Убей Лженебесного

не лить слёз означало верить,

что Бог простит и всё вернётся.

но возвращаться было некому.

      Подползающие со всех сторон щупальца холода отступили, растворились в мягком прохладном воздухе, пахнущем воском и древесиной, исчезли вместе с ними блёклые картинки в голове: крик безумца, пробитый распятием череп, кровь и вязкие кусочки мозга у ног и на ботинках — воспоминания из детства, где смеялись уродливые лица людей в длинных платьях. Вместо них зацвела желтоватая реальность перед глазами: тёмные стены, длинные тени от свечей, скромный коридор гостиницы, множество дверей. Лестница, ведущая вниз. Ступенька скрипнула под весом тела, и щёлкнуло скользкое, едва ли уловимое осознание, но тут же размазалось замысловатым светлым пятном далеко внизу, в конце лестницы. Чьи-то руки сжимали плечи и то ли вели податливое тело вперёд, то ли волокли обмякшие ноги по деревянным дощечкам. На запястья, скрещённые перед собой, давили тугие верёвки. На мгновение ведущее в реальность окно захлопнулось, обволокла темень, натянулась тонкой вибрирующей струной внутри черепа усталость. А затем что-то горячее дёрнуло за неё, ударило колоколом по мозгам. Карен задёргалась, испуганно оглядываясь, и попыталась стереть алеющий след от касания огня с щеки. За спиной возвышалась лестница, перед глазами растянулся небольшой зал с единственной дверью с восточной стороны. Всюду свечи, несколько столов стояли друг на друге, раскиданы стулья, на полу осколки и пятна грязи… или крови. Карен почти что инстинктивно ударила назад, врезав человеку за собой по ногам, но он лишь сильнее навалился на неё и сжал плечи до хруста костей. — Утро доброе, — мрачно отозвался человек, но не позволил ей повернуться и увидеть его лицо. Любая попытка вспомнить подробности предыдущих дней проваливалась, и ничего, кроме головокружения и покалывающего страха не посещало голову. Да и не успело бы — спустя несколько секунд в единственную дверь невесомо вошла женщина средних лет с меткой на мочке уха, с густыми чёрными волосами, заплетёнными в косу. В первую очередь Карен, конечно, заметила не это, а внятное объяснение происходящего — неестественно алую радужку, только ярче горящую пламенем при виде пленницы. Женщина сохранила безучастное выражение лица и кивнула в сторону дверей. Человек за спиной потащил Карен вперёд, но она упёрлась ногами в скрипящий пол, испуганно прожигая взглядом женщину. Карен в приступе отчаяния вновь ударила назад, и человек в ответ толкнул её, вмазав в стену. Она согнулась в приступе кашля и заметалась по сторонам, желая освободиться, но твёрдые ладони сжали седые короткие волосы и несколько раз ударили виском о прохладный бетон. Голова загудела, замелькали светлые пятна перед глазами. Прервалась связь с миром на беспощадное мгновение, и за него Карен успела вспомнить, как шла на северо-запад, ибо в приюте безымянного Города жил человек с ядовито-зелёными глазами, человек с псинами на поводке. Несколько лет шла — дорога была длинной, а ей предстояло многому научиться перед тем, как вершить его судьбу. Она помнила, как выглядело тёмное лженебо, кровоточащее сквозь дымку солнце и чёрные контуры деревьев; помнила крики воронов и тишину рассветов в могилах городов. Помнила лица тех немногочисленных людей, что делились с ней припасами, патронами или позволяли в безопасности передохнуть. Но ярче всего прочего помнила и лелеяла улыбку ныне мёртвого спасителя — никогда, ни на малейший миг не позволяла себе забывать. Сквозь полубессознательное состояние, сквозь изнеможение и голод Карен развернулась. Она, как будто со дна колодца, уловила размытое пятно с алыми разводами и медными линиями. Не-совсем-человек смотрел на неё внимательными багровыми глазами. Красные цвета парализовали, гипнотизировали, вспышками возникал страх, дрожало бледное марево по краям зрения. Акроидный, мутировавший человек, изучил её эмоцию и нахмурился, а затем потащил к двери едва ли не на руках. Карен замерла, не находя сил взять над собой вверх. Один акроидный мог быть исключением из правил, товарищем человека, но двое означали лишь то, что здесь их было куда больше. Им была присуща привычка собираться в группы, сродни собакам и волкам… и кровожадность, как у блуждающих по обглоданным костям зверям. Дверь скрипнула, открылась, и Карен упала бы от затяжного бессилия, если её не держал бы акроидный. Просторный и длинный зал: боже упаси, она поклялась бы на оставшиеся четыре пальца левой руки, что здание служило церковью в лучшие времена. Фрески и иконы закрашены чёрной краской, с которой сливались тёмные пятна крови, —на этот раз точно— изображающие смутно знакомые символы. Отовсюду с потолка свисали багровые шторы, их короткие обрывки покоились на плечах нескольких присутствующих, переговаривающихся в углах. Пламя свечей танцевало в опасной близости от ткани, тени дрожали на стенах без окон. Карен вспомнила: они спускались по лестнице вниз, но какой был смысл строить церковь под землёй? Слева, под широкой и чистой, точно холст, стеной, блестели контуры единственного стола, на нём чаша, будто из серебра, — сплошные плывущие пятна, неуловимые узоры реальности. Из ниоткуда появилась та самая женщина, закрыв собой весь вид. Она о чём-то заговорила, но слова ускользали, обходили Карен стороной, как будто она была всё ещё на дне колодца, до куда не доставал леденящий туман яви. Верёвка оставляла следы на запястье, но куда больнее вжимался в кости острый угол протеза правой ладони; куда больнее давили мысли о целях её пребывания здесь. Карен прокашлялась, ощутив, что её дрожащими зрачками испытывающе пилят оба акроидных, а с дальних углов ещё несколько бросают настороженные взгляды. Акроидные неловко на неё смотрели ещё пару секунд, с чёрными метками на мочках ушей. Их силуэты, казалось, удлинялись, заострённые бликами от свечей контуры резали, на дне красных глаз бурлила кровь, человеческая и свежая. Карен сжала челюсти, и женщина бросила нечто невнятное мужчине за спиной, затем вышла. Он повёл протестующе пыхтящую пленницу влево, ко столу и чаше, и к ним приблизились остальные, до того момента наблюдающие издалека. — Не надо… — только и простонала она, но никто не слушал. Совсем скоро вновь скрипнула дверь, послышалось множество шагов; кто-то стал тушить свечи. Тьма поглотила дальние углы и стремительно приближалась, пока не осталось лишь пару свечей на столе и чуть дальше двери. Они даровали слишком мало света, дабы иметь возможность разглядеть лица присутствующих. Карен не могла ни о чём говорить или спрашивать, не могла поинтересоваться, где она и что происходит, ибо её крепко сжимал не только акроидный за спиной, но и страх — у горла, колким комком. Оставалось лишь непроизвольно шептать нечто невнятное и надеяться, что её жизнь не прервут. Тогда никого не осталось бы, кто смог бы воздать по делам человеку с безымянного Города. Карен каждый день клялась, что свершит над ним возмездие за страшный враной вечер. Однако её скромная надежда на неприкосновенность погибла, как сгоревший мотылёк, когда в жёлтом свете в руке женщины блеснуло лезвие, испещрённое винтажными узорами. Она, в алой накидке, приблизилась к пленнице, меж пальцев удерживая пожелтевшую бумагу. Мужчина сжал шею сзади, не позволяя шевельнуться. Сердце Карен пропустило удар, ноги подкосились, а вверх по позвоночнику пробежали мурашки. Все направленные на неё глаза разом загорелись дикостью, безумием, и весь воздух тоже пропах тягучим сумасшествием, забивающим нос, уши и рот. Карен бросила молящий взгляд в толпу, и тут же зажмурилась, ибо более ничего человеческого на неё не смотрело: алое пламя, блеск красноватой плёнки на конечностях, шее и скулах, контуры, принадлежащие чертам из преисподней. Лезвие, мертвенно-холодное, обжигающее, приводящее к крупной дрожи во всём теле, приблизилось, блеснуло в мягком, как колыбель, свете, легко коснулось щеки, а затем спустилось к глотке. Женщина прошептала нечто про жертвенность, но ничего Карен не слышала, и все слова обратились