты уже мой должник, — Роуз снисходительно похлопал её по плечу. — Мне так насрать, Чарли, — Карен резко переменилась в лице, оскалившись. — Я могу убить… и тебя тоже. Теперь особой разницы нет. Роуз вновь поморщился, услышав своё имя, но угрозу рассмотрел как вызов, задорно блеснув глазами и резко приземлившись на колени. Карен смутилась, но он и сам прижал её руками револьвер себе ко лбу, впиваясь пальцами в запястье. От холода дула мышцы лица дрожали, но Роуз отчаянно старался расслабиться; изучающая чернота глаз вонзилась в лицо Карен, и ей вновь казались ярко-малиновые блики, мечущиеся, как молнии, по радужке. Даже так псих сохранял свою загадочную ауру. Она нахмурилась, и Роуз, наконец, нашёлся со словами. — Тогда вперёд, давай, Карен, слышишь? Давай! — Он ещё агрессивнее вжал себе в череп дуло, будто пытаясь лишь с его помощью проделать в себе дыру. — Попытайся снова убить меня! Но, знаешь ли, тебе придётся каждый день, опять и опять, и снова бояться теней, и бояться спать по ночам. Тебе придётся убивать меня каждый час, потому что я всё равно буду возвращаться к тебе, слышишь? И никогда, никогда не поступлю так же милосердно, как то, что убило Уильяма: я не убью убийцу, но продолжу… продолжу заставлять тебя бояться всего этого безумия, а оно у нас, ты знаешь, общее. Иначе ты бы не… — Ты позоришься. Карен выстрелила. От асфальта отлетела гильза, и разошлись тонкие трещины от влетевшей в серый бетон пули. Роуз испугался: всего на мгновение зажмурился, а после растерянно замер и опустил руки; горделивая маска слетела с лица. Карен с довольным видом спрятала револьвер, убедившись, что он скрывает своим бредом простой человеческий страх. Она потёрла саднящее от хватки запястье. — Я не хочу ничего знать. Проваливай, — Карен развернулась спиной, ощущая холод и гнев, что постепенно выедали собою горечь на языке. Но псих, —она чувствовала затылком— внезапно вырванный из своей роли, со внезапно дрогнувшим отчаянным бесстрашием, всё не поднимаясь с колен, глядел так жалобно, если к нему применимо это слово, что Карен не сдержалась и добавила: — Может быть, когда-нибудь… — а продолжать не стала, ибо и сама не знала, что это должно было значить. Но психу хватило и этого, дабы прийти в себя. Карен не слышала, как он вставал: её слух полностью заняли последние щелчки. Ещё немного оставалось до конца. Роуз не должен был видеть, не должен был слышать всё её отчаяние; он не должен был быть здесь, как бы ему ни хотелось по своим причинам вмешаться в её выбор. — Будь по-твоему. Но я клянусь Богом, в следующий раз всё в этом мире будет иначе. Когда Карен обернулась, никого уже не было, кроме оставшейся с ней белой собаки, наблюдающей из-за темноты разрушенной стены дальнего здания. За туманом виднелись силуэты, принадлежащие Полуночникам, и Карен, прорычав, скрылась в тёмных улицах. С каждым шагом подчерепной крик безысходности становился всё громче, воздух всё тяжелее, налитые ртутью сосуды пульсировали, пробиваясь, как цветы, сквозь кожу. Карен приволоклась в ближайшее здание и упала на колени, хватаясь за короткие волосы; горечь на языке совсем пропала, растеклась по жилам. Запятнанные кровью руки саднили, каждый острый предмет глядел с соблазняющим желанием помочь избавиться от грехотворных, тяжёлых конечностей, от последних четырёх холодных пальцев, от последней ладони, от острых локтей и плеч. Карен закричала в обратную сторону локтя, впилась зубами в ткань куртки до головокружения, до тупой боли в челюстях. Её затрясло, она упала на бок, цепляясь за одежду, царапая кожу, крича; зрение помутнело и поплыло, залитое обжигающе горячими слезами, сквозь ребра ползло отчаяние во всей своей первозданной силе. Карен потянулась за револьвером, сделав свой выбор, но услышала шорох бумаги в кармане. Она достала рваный лист с кривыми буквами и нелепыми ошибками, пробежалась глазами, сквозь мокрую пелену рассматривая текст, и, смяв послание, разорвала его на мелкие кусочки, на жалкие обрывки, в приступе гнева прожевала их и сплюнула. Карен отбросила и револьвер. Она забилась в угол, содрогаясь от тяжести давления всего того, что ей пришлось потерять ради неслучившегося возмездия; от тяжести собственной никчёмной неспособности достигнуть конца. «Всё отдано зря, а ты даже не потребуешь своё обратно?» — слова с листа, слова Роуза с его неумелым почерком отдались эхом в голове; может быть, они лишь отсрочили неминуемое.

***

Каждая из этих истин —

ложь, восставшая из чьего-то гроба.

Мертвецы, как известно, ни сеют и ни жнут

— мертвецы безнаказанно лгут.

      В полупустом амбаре куда теплее, чем на улице, среди бушующего ветра и первого снега, среди разрушенных городов и треснутого асфальта дороги. Теплее, но недостаточно: тела дрожали, мурашки ползли по спине и рукам, зубы стучали. Человек с тёмной кожей, названный Марком, приказал товарищам разжечь костёр в центре амбара, но иные запротестовали, считая наличие огня, когда вокруг полно старого дерева и сена, слишком опасным. Рейвен не участвовал в их спорах, сидя рядом. Он достал из сумки небольшой плед, укутав в него Карен. Она хихикнула. Старые стены скрипели от ударов ярого ветра, керосиновая лампа раскрашивала тенями амбар и ящики в телеге. Постройка укроет их от ночи, но утром продолжится долгая дорога в никуда по могилам городов. — Сколько завтра идти? — устало спросила Карен, разглядывая сквозь трещину в стене гнущиеся снаружи деревья. — Когда мы дойдём? Рейвен сел рядом, приобняв рукой, печаль осела в его взгляде, и он тоже посмотрел на пятна чернеющего неба сквозь снежные тучи, на рдеющий горизонт сквозь старые хлипкие доски. — Когда я был в твоём возрасте, ещё ничего из этого не было, — он тяжело выдохнул. — Мы жили недалеко от тогдашнего берега. Я уже рассказывал, если помнишь: моя мать умерла от алой чумы, а брата расстреляли на одном из восстаний. Сейчас те территории разрушены и затоплены, но недалеко от них… Некоторые из Воронов настороженно покосились в их сторону. — Неважно. Мы пойдём туда, — Рейвен улыбнулся. — Туда, где я вырос. Сейчас там безопасно. — Как в катакомбах? — В катакомбах были злые люди, — Рейвен указал на протез девочки. Она вздохнула, но так и не сформулировала настигнувшую в следующий момент мысль. Ей казалось, что тикали часы, или таймер отсчитывал время до неминуемого. Это были короткие щелчки, как оборванные вздохи, доносящиеся далеко, далеко за пределами существования. Карен дрожала от холода, хоть Рейвен и пытался согреть в руках, а Вороны решились разжечь костёр. Скрипящие балки под потолком, держащие крышу, напоминали про давнее событие, и Карен зажмурилась, внимательно вслушиваясь в тишину и дыхание товарищей. Ей казалось, вместе с ними дышало нечто ещё, нечто особое — не смерть, а новая жизнь, не существование, а сознающее себя сознание; волки да вороны, своим союзом ведущие их сквозь черноту и белизну, проползающие через Бездну из легенд со старых текстов и уворачивающиеся от растущих вглубь корней Древа. Карен, вдохновлённая, полезла в лежащий рядом рюкзак за блокнотом, но её остановила рука обеспокоенного Рейвена. — Ты слышишь? — он нахмурился. Карен закрыла глаза, вслушиваясь, но из-за стен доносились лишь гул северного ветра, скрежет чёрных ветвей и… отдалённый, неузнаваемый звук. — Что