кровожадными змеями, сжимающими шею туго, болезненно. Вдруг стало так страшно, а дышать — невозможно. Карен прокусила язык. Женщина не спешила. Страх напоминал про голод и усталость, такие неважные перед смертью. Когда кинжал надавил сильнее, как в последний раз, вновь скрипнула дверь. Пламя, злое и беспощадное, неистово затряслось, испуганные тени истерично заметались по стенам и круговороту лиц. Женщина замерла, а мужчина за спиной впился ногтями в плечи при виде вошедшего чёрного силуэта. — Прекратите! — яростный восклик, от которого тяжесть в воздухе дрогнула, ударила по голове, все вдруг ожили, зашептались, женщина сделала шаг назад. Карен мало что видела в полумраке, но гладкие, безумные контуры облёклись ореолом величия и принадлежали, должно быть, самому Дьяволу. Он поспешно поднялся к ним, с искрящимся чёрным взглядом и усталостью в углах глаз, неестественно широко раскрытых. На расслабленных, но сутулых плечах извивалась длинная, касающаяся пола алая ткань, с пышным мехом на воротнике. — Знаешь, это мой кинжал, — дьявол выхватил оружие из рук женщины и отправил его в ножны на бедре; бесцеремонно запустил ладонь в чужой карман и вытащил оттуда ту самую бумагу. — Что Посредник тебе сказал? — Сам прочитай, — отчего-то в её голосе послышался упрёк. Он разорвал бумагу на крупные куски перед её лицом и нервно бросил их на пол. Карен облегчённо выдохнула, лишившись холода лезвия у шеи, но нечто в виде дьявола не позволяло ей почувствовать себя спасённой, а резкие жесты, обрывками передаваемые в полумраке, и вовсе вселяли ещё больше страха, дрожащего маятником в груди. — Посредник приказал, — женщина сделала акцент на последнем слове, опустив взгляд. Из толпы послышались одобрительные возгласы, и кровожадность стекала с их слов, жаркая убеждённость в том, что есть правильно. Карен старалась внимать каждой фразе, но так и не поняла, кто такой Посредник, да и гул из глубин сознания становился всё громче, ревниво заглушая прочие звуки. — Здесь приказываю я! — дьявол рывком развернулся, ткань накидки перелилась всеми оттенками крови; он одарил затихшую толпу прищуренным взглядом, а затем обратился к молчаливому мужчине за спиной: — Во имя Бога, выведи их всех. Тот заёрзал, открыл рот, пытаясь что-то сказать, но замолк и кивнул. Карен растерянно моргнула, когда её потащили за собой. — Нет, стой, дай сюда мальч… — дьявол бросил на неё короткий взгляд и отчего-то вздрогнул. — …девочку. Стальная хватка наконец пропала с плеч, и ощутив покалывающую боль, Карен непроизвольно приосанилась, а после за локоть её притащили обратно ко столу. Дьявол не держал её, лишь слегка касался спины. Слишком самоуверенно, подумалось Карен, но мгновением позже, закрыв дрожащие веки, она и сама поняла, что не сможет ни шагу сделать. Мужчина разогнал толпу. Особо упрямых приходилось оттягивать к двери за руки и одежду, и спустя полминуты никого в зале не осталось, кроме Карен, двоих акроидных, тьмы и тишины, нарушаемой лишь дыханием и гулом в голове. Дьявол не просто пилил взглядом женщину, он её рвал на части так же, как несчастную бумагу с неизвестным текстом. — Знаешь, ты оскорбляешь меня своим недоверием, — начал он, вскинув брови. — Я просил —не приказывал— не проворачивать ничего за моей спиной. Особенно то, что касается Посредника. Женщина нахмурилась, вцепившись в накидку. Перебирала подходящие слова в мыслях, а после вздохнула. — Извини, но что мне сделать? — судя по голосу, раздражалась она не меньше собеседника. — Прекратить верить в Бога лишь потому, что так попросил ты? Дьявол остановился, подошёл к ней вплотную. Оказавшись на десяток сантиметров ниже, ему пришлось закинуть голову назад, дабы посмотреть ей в глаза. — Вивьен… Пос-ред-ник не Боог, — по слогам протянул он. — Бог, Он здесь, — дьявол постучал пальцем по своему виску. — Я не верю ни единому слову твоего Посредника, покуда они идут врознь с тем, что Агония говорит мне. — А я не верю тебе, пока ты принимаешь таблетки и зовёшь Его по имени, — отрезала Вивьен. Карен задёргалась, обеспокоенно воскликнула: «Таблетки!» — и под взгляды акроидных попыталась полезть в карман со связанными руками. Маленькие белые таблетки — только они оберегали от безумия, от слепящих и болезненных вспышек алого. Дьявол в мгновение ока оказался совсем близко, широко открытым взглядом проскользнул по заострённым чертам лица, и Карен замерла, стараясь даже не дышать, лишь бы потом не пожалеть. Для чего-то дьявол поднял её связанные руки ближе к себе, изучив и их, и с губ сорвался заинтересованный смешок. Затихшим голосом он не столько спросил, сколько заключил: — Тебя зовут Карен? Она опешила, открыла рот, но ничего не сказала и сжала челюсти, с сомнением покосившись на него. Карен никому не говорила своё имя и последние пару лет не пользовалась настоящим — никто не мог её знать. Но в полумраке погибали все цвета, кроме красно-жёлтого, и от черт лица оставались лишь блёклые, смазанные линии, потому она не понимала, кто перед ней стоял, и был ли он ей знаком. А дьявол не ждал конкретного ответа, удовлетворившись и реакцией. Вивьен посмотрела на него с равносильным замешательством. — А ты?.. — попыталась спросить она, но её прервали. — Жди, я быстро, — дьявол кивнул женщине и вновь схватил растерянную Карен за локоть, потащив к двери. Ноги заплетались, колени пару раз странно хрустнули, пришлось остановиться у самого выхода, собираясь с силами. Дьявол молча ждал, переминаясь с ноги на ногу, и стоило Карен поднять на него взгляд, как он потащил её дальше, бросив короткое «ни слова». Лестница вновь скрипела, мелькали тени от свечей, раскинулся длинный коридор, по которому эхом отражались шаги, и всюду темень, словно ещё гуще, чем ранее. Карен понимала, что её не отпустят, но, нарушив тишину, попыталась спросить, откуда дьявол знает её имя, за что несправедливо получила подзатыльник. Вся накопившаяся злоба вспыхнула, и она ударила дьявола по коленям, а он, озадаченно вздохнув, в ответ толкнул её в сторону стены. Ноги спутались, и Карен упала. Она нелепо попыталась подняться со связанными руками, игнорируя попытки помочь, — безуспешно. Когда дьявол наклонился, чтобы её поднять, Карен ударила его металлическим протезом по голове, заставив отшатнуться, и даже пожалела, что в темноте не видела бешенства, на которое явно намекало сбившееся дыхание. — О Боже! — воскликнул он. — Если не прекратишь, я… Карен почти что ощутила торжество, но к шее прижался обжигающий холод лезвия, острого, точно кончик иглы, и украшенного узорами. Она тут же поникла, отползла в сторону. Дьявол её поднял за шиворот и затащил в ближайшую тёмную комнату, грубо бросил на грязный пол. Карен выругалась, пронзила уничижительным взглядом тёмный силуэт, но дверь захлопнулась перед носом, погрузив её в непроглядный мрак. И сколько бы она ни била дурацкое дерево, то не поддавалось. Задвижка скрипела, а темнота сгущалась, давила на глаза, сливалась с оглушительным гулом в движущиеся силуэты. Карен вжалась спиной в дверь, глядя в никуда, связанные руки пробила мелкая дрожь. Нечто почти что материальное смотрело на неё из тьмы, жужжало и пело, содрогалось от неслышимого смеха. Она крепко зажмурилась, но ощущение чужого хищного взгляда не пропало, лишь сильнее надавило на череп, прошлось когтем по мозгам. Карен с бешено бьющимся сердцем приземлилась на пол, вцепилась зубами в верёвку, судорожно оттягивая её, но так и не смогла развязать тугой узел. Тогда попыталась расслабиться, стала медленно считать до ста, и через полминуты тьма вгляделась в неё исполинским вороном. Прорезались контуры фантомных перьев. Взгляд Карен потеплел, ибо вороном была не только её кличка, но и имя спасителя, опекуна, человека, что стал ей отцом; ибо в самом начале на серых ветвях сидели вороны. Карен попыталась вспомнить, что стояло за этими словами, но не смогла. Вспоминания, как решето, полное воды: она вся вытекла, и только дрожащие капли остались меж сквозных дыр, а с ними и знание, что никто ей не поможет, кроме неё самой. Никогда.