это? — Достаньте оружие! На всякий случай, — рявкнул над ухом Рейвен. Карен поёжилась и ещё сильнее укуталась в плед, когда отец поднялся и подошёл к остальным, обсуждая странный звук. Теперь Карен слышала: однотонный гул, отделившийся от ветра, точно извлекаемая нота из поломанного инструмента. После конца мир затих, и каждый новый звук ныне знаменует бурю. Она достала блокнот и одним предложением записала мысли по этому поводу. Чего-то недоставало в тексте, Карен встала, замерзая, и подошла к щели: беспокойный пейзаж облекался пеленой страха из-за стремительно увеличивающегося грохота. Она добавила ещё пару слов и различила в гуле разъярённый собачий лай, отличимый от привычного: булькающая в рваной глотке кровь, стучащий о деформированные зубы рёв. Сосновый лес, где существо уродовало клыками тело Мэри, всплыл перед глазами. Карен громко выдохнула и подбежала в ужасе к остальным. — Это звери! Я… Собаки, они убили Мэри, у них… Это рычание и такие глаза, и ещё…! — Успокойся! — Рейвен потряс её за плечи. — Мутанты? — Да!.. — Так я и думал! — воскликнул один из Воронов. — Ты слишком много думаешь! — огрызнулся на него другой. — Видишь, к чему это приводит?! Рейвен, послушайте, мы даже не знаем, как с ними… — Успокойтесь все! — Рейвен взмахнул руками, точно вороньими крыльями. — Мы не знаем, направляются ли они сюда… — Они голодные и бешеные, куда им ещё бежать?! — запротестовал кто-то третий. — Мы с Мэри… долго бежали и прятались, и… они всё равно нашли нас, — Карен всхлипнула. — Не ной, малявка, у нас столько пушек, что этим хуесосам мало не покажется! — парень в длинной куртке истерично засмеялся. Рейвен неодобряюще посмотрел на него и ещё раз предложил не паниковать. Вороны вооружились, несколько человек стали наблюдать из щелей за движением силуэтов. Гул неумолимо приближался, с каждой секундой щелчки в голове становились всё громче и громче. Карен вспоминала свои кошмары и поймала на себе тёплый взгляд отца. Он стремительно подошёл к ней и положил руки на тонкие плечи. — Всё будет хорошо, — Рейвен успокаивающе потряс. У него не слишком ладилось со словами — Карен это знала, но ей хватало честного и тёплого взгляда, хватало любви в ладонях на плечах; Рейвен ею дорожил и ни за что не бросил бы, не стал бы жертвовать — Карен это тоже знает, такой простой и очевидной правдой это кажется. Когда Рейвен, напоследок улыбнувшись, отошёл к остальным, она сделала жест рукой, на который он после недолгих раздумий дал знак согласия. Карен подбежала к Марку, выхватила из его рук пистолет и, вскарабкавшись по верёвке, села на балку под потолком. Марк возмутился, но покорно пошёл за другим оружием. Карен хваталась за балку, вслушиваясь в гул, лай, рёв, ветер; её слегка мутило от ассоциаций, и тёмный, как Бездна, припадок угрожал повторением. Тощее тело предательски дрожало, выдавая испуг.

Здесь в её памяти пропуск, как пульсирующий огромный червь, обернувшийся вокруг одной из множества правд.

Они ехали на северо-восток. С высоты поразительных высоток когда-то можно было разглядеть океан, но теперь они слишком далеко, теперь и высоких зданий не осталось. В телеге покоились ящики с неизвестным содержимым, и вместо обезумевших животных её тащили вперёд обезумевшие люди, глотающие таблетки в надежде не поддаваться новому миру. Дорога не имела ни конца, ни начала; Карен тогда стояла на коленях на краю несбывшегося идеального мира, содрогаясь от слёз, а на рукаве темнели пятна крови Мэри. Рейвен вышел из тени дерева, как будто сам ею являлся, и взял под своё крыло. В его глазах с самого первого момента вспыхивала нежность. Теперь Рейвен следил за Воронами, часто бросая взгляды на Карен, испуганно схватившуюся за скрипящую балку. Снаружи, судя по звукам, мутанты приближались, но стоило им зарычать совсем близко, совсем рядом, стоило перепугать всех людей в амбаре, стоило заставить Карен жмуриться, сжимая челюсти до боли, как настало затишье, неласково режущее по ушам вместе со свистом ветра. Карен вновь поймала успокаивающий взгляд Рейвена, поспешно достала блокнот, раскрыла на последней странице и только коснулась ручкой гладкой поверхности бумаги, как раскрылись двери. Белые листы заверещали, падая вниз; блокнот, раскрытый, оказался на земле. Двери, такие же раскрытые, впустили в украшенный тенями амбар силуэт и снег. Свет единственной лампы не доходил до туда, потому темнота, вместе с тёмно-алым, кровоточащим небом, окутала человека. Вороны напряжённо замерли со знанием, что этот день был для них неминуем. Человек развёл руки в стороны и обаятельно улыбнулся — явное безумие в уголках губ. Он подошёл ближе, позволив свету упасть на бледную кожу и ярко-зелёные глаза; позволив свету окрасить привязанные к рукам поводки в кислотный. Рейвен смотрел на него пораженно, но даже в нём, сквозь толщу напускной холодности, покоилось принятие. — Мистер Фишер, что вы… — Всё кончено, Рейвен. Я всё знаю. Он подходит, разведённые руки дёргают за поводки, с порывом ветра в амбар влетает ещё больше снега. Холод расстилается по полу, приволакивает своё костлявое тело к самой дальней стене, и лампа тухнет, погружая постройку во тьму. Карен не смеет моргать. В темноте мерещится движение, нездоровый блеск в огромных хищных глазах. Клокочущий рёв пронзает воздух и тела, запах страха окрашивает атмосферу в алый. Карен едва не падает, когда кто-то истошно орёт — она знает, что это Марк; она, задыхаясь в ужасе, слышит, как рвётся плоть, словно сама является каждым волокном терзаемого смертию тела товарища. Слышит, как жадно и яростно звери рвут, как пускают кровь, как она брызжет по сторонам вместе со звериной вязкой слюной. Вороны бранятся, уворачиваются от теней, стреляют в темноту наугад, самые сообразительные додумываются зажечь лампу, но её опрокидывает и разбивает зверь: крики, треск стекла, выстрелы, крики, рёв, снова крики. Карен судорожно выискивает силуэт Рейвена, вслушивается в его голос. Смотрит на брызги крови сверху вниз, как призрачный наблюдатель, не существующий, не участвующий в ярких картинках смертей, не материальный, не ощущающий крови, лишь её терпкий запах и привкус металла во рту, лишь дикий ужас, ожившие кошмары. Карен закрывает рот рукой так крепко, что почти душит себя; она дрожит, едва не падая с балки на мёртвые тела, которые тянут вниз, к себе, чёрными щупальцами подползают к потолку.

Она ничего не помнит.

В тот день было шумно, ибо Вороны готовились к приезду грузовика с толстыми ящиками внутри. Карен тогда бегала глазами по книге, подаренной ей Рейвеном, но, не найдя ничего нового, вышла наружу, тут же увлёкшись общей работой. Вороны бросали напряжённые взгляды в её сторону: они так страшились её безумия после всего, что произошло. Их так напрягали её галлюцинации, которые слишком внимательно изучал Рейвен, всё сверяясь со старинными бумагами. А Карен продолжала пить лекарство, всё чаще проваливаясь в небытие, и под вечер, когда она выбралась из липкой темноты, приехал грузовик, из которого вышел незнакомый человек, нечто обсуждая с Рейвеном. Его глаза горели кислотно-зелёным, он задавал так много вопросов, так явно намекал на свой интерес к девочке. Рейвен отшучивался, а когда человек уехал, на вопрос «кто это?» ответил, что мистер Фишер теперь привозит загадочные ящики вместо Брейкера — и всё. Карен ничего больше не спрашивала, ничего не знала — она не помнит, что ей приходилось знать, как будто из прошлого спаяли сито со сквозными дырами, через которые просачивались все истины, оставляя лишь смутно похожие на правду факты. Она сжимает в кармане полупрозрачные баночки, стараясь не впадать в зовущую к себе черноту. Собаки рвут Воронов, а Уильям скользит меж трупов, рассматривая свои кровавые произведения с видом истинного творца — это вся правда. — Нагляднейший пример: живущим воздаётся по делам! — истерично крикнул он из ниоткуда, вместе с тем, отовсюду. — Ты знал, к чему тебя приведут твои поступки, Рейвен? Ты знал, что твои с ним гнусные планы не удастся скрывать столько, стооолько времени! Оох, бедные ваши души! Лязг обнажаемого ножа. Неразборчивая просьба Рейвена. Пульсирующая чернота давит на мозг, выжимает глазные яблоки, Карен вскрикивает и теряет равновесие; она падает аккурат на свой блокнот, заляпанный кровью, поднимает его так мирно, так спокойно отряхивает от крови, прячет в карман. Затем срывается с места, гонимая вперёд рождённой из страха отвагою, на звук слабого шёпота Рейвена, последнего искренне милосердного человека, последнего добродетельного, последнего, кто её полюбит и защитит в этом жестоком, безразличном мире. — Оставьте его!