***

      Ударил уличный свет, заставил жмуриться. Двухэтажная гостиница, окружённая низким забором, оказалась за спиной. Асфальт во дворе треснувший, полный пробоин, кое-где сохли одинокие деревья с кривыми ветвями. Дорога, начинаясь у ворот, тянулась за горизонт, где возвышались чёрные контуры незнакомого города. Погода стояла пасмурная, но, в отличие от предыдущих летних дней, туман не кутал пыльный и густой воздух. Солнце горело бледным смазанным пятном за слоем тёмного лженеба. Под одним из деревьев стоял парень, перекатываясь с пятки на носок. Кроме него во дворе никого не было, но отчётливо чувствовались пристальные взгляды. Вивьен, чуть ранее насильно вытащив Карен из комнаты, повела её в сторону дерева, и парень внимательным взглядом наблюдал за ними, сам не делая шагов навстречу. — Я могу идти? — опустив голову, спросила Вивьен, когда они подошли к нему. — Нет, — коротко бросил парень и перевёл тёмный взгляд на Карен. Лишь по голосу она поняла, что перед ней стоял вчерашний дьявол, в утреннем жёлтом, как старая бумага, свете, слегка приглушённым тучами, выглядящий совсем иначе. Нечто знакомое скользило и в гармоничных чертах лица, и в страшных ожогах по всей правой скуле; и в рваном шраме через уголок губ. Тёмные кудрявые волосы, поблескивающие неестественно малиновым, вместе со всем прочим пробуждали слишком давние, недостижимые воспоминания. Карен щурилась, разглядывая его, но так и не смогла дать себе ответ. Парень резко натянул перерезанную безумием улыбку и потащил пленницу в сторону, где молодые деревья смешивались с бетоном разрушенных до фундамента зданий.       Внутри оказалось значительно теплее, чем снаружи, и неизменно пахло воском и деревом. Никакой мебели, кроме одинокого кресла у окна и заваленного бумагами стола у противоположной стены, не было, лишь забитые чем-то коробки в одном из углов. Изнутри торчали светлые ткани, а картон был деформирован из-за предметов под ними. Карен изучила углы, но не смогла понять, что сокрыто внутри. Парень развалился в кресле и кивнул ей, стоящей в дверях, приглашая войти. Вивьен принялась складывать бумаги на столе, то и дело тяжело вздыхая. — Ты знаешь моё имя, — настороженно сказала Карен, нахмурившись. — Ты из Воронов, — парень склонил голову набок, и понадобилось некоторое время, дабы понять, что это был вопрос; дабы понять его суть. — Что? — Она в неверии покачала головой, отчаянно пытаясь придумать правильный ответ. — Нет. Вороны оставались иронично чёрным пятном в памяти. Карен не помнила кто они, не помнила для чего была там, но знала три вещи: её спас от неминуемой погибели в одиночестве и приютил мужчина по имени Рейвен, Вороны были единственным за всю жизнь безопасным домом, и её таблетки были созданы именно ими. — Иди сюда, — позвал парень, но она отрицательно покачала головой и попятилась, заметив, как его рука скользнула к ножнам. Он цокнул языком, с шумом встал, подошёл и оголил лезвие кинжала. Карен врезалась спиной в закрытую дверь. Замелькали знакомые белые пятна, но ни одно из них не влилось в образ пса, как это всегда происходило, когда она в сознании. Он был всегда, точно частица её души, неужели теперь — лишь во снах? Карен крепко сжала челюсти, исподлобья глядя перед собой, пока парень озадаченно её рассматривал. — Боже… Давай кое-что проясним, — он поднял её запястья и приблизил лезвие к верёвкам. — Ты говоришь правду, а я… Парень убрал кинжал от рук и грубым движением воткнул его в дверь слева от лица Карен; она с ужасом вжала голову в плечи. Вивьен, нечто пишущая на бумагах, с сомнением покосилась в их сторону, но парня ситуация если не забавила, то определённо интересовала. — …дам немного свободы, — он разрезал верёвки под облегчённый выдох Карен. — И кое-что скажу… относительно тех, знаешь, таблеток, что мы у тебя нашли. Она бросила долгий взгляд, пытаясь получить хоть какие-то ответы, но лицо парня оставалось для неё непроницаемым. Затёкшие запястья жутко болели, Карен прошарилась по карманам в поисках таблеток: их действительно забрали, как и всё оружие. — С условием, — она для безопасности отодвинулась на пару шагов. — Никто меня не убьёт. — Я не убиваю людей, — процедил парень, резко переменившись в лице. — У тебя нож. — Я не убиваю, никогда, — он повторил и кивнул в сторону Вивьен. — Она тоже. Карен обернулась, встретившись с ней взглядом. У Вивьен не было при себе оружия, да и она не выглядела, как убийца или боец, но Карен слишком часто встречалась с подобной напускной доброжелательностью, аккуратно выстроенным ощущением безопасности, привязывающим к конечностям ниточки, за которые будет удобно дёргать, потому она не собиралась верить ни единому их слову. Если ей хотелось выжить, действовать стоило иначе. — Зато я убиваю, — Карен сузила глаза, резко повернувшись обратно к парню. — Очень трогательно, ты что ли угрожаешь? — с издёвкой протянул он и вернулся в кресло. — Откуда ты знаешь моё имя? — она повторила вопрос. — Карен… — на лице парня вновь заискрилась нездоровая улыбка. — Сначала я спрашиваю: ты из Воронов? Только оттуда, нигде больше тебя не было? Карен прикусила губу и мысленно перечислила варианты действий. Она может попытаться бежать, но её уставший организм не позволит уйти слишком далеко. Можно напасть, но акроидные выглядели сильнее, да и к тому же, у психа при себе было оружие. Говорить правду не хотелось — её никто и никогда не заслуживал. — Смотри, — парень снова попытался. — Что ты хочешь взамен? — Вороны прогнали меня, — солгала Карен, проигнорировав предложение. — Я убила… одного из них. Это было полуправдой — ей помнился запах угля. Парень наклонился чуть вперёд и пристально на неё посмотрел. — Ага… значит, тогда ты всё-таки сбежала, — заключил он и откинулся обратно в кресло. — Ну, я имею ввиду, когда Уильям устроил у вас резню. И давно ты бесцельно блуждаешь? Карен вздрогнула. Имя убийцы в чужих устах прозвучало, как насмешка, и что-то щёлкнуло в мозгу, вскипела кровь, обжигая кости, когда она встретилась с провоцирующим взглядом парня. Карен скользнула вперёд, упёрлась коленом в свободное место на кресле и спустила ладонь к ножнам на чужом поясе. Она вцепилась в рукоять мертвенной хваткой, от которой