Она не помнит.

Кровь хлюпает, Карен не слышит шёпот отца. Уильям, объятый кровожадным ореолом, разворачивается в этой мерзкой темноте, и она видит каждый волосок на его теле, каждый шов на одеяниях. Зелёная кислота льётся из его глаз, зелёный яд из безумной улыбки, кровь стекает по лицу и телу. Вспышки, яркие вспышки — их видишь, стоя вплотную к смерти. Ими становишься, лишаясь сердца. Вокруг копошатся псы, рвут, мечут; никто более не стонет и не кричит, никто более не дышит, включая и Карен. — Я так долго наблюдал, что понял одну вещь. Очень простую истину: только кровью можно вычистить кровь, — Уильям тихо смеётся. — Рейвен мёртв, девочка. Карен замирает в ужасе, первозданном и необузданном. Огромная псина прыгает на неё сбоку, валит, раскрывая пасть. Карен безучастно разглядывает клыки, тонкую алую клеёнку, покрывшую плоть, сочащуюся из кожи кровь, с ней же перемешанную слюну, капающую на лицо. Карен сжимает зубы, заливаясь слезами. Псина отступает, поднимается на дыбы, придерживаемая поводком, Уильям бранит её, зверь отшатывается, виновато оглядываясь, и тут же бросается на один из трупов. Мир светлеет так быстро, и все мёртвые тела, разбросанные по амбару, вдавливаются в мозг намертво, каждый литр крови отпечатывается внутри незнакомым символом. Уильям подходит и протягивает руку. Запятнанную кровью руку, в безопасной ткани перчатки.

Ничего не помнит.

— Теперь всё хорошо, теперь ты в безопасности, — голос убийцы дрожит, срываясь на сочувствие. — Пошли со мной, девочка. Ты должна кое-что узнать.

Не помнит.

Карен кричит и сразу закрывает уши, не желая слышать, закрывает рот, не желая говорить, закрывает глаза, не желая видеть. Тяжёлый мир, жестокий и ледяной мир давит на все точки боли разом, и Карен снова кричит, слышит рёв и кровь, видит трупы и смерть воочию — перед ней, с кислотными глазами. Карен бежит, не замечая преследования. Ветер бьёт по лицу, конечности замерзают, тонкий слой снега разбрасывается в стороны. Она бежит до вспышек перед глазами, до сжатых лёгких, до изнеможения, до почти остановившегося маленького сердца — она с удивлением замечает, что безжалостная чернота заполонила собою грудь, что пустота поселилась внутри, впилась в нутро намертво, как и смерти Воронов, как смерть отца, как и 1982 год — девятнадцатый год её жизни, который она не помнит, не помнит, не помнит, непомнитнепомнит — ничего, ничего.

Существование кончалось там, где сознание пускало корни слишком глубоко; начиналось там, где погибало самое дорогое.

***

      Вдоль центрального сквера шли люди. В паре кварталов от ангара активисты построили небольшое металлическое возвышение, точно кровавая сцена, театр смертей. С перекладины над сценой свисала прочная верёвка, качаясь от ветра в ожидании своего мертвеца. Люди толпились и толкались, надеясь увидеть первый Судный день вблизи. Одни выражали опаску, иные радовались возможности встретить Тройку воочию, прочие безразлично осматривались, выискивая место потише и повыше. Карен брела по скверу вслед за самыми последними зрителями. Их тени, их жизни ложились на неё, укрывая ото всех бед. Одиночество, столько лет терзающее воспалённый мозг, стало претить: в одиночестве зарождались подлые, низкие идеи, в одиночестве она вспоминала про гибель единственного смысла, а белая собака становилась слишком явной, напоминая одно и то же, будто голос совести поселился в ней. Последние пару дней Карен, ища, за что зацепиться, выискивала хотя бы одного человека из своего бесцельного списка, но все словно залегли на дно, словно никого не осталось в живых, кроме безликой толпы и вопиюще отвратных идей. Карен пряталась на улицах, в самых центрах, наблюдая за людьми; Карен встала в самом конце толпы, пытаясь разглядеть и расслышать хоть что-то со сцены — тщетно. Она постаралась пробраться ближе, но толпа не впустила её: один человек толкнул локтем, другой недовольно обернулся. Карен не стала и дальше попусту пытаться и отошла в переулок, в уютную тень, рассматривая лица, выслушивая хоть звук, помимо напряжённого шёпота толпы. Без какой-либо причины подступали слёзы, а темнота, казалось, играла на скрипке, приветствуя Карен там, где ей и место — в густых, чёрных тенях забытых мест. Иногда мимо её укрытия проходили Полуночники, наблюдающие за порядком; некоторые настороженно смотрели в её сторону, но игнорировали: они не знали, ничего не знали. Однако Карен не удивилась, когда двое солдат ступили к ней в переулок, называя её психопатом и осторожно осматриваясь: она предугадала их приход, она твёрдо знала, что это произойдёт, что ей придётся ответить за всё, как непрощённому никем убийце — больше некому её прощать. Она сидела на пустом мусорном контейнере, покачиваясь в стороны от лёгкого безумия: таблеток тоже больше нет. Она не противилась, позволяя судьбе делать то, что ей надобно. Полуночники, проницательные, и сами не давили, лишь толкали в нужную сторону, вдаль от безразличной толпы, что оглядывалась на них так безучастно, так бездушно. В свете безнадёжно блёклого дня на рукавах солдат белели повязки. Уже ближе к лабораториям они связали дрожащие руки слишком крепко, и Карен улыбнулась сама себе, вспоминая, раз за разом, абсолютно всё. Каждый из этих людей шептал: «Мера предосторожности,» — Карен смеялась, как самый безумный человек на земле. Убийцы окружили её, и она не смела убивать их мёртвые души — нет, теперь уже нет, теперь это не имело смысла. Внутри лабораторий на неё с опаской или интересом глядели учёные и белые Полуночники. Мучители вели её всё дальше, пока они не подошли к развилке. Карен отбросила тень в коридор, где никем был убит Уильям. Никем — точно не убийцей, как она; они бессмертны друг для друга, в памяти или наяву — вот и вся правда. Она снова засмеялась, и смех отскакивал искрами огня от стен, и с рук стекала живая лава, и серый металл радужки ударялся о кремень зрачка — так вспыхивало в ней пламя, необузданное лекарством. Брошенная посреди улицы пустая треснувшая баночка, в тот день по её мутной поверхности ползли блики монохромного дня, а Карен наступила на драгоценное, и пластмассовые осколки разлетелись по асфальту, как и последние тревожные ноты невесёлой песни. Полуночники толкнули и завели в зал, ведущий в восточное крыло, где держали акроидных. Карен улыбнулась ещё шире, теперь совсем походя на умалишённую, литую из чистейшего зла тень, когда заметила человека, что развалился на стуле в углу. Он поднял на неё грязно-бирюзовые глаза и откинул тёмные волосы назад. Последний человек из бесцельного списка нашёлся сам; а Карен ведь верила в якори, брошенные ей в душу, с самого начала. — Во что ты ввязалась… — солдат из дома Льюиса Уокера сочувственно покачал головой. - - -