по всей руке проходила мелкая дрожь. Парень не переменился в лице и сжал её запястье, не позволяя вытащить нож. Улыбка стала шире, зрачки превратились в маленькие точки, дрожащие в центре тёмной, как Бездна, радужки. Вивьен попыталась вмешаться, но псих показал ей неопределённый жест, и она замерла на месте. Неожиданно парень убрал руку, испытывая чужой предел. Карен вытащила кинжал и тут же прижала его к шее. Улыбка психа доползла до ушей, и воздух вокруг задрожал. — Что ты знаешь, ебанутый? — прошипела она, перевернула лезвие ребром и подняла выше, уперевшись острой частью в подбородок; режущий взгляд психа не отрывался от неё. — Уильяма. Карен громко выдохнула и пронзила его диким, напуганным взглядом. Дышать стало тяжело. Она отшатнулась и с силой бросила кинжал на пол, дошла до противоположной стены, ударила её ногой, глухо простонав от боли, и с бешеным взглядом повернулась обратно к безумной морде психа, но картинка размазалась, задрожав.  — Конченый! Ублюдок малиновый! — крикнула она. — Ты ведь… Ты его сын, тот мальчик!.. Вивьен закрыла уши руками и приблизилась к двери, готовясь уйти, если нецензурная брань, запрещённая у многих акроидных, не прекратится. Псих встал, открыл ей дверь, кивнув наружу. Вивьен бросила обеспокоенный взгляд, но всё равно вышла. — Уильям мне не отец, не был и не будет, — парень захлопнул дверь и навалился на неё плечом. — В остальном, да, твоя дырявая от лекарства голова тебе не врёт. — Говори всё, — плечи Карен мелко дрожали, а пульсирующие белые пятна почти полностью залили зрение. — Гадость тебе подсыпал твой дорогой папочка, — псих принялся блуждать туда-обратно. — Хочешь знать больше — скажи, что ты, убийца… — он снова подошёл и постучал пальцем по чужому длинному шраму на переносице; Карен отодвинулась, и к горлу подступила тошнота. — …делаешь здесь? Всё крутилось, кричало и рвалось. Перешитые множество раз швы расходились, кривой забор головы распался на дощечки, впившиеся в мозг. Карен старалась видеть, но белые пятна удлинялись, растягивались, пульсируя изуверски, ожесточённо, яростно, а из подсознания доносился стремительно нарастающий гул. Ни при каких условиях она не могла встретиться ни с кем из прошлого: все Вороны мертвы (кому они служили?), приспешники Уильяма (сколько их было?) мертвы (почему?). Карен схватилась за короткие белые (но почему?) волосы и так отчаянно вцепилась в губу, что по подбородку потекла горячая кровь, пронзила тело боль — хоть какое-то напоминание о том, что она находилась в здании, а не в чёрной пустоте. Но вспышки выедали картинку, оставляли чёрные полосы и узоры, расползающиеся во все стороны. Реальность вновь пробивалась через них лишь для того, чтобы заглушиться гулом, криками, громкими и рвущими криками убитых людей, воем потяжелевших от крови зверей, чьи пасти оставались открытыми из-за впившихся в челюсти сочащихся вопиющей мерзостью наростов. Белая собака всё-таки явилась: лаяла, прыгала перед ней туда-обратно, пыталась укусить, потянуть вперёд, но из них двоих именно Карен вдруг стала нематериальной, несуществующей, роняющей чёрные перья с невидимых ладоней. Пёс скулил, пока громкая пульсация росла, поднимаясь из недр земли. Карен легла и тут же до смерти замёрзла, прислушалась: чёрная пустота играла на скрипке, били колокола, кричали вороны и незнакомый, особый звук пульсировал вместе с могущественной силой, разрывающей Бездну на куски. Аметистовая жидкость потекла из глаз собаки и капнула на лицо, а затем всюду стало мокро и донеслись обрывки неразборчивых фраз. Карен открыла глаза и едва ли не подскочила, но её удержали на полу чьи-то тёплые ладони. Она совсем замёрзла и мелко дрожала всем телом. Марево разъедалось. — …про что я! Ты теперь видишь, что будет, если безукоризненно слушать каждое слово этого твоего…! — чей-то голос звучал рассерженно. — Ты во всех проблемах винишь Посредника, вечно всех поучаешь, но хоть раз посмотрел бы на себя! — но второй голос замолк, когда Карен всё-таки приняла сидячее положение, убрав вес с плечей. Перед ней сидели псих и Вивьен, вторая сжимала бутылку с водой. Карен провела рукой по лицу, коснулась одежды — всё мокрое, а с носа текла кровь. — Что за х… — псих предусмотрительно закрыл ей рот. — О Боже. Знаешь, Вивьен, мне всё надоело! — в сердцах воскликнул он. — Если прямо сейчас все не оставят меня в покое со своими проблемами, Посредником, таблетками и прочими прелестями несомненно чудесной жизни, я выпилюсь к чертям прямо на церемонии! Псих поднялся и с грохотом открыл дверь. — Сама разбирайся с этой… ненормальной! — он злостно посмотрел на Карен. — И не давай ей её таблеток! Никаких! А вообще, что я говорю-то — делайте, что хотите, я же, конечно, неправ! Парень свалил, громко топая, и Карен недоумённо посмотрела ему вслед. Вивьен раздосадованно вздохнула и протянула оставшуюся воду в бутылке. Карен жадно выпила её, ни про что не думая. Весь мир казался мутным, странным и нереальным. — Когда Ча… он вернётся, мы решим, что с тобой делать, — нарушила тишину Вивьен, пронзив Карен холодным взглядом. — И я сделаю всё, чтобы воля Посредника исполнилась. — Мне насрать, — она затрясла головой, отгоняя скопившуюся в ней пустоту. — Как зовут психа? — Он сам тебе скажет, если так решит, — в голосе Вивьен слышалось раздражение. — Почему ты его слушаешь? —Карен вздохнула, стараясь унять дрожь в теле. — Что он тебе сделает? — Начнёт пить таблетки, — процедила Вивьен и поднялась. — Пошли. Пока что тебе лучше оставаться живой.       Вновь в комнате, с видом на разруху за окном, Карен посещали разного рода мысли: и про свою цель, и про это место, и про наконец явившуюся ей белую собаку, после стольких недель её несуществования. Она не помнила, в какой момент образ зародился и почему: виной ли голодные собаки после катакомб, от мутировавших зверей ли щёлкнуло нечто в мозгу, или галлюцинации тянулись из недр души, точно первородная её часть? Карен бросила попытки понять в момент, когда ручные псы ублюдка Уильяма разорвали Воронов; когда набитая зубами пасть щёлкала над лицом, сдерживаемая поводком в руках плохого человека с зелёным ядом в глазах. С того момента она больше никогда не придавала значения видениям.

***

      Коридоры не спешили заканчиваться, а подгоняющий вперёд испуг жжёг в груди, вырывался хриплыми выдохами и сдерживаемым кашлем. Головная боль не прекращалась, и Карен бросало то в жар, то в холод, пока она искала выход из здания. Из окон немногочисленных открытых комнат ей мерещились движение и свет, но за последние дни казалось слишком много всякого, чего никогда не было. До того много, что Карен поверила бы тому, кто разбудил бы её в Воронах и в ответ на замешательство сказал бы, что ни черта из рассказанного не произошло. Однако всё действительно происходило: её действительно похитила шайка акроидных, ими по неизвестной причине руководил действительно подопытный Уильяма и —действительно— Карен бежала от них прочь. Конечно, для начала стоило бы найти психа и вернуть таблетки, что бы он про них ни говорил. Без лекарства ломало, причём ломало жестоко: разрывало на мелкие кусочки, трещало всё слабое нутро по швам. Без таблеток было нельзя. Карен неслышимо скользила по старому деревянному полу, минуя расщелины и выпирающие доски. За некоторыми дверями слышался шум, рядом с ними приходилось замедляться и едва ли дышать. До выхода оставался последний поворот. Карен вышла в более широкий коридор, но впереди показался свет, просочившийся сквозь трещины во входной двери. Послышались приближающиеся шаги нескольких акроидных, и она метнулась к ближайшей комнате, задёргала ручку — заперто. Во дворе перешёптывались приглушённые голоса, совсем недалеко. Карен рискнула, рванув вперёд, в ближайшую от выхода комнату без дверей. Дабы обеспечить себе незаметность, задёрнула шторы под недоумённый взгляд одного из акроидных за окном — вне здания бодрствовали несколько группок, она успела увидеть их до того, как всюду потемнело. Карен прижалась спиной к стене, скрывшись за опасно наклонившимся шкафом. Входная дверь беззвучно открылась, двое акроидных вошли в коридор. У одного из них в руке покоился фонарь, освещающий силуэты, и пульс Карен бешено подскочил при виде его. Лицо мужчины обрамляли точно такие же, как у неё, седые волосы, точно такая же бледная кожа — ускользающий ответ. Он быстро скрылся за поворотом вместе с психом, и Карен не расслышала ни слова из их диалога, слишком ошарашенная. Она не знала (не помнила?) причину своей неестественной белизны тела, но винила в ней безымянную (забытую?) болезнь и пила безымянные лекарства лишь потому, что много лет назад того просил Рейвен; делал ли то же самое прошедший мимо мужчина? Болен ли он тем же? Не будь незнакомец акроидным, Карен имела бы возможность спросить, но её куда больше волновало место, где спрятали лекарство — должно быть, то самое здание с коробками? Карен вздрогнула, вновь ощущая подступающий холод, и аккуратно выглянула из комнаты: никого. Она выбралась из гостиницы, беззвучно обошла её сзади, наклоняясь под окнами, и увидела уже знакомое здание с креслом, столом и коробками; здание, где Вивьен писала нечто на многочисленных бумагах. Акроидные во дворе выглядели напряжёнными, и если некоторые из них и замечали сбегающую пленницу, виду не подавали. Их неестественно резкие, рваные движения, повреждённая кожа и безучастная покорность делали психов до боли похожими на мертвецов. Встреченные ранее акроидные-одиночки казались куда осознаннее живущих здесь, будто погружённых в вечный транс, за исключением, конечно, тех, кто носил алые накидки, но вдаваться в подробности их иерархии не хотелось. Карен нырнула в небольшое здание — дверь оказалась открытой. К темноте пришлось привыкать, но она не теряла времени и наклонилась к коробкам, единственной уцелевшей ладонью погрузившись в них. Если что-то полезное и было, то именно здесь. Пальцы путались в тканях и набивке разорванного матраса. Карен пустила в ход вторую руку, несмотря на то, что мёртвый металл тактильностью не обладал. Здоровая ладонь коснулась чего-то холодного и твёрдого. Карен тут же сжала предмет, потянула, но он за что-то зацепился; потянула сильнее. Половинка луны, далеко за лженебом, приближалась к горизонту, становилось всё темнее. Карен дёрнула на себя — послышался противный, слишком знакомый хруст. Липкое ощущение заполонило грудную клетку. Она достала дрожащие на ладонях очертания и поднесла неизвестный предмет к окну, к слабому свету. Кожу холодила длинная, полая кость, потемневшая от тонкой, давно засохшей корки крови. Холодок пополз вверх по позвоночнику и вызвал слабость. Предмет упал на деревянный пол с невесёлым стуком. Так должны выглядеть и звучать человеческие кости. «Нет, мне кажется, — подумала она, нервно сжав подол тонкой куртки. — Это… кость собаки? Оленя?» Но холодная пульсация внутри подсказывала иначе. Карен рванула обратно к коробкам, отодвинула ткани, перебирая единственной ладонью предметы внутри, предметы точно такие же на ощупь. Она не смогла смотреть, крупно задрожав в истерике, и опрокинула коробку, вытянув оттуда всё лишнее. На пол посыпались обломки костей слишком крупных, слишком узнаваемых. Карен попятилась, тряся головой, метнулась к столу, надеясь найти ответ в бумагах. В предрассветной тьме она ничего не видела, порыскала дрожащими руками по всем внутренним карманам в поисках зажигалки, но у неё отобрали всё — даже сигареты. Карен наклонилась над ближайшим листом, попыталась прочесть текст, но всё вновь дрожало и крутилось, лишь отдельные слова всплывали перед глазами, лишённые всяк смысла. Она схватила себя за волосы, потянула. От боли вспыхнули неизменные пятна, точно яростные молнии в исполосованном дождём небе. Карен не выдержала кровожадного мрака, пробирающего холода, тихого гудения, исходящего от разбросанных костей, и рванула к двери. По пути она споткнулась о вывернутые ткани и ударилась о пол челюстью, прижав ею язык. Вновь пошла горячая кровь, вспышками озарила темноту боль. Карен сжалась, схватив себя за колени. В плечо впивалась чья-то кость. Натянутая струна нервов судорожно колебалась, ударяла по стенкам нутра, точно хлыст. Пошли тёплые слёзы, и как по сигналу Карен замерла, поспешно вытерла их, с трудом приподнялась на дрожащих руках. От прокушенного языка весь рот наполнился кровью, и она приоткрыла тонкие губы, размазала темнеющие пятна по лицу. Наступили апатия и тишина — спокойные чёрные воды бескрайнего моря, изборождённого режуще острыми вершинами ледников. Карен механично встала, перевернула другую коробку. С глухим стуком выпали тяжёлые ткани, но теперь без звучной мелодичности бьющихся друг о друга костей. — Что ты здесь делаешь?! — раздражённый голос; она и не услышала, как скрипнула дверь. Карен безучастно обернулась. На пороге стоял псих, с приподнятыми бровями разглядывая комнату и её. — Что с лицом? Ты сама с собой дралась? — он подошёл и оттолкнул её, не сопротивляющуюся, от коробок. — Почему ты не в комнате?! Карен мрачно промолчала. Она наклонилась за обломком подлиннее, крепко сжав его в протезе. Псих закинул коробку на место и обернулся в тот же момент, когда на него замахнулись. Он не успел увернуться, и заострённый край прошёлся по нежной коже лица, оставив длинную рану от переносицы и до щеки; псих вскрикнул и неразборчиво —но наверняка культурно— выругался. Карен навалилась на него всем весом и уронила вместе с собой. Псих тщился вытереть тёмно-малиновую кровь, затекающую в прикрытый глаз. Карен приблизилась к его рассечённому лицу и надавила на рану холодным и твёрдым, точно вывалившиеся из коробки кости, протезом. — Теперь мы с тобой очень похожи, — второй рукой она коснулась своего шрама на переносице и нарочито медленно оскалилась. — Трогательно, но на мне это заживёт, как на псине. Можешь не переживать, — криво улыбнулся псих и попытался подняться. Карен снова схватилась за обломок, замахнулась и с силой направила его вниз, целясь в шею. Псих подставил руки, и кость скользнула по ним, оставив порез на закрывающей предплечья чёрной ткани. Он вздрогнул, резко спрятав оголённый кусок кожи в складках плаща. Псих бросил безумный взгляд и прижал Карен к полу, скинув с себя; выхватил обломок и отбросил подальше. — Больная дура! — снова выругался он. — Прекращай! — Почему ты не убиваешь меня? — Карен сузила глаза до двух маленьких щёлочек. Псих не ответил и поднял её, сразу прижав к стене руками назад. Кажется, верёвку он достал из ниоткуда, но спустя несколько секунд запястья вновь болезненно сжимались тугим, но незамысловатым узлом. Карен не противилась, замеревшим взглядом глядя в никуда. Безучастный холодок волнами исходил со всех побледневших, почти белых предметов вокруг, и от неё эти волны ледяного моря отражались, в разы холоднее; казалось, всё замерзало и белело. Псих прижал её лицом в стену, не позволяя смотреть, и судорожно перевязал верёвкой своё оголённое предплечье, для чего-то скрывая кожу. — Из-за тебя у нас гости, милая, — проворчал он, когда закончил, и попытался вытолкать девушку из дома, но она встала как вкопанная. Карен перевела на него металлический взгляд серых, лишённых блеска глаз. В голове оставались лишь звенящая пустота, вечное затишье пред не наступившей бурей, и ничего, кроме давнего желания, пустившего корни в само сердце, не билось внутри. Одни и те же слова повторялись; слова, которыми по прихоти безумия приходилось исписывать листы найденных по пути блокнотов. — Я не бесцельно блуждаю, как ты выразился тогда, — процедила Карен. — У меня есть цель. Я убью Уильяма. Как ни в чём ни бывало Карен и сама вышла из здания, оставив обескураженного психа наедине с эхом её слов. Он догнал её спустя пару шагов и развернул к себе. — Что? — переспросил. — Я убью его нахрен, — прорычала Карен; псих посмотрел на неё удивлённо. — Знаешь, это становится интересно, — он попытался улыбнуться, но вместо этого неопределённо дёрнул мышцами залитого кровью лица. И тогда Карен вспомнила: точно так он выглядел, когда зарывался пальцами в холодеющую шкуру своей псины. В груди у белоснежной собаки зияла дыра, хлестала здоровая, красная кровь, кровавая кровь, правильная кровь, а Карен держала дымящийся пистолет, целясь в психа, совсем юного, сломленного бесчеловечными опытами Уильяма и напуганного. Она не выстрелила, ибо фаланга почти полностью оторванного клыками безымянного пальца кровоточила, а ещё в сердце жило искреннее милосердие — ошибка юности. Их окликнул чей-то низкий командирский голос, и Карен резко повернула голову в сторону звука. К ним подошли двое: встреченный в коридоре бледный, как и она, мужчина и женщина с глазами цвета высохшей, мёртвой розы. Псих нервно вздохнул при виде гостей, тут же схватил Карен за связанные запястья и плечо и повёл обратно в гостиницу. Двое акроидных молча шли за ними. Карен пилила долгим холодным взглядом белого мужчину, но чужое лицо не проявляло никаких эмоций, лишь один раз он коротко посмотрел в ответ, но сразу отвернулся.       Карен вновь стояла в подземной церкви, связанная и окружённая врагами. На этот раз всё было иначе: вместо тьмы зал поглощала белизна, а вместо чуждого безумия тянулись по лицам излишне человеческие страх и предвкушение. Женщина с тёмно-розовыми глазами скучающе качалась на стуле, а бледный мужчина тихо и недружелюбно переговаривался с психом. Вивьен стояла наравне с остальными, простыми акроидными; странные гости значительно выделялись на фоне алых мутантов. Карен не двигалась, не дрожала и ничего более не чувствовала, ощущая себя заключённой в глыбу синего пульсирующего льда — так не должно быть. Бледный мужчина посмотрел внимательно, затем подошёл и закинул ей голову назад. Карен не реагировала, пока незнакомец щупал шею, пытаясь нечто найти. Кристалл на груди, под одеждой —подарок Рейвена— напомнил о себе, впившись в кожу и согревая, будто реагируя на присутствие бледного мужчины. Он фыркнул и развернулся лицом к народу. Карен ещё некоторое время стояла с запрокинутой головой, пока не получила подзатыльник от подошедшей женщины. — Посредник вами недоволен! — командирский голос бледного пронзил весь зал, и все замерли, замолкли. — Тобою особенно, Коронованный, — тише добавил он и одними лишь глазами посмотрел на стоящего слева психа, выглядящего удручённо; титул он протягивал с холодком, с требовательностью. Вивьен заёрзала, попыталась что-то сказать, но её заставил остаться на месте устрашающий взгляд женщины. Псих пренебрежительно фыркнул, подобрался ко столу с чашей. Он робким движением стянул перчатку с правой руки, и Карен заметила уродливые ожоги по всем предплечьям, глубокие шрамы и всё ещё алые раны. Одним движением псих достал кинжал и вскрыл запястья вдоль линии вен. С измученным видом он старался держаться ровно, пока тёмно-малиновая кровь хлестала в чашу, но не смог не задрожать, то ли от боли, то ли от изнеможения. Бледный акроидный одобряюще кивнул, когда кровотечение почти прекратилось, когда акроиды в теле с неистовой силой заделали разорванные сосуды; нечеловеческая усталость осталась в мимических морщинках психа. Он дышал тяжело и поверхностно, держался второй рукой за стол, вжимал в него пальцы до их побеления. Карен ничего не понимала, но тёмно-малиновая кровь в серебряной чаше казалась ей отчего-то особенной. — К нашему прибытию… — продолжил бледный. — вы должны были передать Ему достойную жертву. Где кости, Коронованный? Он величаво прикрыл глаза, замерев на месте, спиной к присутствующим, будто металлическое изваяние. Карен пялилась ему в затылок исподлобья. «Кости?» — промелькнула мысль, и с тяжёлым осадком вспомнились коробки. — Я отказываюсь, — голос психа, несмотря на дрожь в теле, прозвучал непривычно громко, твёрдо и бесстрастно. Бледный вздрогнул и обернулся, одними лишь губами прошептав нечто невразумительное. Его мёртвый взгляд пронзил всех стоящих на сцене, заставив выпрямиться. Ранее мёртвым Карен считала взгляд Вивьен, но этот напоминал если не трупное окоченение, то, как минимум, промёрзшую до дна реку. Признаться, Карен и сама ощущала себя подобным образом. — Это приказ свыше. Ты отказываешься от Божьей воли, Коронованный? — Нет, Сильвер. Псих сделал шаг вперёд, и кровь окропила половицу с нежным стуком. Как будто весь мир укрылся бледно-жёлтыми оттенками, и только содержимое чаши да капли на полу выделялись, яркие и глубоко больные, как и нутро их владельца, как и его беззвучные шаги. — Я отказываюсь от воли Дамиана, — псих продолжил. Толпа загудела протестующе. Вивьен беспокойно схватилась за свою накидку, молящим взглядом впившись в «Коронованного». — Провокация и предательство. Ясно, — ожесточённая улыбка-осколок разрезала лицо Сильвера. — Тебе повезло, Роуз, наш Бог, как и Посредник, милосердны. Он достал из кобуры пистолет. Движением одного пальца снял с предохранителя. Дуло смотрело чётко в голову психа. Тот улыбнулся безумно и тяжело, промытая рана скривилась по направлению морщинок. — Убей её, — Сильвер мотнул головой в сторону Карен. — Принеси в жертву хоть кого-то, бесполезный ты кусок мяса. — Интересно… Знаешь, в чём твоя проблема? — псих проигнорировал его слова и сделал ещё шаг вперёд; толпа оставалась настороженной и внимала каждому брошенному слову. — Привязанные к твоим рукам и ногам ниточки слишком жмут нам всем, — он сократил расстояние ещё на пару шагов; то ли наглость, то ли злоба стекали с горячих слов. — Дамиан — наглый лжец, вы все молитесь его вранью и самолюбию, вы…! Пистолет опустился, и Сильвер выстрелил психу в ногу. Тот вскрикнул и согнулся, схватившись за рану. Брызнула горячая тёмно-малиновая кровь; залила кривым пятном пол, размазалась подошвой высокого сапога. Псих безвредно выругался несколько раз и со сжатыми зубами с трудом выпрямился обратно, чёрные глаза загорелись почти янтарным. Толпа зашумела. — Всем молчать! — подала голос женщина на стуле. — Одним еретиком меньше, другим больше, — небрежно взмахнув оружием, Сильвер оскалился и прижал пистолет ко лбу психа. — Посредник не отказался бы и от твоих костей, безбожник, но его приказ был чёток. Бери нож — режь человека. Сейчас. Он предупреждающе выстрелил в пол. Псих вздрогнул и со сжатыми зубами прихромал к Карен, провожаемый внемлющей пустотой дула. За его ногой, как и с запястья, тянулась дорожка крови. Лязгнул металл кинжала. Толпа заволновалась, а Вивьен всматривалась в действо разбито и несчастно, переживая за друга? подопечного? лидера? Псих аккуратно наклонился к Карен, холодным взглядом глядящей в никуда. — Я всё помню. Я всегда… всегда отвечаю милосердием на милосердие, — прошептал он на ухо; из-за кровоточащей раны его голос дрожал и надрывался. — И пощадой на пощаду. Карен перевела взгляд на беспокойное лицо психа. Он приложил холодное лезвие к глотке, и ей показалось, что воздух на долгие мгновения стал недостижимой роскошью. Лезвие прошлось по шее, потекло по коже нечто горячее и живое, нечто особое, с чем резонировал акроид на верёвке под одеждой: подарок Рейвена, дорогого Рейвена… Карен держала глаза закрытыми и старалась не дышать, ничего не чувствуя — даже страха смерти. В толпе кто-то крикнул, что-то взорвалось. Псих, где-то рядом, с безумной вовлечённостью заорал, его голос доносился сквозь писк в ушах, и никакого больше звука в пустом мире не было, кроме пропитанных горечью слов: — Вы все обманутые лжецы! Клянусь, клянусь, слышите, я вам всем докажу, что вы неправы, идиоты! Я убью его! Я убью…! Нечто ещё раз взорвалось, гораздо громче; кто-то завизжал. Всё вдруг испуганно задрожало и загалдело. Карен не открывала глаз, и всюду её окружала белизна с дрожащими образами в ней. Затем она расползлась на все органы чувств, и мир потух, промёрз до косточек, исчез, став чистым белым листом. Ничего — лишь аметистовое изваяние вдалеке да синий лёд, пульсирующий отовсюду и из ниоткуда. Ничего.

***

они поменяются тенями — однажды,

и тогда только один будет распят, но

каждый мёртв.

      С того времени прошли самые скоротечные за всю жизнь полгода, и Карен помнила, как будто это произошло вчера, как она, запертая и связанная, очнулась в тесной каморке с Чарли Роузом, душевнобольным акроидным и жертвой экспериментов ублюдка-Уильяма. Под высоким потолком крохотное окошко пропускало жёлтое пятно полыхающего света, а их настороженные лица оставались погружёнными во мрак. Лишь чёрные дыры зрачков глядели друг на друга вопрошающе. На заднем дворе по плану Роуза были взорваны бочки с бензином, искры и жадное пламя поглотили здание; фееричный побег с жестокими жаркими словами, нанесённый неисправимый ущерб — всё произошло в стиле психа. В той каморке Карен узнала, что костей в коробках никогда не было — там хранили разбитые зеркала, однажды снятые со стен; тёмные пятна от их рам навсегда впечатались в поверхность. В тот день она поняла, как никогда прежде, что ни на мгновение нельзя позволять себе страшной слабости — доверия, даже собственному мозгу. Мир пропитан ложью, в мире не осталось истин, но до безумия много правд — и ни одна из них не даст желаемых ответов. Желтеющим вечером они с Роузом заключили союз —он клялся в верности на крови— и сбежали из Феникса, как акроидные назвали свой скорее культ, чем группировку. Дорога лежала через глубокую ветвь разлома, объятую густой дымкой, через опустевшие города и по холодеющим с нескорым приближением зимы землям; в воспоминаниях о дороге остались лишь усталость, бега от мутировавших стай собак и крупных хищников, перестрелки с недоброжелателями, в которых Роуз категорически отказывался принимать участие, ни разу не подняв кинжал с витьеватым узором. Даже так, Карен не покидал страх в присутствии психа, и когда встал выбор между его жизнью и движением к цели, она без промедлений выбрала второе. Светало. Пахло пеплом, а бьющие сквозь лженебо лучи вырисовывали в чёрных глазах даже не ненависть или злобу — только мертвенное спокойствие. Тем утром привязанного к металлическому столбу Роуза должны были разорвать голодные звери, преследующие путников последнюю сотню миль до Города. Карен всего лишь выиграла время — она не жалела о содеянном, псих всё равно слишком часто упоминал Смерть и свои к Ней чувства; он всё равно ничего не сказал, не протестовал, только таинственно ухмыльнулся и помолился в самый последний миг, когда Карен ещё слышала отчаяние в голосе и ещё различала его силуэт у горизонта. Роуз умер за благо, за её справедливую цель. За возмездие над ублюдком, который растил его в адском пламени.       Таким образом, путь занял незаметно пролетевшие полгода. К концу ноября 1986 года, когда перерезанную концом света землю укрыли снега, Карен пробралась в безымянный Город, оставшись незамеченной блокпостом. Город был окружён стенами из металла и камня, каждые двадцать миль возвышались сторожевые башни; единственная дорога внутрь — открытые в мирное время ворота внушительного размера здания, которое местные без очевидных причин называли ангаром. Должно быть, когда-то под этой крышей хранили нечто изуверское, думалось Карен, когда она пробиралась всё дальше. Безымянный Город к западу от берега деформированного Великого озера — всего одного после Взрыва и длительных тектонических движений. В 1969 году, спустя три года от катастрофы, в лаборатории на севере возвратились люди в белых халатах. После ещё четырёх лет засекреченных работ на территорию Города вошла группировка некоего мистера Аддерли: им пришлось бежать из катакомб, заваленных в ходе землетрясений. Мужчина заключил договор с Бертрамом Радклиффом, управляющим лабораториями, и вместе с Робертом Лэйном они образовали Тройку. Три фракции, три лидера, три слова в клятве: «Не допустить случившегося». И если Полуночники под руководством мистера Аддерли хранили порядок, а активисты из ангара под крылом Роберта Лэйна занимались вопросами социально-потребительского характера, то лаборатории обеспечивали некоторую долю избранных людей особенными знаниями по поводу нового мира. К тому же, они предоставляли Городу медицинскую помощь и технологии, насколько это слово применимо к радио и простейшим дизельным генераторам. Размеренное жужжание последних слышалось почти в каждом уголке и поднималось гораздо выше крыш; запах бензина насквозь пропитал некоторые здания точно так, как небесную пелену однажды окутал яд, ныне безвредный. Лженебо, однако же, сгущалось с каждым десятилетием, впервые образовавшись незадолго до Взрыва, как излишки выработанной акроидами энергии во времена их использования в энергетической промышленности. Ночи становились всё темнее, зимы всё холоднее; вышки с алым мигающим светом стояли на каждом активно используемом участке Города, полосуя кромешную тьму. Во рдеющем воздухе застывали пылинки, реял серый плющ на стенах, а бескрайний вид на полуразрушенный Город протягивался на сотни горизонтов в каждую из сторон. Карен любовалась пейзажами с крыши недолго: во-первых, она всегда страшно боялась высоты, а во-вторых, её сводил с ума голод и толкал на очередное безумие. Совсем скоро благоразумие и мнимая человечность оказались затоптаны жаждой не только мести, но и жизни. Она ограбила и убила человека. Ради возмездия, он умер ради её цели, Карен повторяла себе; но липкой крови на руках становилось всё больше, до невыносимого много. Незначительное количество людей пережили времена алой чумы, анархии, Взрыв и дальнейшие несчастья, но оказавшись наедине с безумным миром, в вечной войне с человеческой природой, они никак не могли совладать с первобытными страхами и желаниями, всё сокращая численность собственного вида. Всё-таки конец света стёр границы нравственности до прозрачного. Карен осознавала это, как и многие другие, но под дулом пистолета нет времени размышлять о морали; умирая от голода или от тяжёлых ран, тебя не беспокоит ничего, кроме собственной выживаемости. Человечество само себя заперло в порочном круге из жестокости и насилия и только оно сможет выбраться, но только тогда, когда люди поймут, что потеряли слишком многое в бессмысленном кровопролитии.       Снятая с трупа чёрная куртка. Лженебо, вспыхивающее на горизонте персиковым. Отрешённость в металлически серых глазах, медленное движение зрачков вслед за едва уловимым шлейфом. Тихие шаги статного силуэта поодаль, его шрамированные ладони. Карен ускорялась, не желая выпускать из виду девушку, но ни разу не догадывалась, что и та бросала короткие взгляды за спину, на чёрную тень и бледное лицо. Оно болезненно скривилось, когда ботинок наступил на грязную рваную бумагу; должно быть, ветер вырвал её из-под завалов, а может, люди опустошили ящики в одном из более-менее уцелевших зданий. «ПРЫЖОК В БУДУЩЕЕ, — огромными полустёртыми буквами напечатано. — Учёные нашли применение новому источнику энергии!» Газета датировалась 1961-м годом — за пять лет до Взрыва. Разумеется, акроиды открыли десятилетием-другим раньше, чем люди у власти огласили об этом общественности. В этот факт можно было поверить, он казался логичным, но ровно до момента, пока опыт не подсказал: логичности в полуправдах столько же, сколько и лжи. Вспышки света на горизонте мерещились цельными образами, выжигали из сознания всё постороннее. Преследуемая девушка уверенно шагала к западной части Города, где расположены отстроенные и населённые участки. Карен не отставала от неё, но и не приближалась; её заинтересовали брошенные в диалоге с неизвестным солдатом слова о безопасном месте. И судя по остальному содержимому чужого разговора, девушка должна была встретиться с группой Полуночников. Что и произошло. Чёрные повязки на солдатских куртках утопали в цвете ткани, совсем незаметные, но поблёскивающие тёмно-синим в слабых лучах восходящего солнца. Пара глаз вцепились в подошедшую девушку, но остальные осмотрелись, будто зная, что за ними велась слежка. Карен притаилась под окном полного хлама здания, различая лишь отдельные слова об обязательствах и желаниях, но не улавливая смысл целых предложений. Рука ближайшего к девушке солдата скользнула за пояс. В следующее мгновение он достал нож. Блёклый солнечный свет показался болезненно слепящим, блики на лезвии выжгли глаза. Каждая мышца в теле напряглась при виде оружия — пусть и далеко. Солдат протянул нож девушке рукоятью вперёд. Карен прикусила губу до покраснения, а неожиданно ярко вспыхнувший свет солнца сложился в элегантные контуры с аметистовым взором. Возникнувшая белая собака склонила голову набок. Карен, проигнорировав её, попыталась отползти от окна, как будто смотреть на тех людей стало невыносимо трудно, но нога зацепилась за что-то среди хлама. Со звонким ударом нечто тяжёлое обрушилось на скрипящий деревянный пол. Полуночники устремили всё своё внимание в сторону шума, а Карен согнулась, подрагивая, под подоконником: только бы не стали проверять, она не смогла бы сбежать… Один из солдат двинулся в её сторону, но его остановила девушка. Она улыбнулась им лучезарно, убрала полученный нож за пояс и активными жестами предложила Полуночникам поскорее вернуться к работе. Они с сомнением покосились на девушку, но ушли — Карен слышала, как всё дальше разносились их шаги. Она приподнялась, облегчённо выдохнув, дрожащие ноги с трудом удержали её. Одолевшие слабость и паника постепенно отходили восвояси, но мертвенной хваткой вцепились в глотку и стали душить, когда Карен подняла взгляд. В дверном проёме изучающим взглядом по ней бегал крупный силуэт. Медовые волосы касались широких плеч, по молочной коже танцевали рыжие блики солнца. Карен казалось, пока она пребывала в гулкой пустоте, со звуком собственного ускоренного сердцебиения, что прошло несколько вечностей перед тем, как девушка улыбнулась ей доброжелательно и сделала большой шаг вперёд. Тогда нутро обжёг приступ страха, и Карен вскочила, огляделась в поиске обходных путей, ничего не замечая в мире, покрывшемся будто инеем. — У тебя почти получилось не попасться мне на глаза. Тебе будут рады в безопасном месте, — хмыкнула девушка. После свершения возмездия ей действительно будут рады там. Карен с опаской попятилась, а девушка доверительно протянула вперёд руку со сжатой бумагой в ней. Кривые неумелые буквы плыли по белой поверхности, протягиваемой всё ближе. Карен не заметила, в какой момент бумага оказалась у неё в кармане, но в следующий же миг сквозь улыбку девушки просочилась надменность, такая знакомая: совсем как на перерезанных шрамом губах, все те долгие месяцы… Карен отгоняла от себя воспоминания и пятилась поспешно, вместе с тем, как девушка приближалась. — Я Авелин, — представилась она, хищно подбираясь. — Меня попросили передать тебе не только эту записку. Карен остановилась не более, чем на секунду, но и этого хватило, дабы оказаться прижатой к стене, с холодным лезвием у горла. На лице Авелин не отражались эмоции, пока она боролась с оказываемым на свои руки давлением: Карен старалась удержать нож подальше от себя. Металл ударил по металлу протеза, точно высек искры. Они вспыхнули, как солнечный свет, слишком яркие, болезненные; глаза пекли, будто погруженные в раскалённую лаву. Протез, со снятым ограничением, сжимался на запястье Авелин до заметного покраснения. Девушка отпрянула, точно испугавшись за целостность руки. Решение бежать пришло мгновенно. Однако не успела Карен сорваться с места, как её точным ударом повалили на пол; раздался скрип, треск чего-то под спиной. Авелин безо всяких колебаний вонзила пальцы в шею, светлый взгляд оставался ясным, почти что непорочным, если бы не тень, отбрасываемая зрачком. До одури чёрная. Карен тщилась сбросить её с себя, ударяла ногами по воздуху, вновь сжимала в протезе запястья, царапала кожу девушки второй рукой. Хватка не ослабевала. И тем млеющим персиковым утром Карен умерла бы по поручению неизвестного человека — умерла бы, ничего не оставив от себя, и никто не стал бы вспоминать, ибо было совершенно некому. Точно умерла бы, с алыми полосами на бледной тонкой шее, сохранив столько отнятых в будущем жизней, но так и не достигнув той цели, что заставляла жить её саму. Вот только Авелин сбросил солдат с тёмными волосами и грязной бирюзой в глазах. Он направил на девушку винтовку, которую тут же опустил, и стал покрывать её бранью. Авелин оставалась непреклонной, с горячей убеждённостью глядя на Полуночника. Писк в ушах заглушал их слова; ноги сами понесли Карен прочь. Она задыхалась, ощущала на себе сотни взглядов, а среди них один — невыносимо чёрный, изъеденный Бездной. И если бы Карен оборачивалась на каждый из них, она бы свернула шею; по ощущениям шея и сама сворачивалась узлом и жгла в местах, куда ранее впивались чужие руки. Силы покинули тело через пару улиц. Карен упала под зданием с пустыми окнами, жадно глотая воздух; взгляды пронзали её изнутри и извне: отовсюду, как иглы в игольнице. Пожелтевший с наступлением утра мир постепенно загорался алым, как будто кровь вылилась из артерий, текущих под землёй и по воздуху. В ладони оказалась маленькая белая таблетка, спасение — и все взгляды пропали, красные оттенки стёрлись, умолкла паника, улеглось безумие, как укрощённый зверь. Неуловимые контуры широкой улицы вернулись к отчётливым линиям: здание без крыши, трещины в бетоне, тонкий слой снега на асфальте, пятна крови на стене, сухое дерево, шелест замёрзшего плюща, запах бензина и зимней свежести. Жёлтая трава и её неумолимая жажда жизни — даже сквозь дорогу она пробивалась яростно, горячими касаниями прогибала одеяло снега. Карен вытерла с лица грязь и выдохнула облако пара. Записка в кармане от неизвестного человека жгла, как язык пламени.