Судный день 1.2.2
18 декабря 2021 г., 16:00
БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ — ТВОРИТЬ ВЕЛИКОЕ ЗЛО.
В тишине и в криках Бога, в одиночной камере и в луже собственной крови — так проходили долгие годы жизни, навсегда забытые и ненавистные в той же мере, сколь ненавистно собственное имя, выжженное на обратной стороне черепа голосом вечно живого мертвеца. Когда эти годы кончались, начинались иные: они оставляли меньше шрамов на теле, но целились в жилы на запястьях, неоднократно вскрытые во имя чьих бы то ни было превратных слов. Ложь сочилась со всех углов, ложь топила в себе, ложь душила грозовой тучей и разрежённым воздухом… ЛОЖЬ приводила к одному исходу из года в год, ложь подавляла слабое желание, рождённое из самого себя. Капли безумия вели отсчёт, а отсчёт кончался итоговым осознанием там, среди псин размером с автомобиль, с горечью предугаданного с самого начала предательства. Тогда всё сложилось воедино: тогда поступки людей вокруг стали излишне одинаковыми, тогда человеческое стало излишне простым. В новом мире человеку далось право выбрать себя изново, и человек выбрал зло, как добродетель в безмерно чёрном, объятом Бездной мире. Тогда Роуз, получив ответ от Бога впервые за последние годы, открыл для себя простую истину: человека человеком делает великое зло. Он выжил, ибо с ним был Агония — Четвёртый Изгнанник, так страстно алчущий ещё доли здравомыслия, ещё год чужой жизни, дабы явиться в божественном обличье Своём в реальном сне; Бог, сжимающий шею собачьим ошейником. Он выжил, ибо всего было недостаточно, слишком мало; никогда, ни на мгновение он не был в действительной мере настоящим человеком.***
Толпа переживала и восклицала, толпа дрожала от ужаса и трепетала от счастья. Небесная дымка накрыла блёклою тенью единое и человеческое, что раскинулось снизу, а Роуз изучал их сверху, с крыши, неосознанно стараясь отличить знакомый силуэт. На севере, у лабораторий, пела смерть, выискивая в коридорах заблудшую душу. Роуз сожалел о произошедшем самую малость, но, вместе с тем, осознавал, что именно к подобному исходу дорогой убийца приводил себя все те годы. Он старался не отвлекаться ни на скорбь, ни на возникнувшие неделю назад новые вопросы, вместо этого рассматривая людей на первом Судном дне и упрямо следуя своей затее, не терпящей чрезмерных размышлений о том, что уже минуло. Слышались отдалённые слова со сцены, и Роуз тяжело вздыхал каждый раз, когда человек, говорящий от имени Тройки, упоминал ему подобных, обвиняя их в недавнем убийстве и напоминая про все предыдущие. «Акроидные — мутанты, а мутанты — угроза,» — он повторял, и Роуз знал, что последует за этими словами, каждое следующее слово знал, каждое решение, что озвучивалось сегодня, ибо срыв такого мероприятия требовал большой осведомлённости, а где бы ей ещё сокрыться, если не в маленькой паутинке в уголке мира? Роуз нетерпеливо ожидал прихода своего напарника, а чтобы мысли про дорогого мёртвого человека не тяготили, он развлекал себя в это время уже более внимательным и осознанным поиском знакомого силуэта в толпе или хотя бы чёрных воронов на соседних крышах, означающих близость бледной убийцы; но никого не было, хоть Бог, просачиваясь сквозь лженебо, и стучал по черепу, заставляя наблюдать и дальше, искать её в надежде, что она так и не совершила то, что хотела: такое жалкое проявление слабости, омерзительная глупость — она ничего не понимала! И если бы девчонка вовремя задавала правильные вопросы, но она ведь помешанная, безумная в плохом смысле слова; Чарли злился на неё куда сильнее, чем сопереживал тому, что с ней произошло, хотя он, по правде говоря, и сам скорбел по дорогому Уильяму чуть больше, чем это было допустимо с его стороны. Шаги послышались под крышей и поднимались на неё. Чарли их узнал и показательно расслабился, делая ленивый и загадочный вид. Хромой человек встал куда-то за спину, день растянул его полупрозрачную тень по низкому бордюру крыши, сбитое дыхание донеслось до ушей. «Сегодняшний день — результат нашего общего труда,» — говорил вдали человек на сцене, и Чарли постучал по ограде слева от себя, приглашая вернувшегося напарника ближе. — Чем занят? — тот дружелюбно улыбнулся. — Можно сказать, птичек считаю, — Чарли опёрся подбородком о руки, скользя взглядом по людям. — А наши сдохли. Роуз едва не упал с крыши и обескуражено обернулся в сторону напарника: блеснув чем-то неопределённым и осознанным в грязном янтаре глаз, тот пожал плечами. «Когда мистер Аддерли только привёл первых людей в наш город и подписал контракт о сотрудничестве с лабораториями, никто из нас, по правде говоря, не ожидал такого исхода,» — продолжал человек на сцене. — Что, все? — Из тех, кто был с нами, — парень перекинулся через ограду, рассматривая толпу. — Мда уж. Их поймали солдаты. Может, они всё ещё живы? Что скажешь? Чарли задумался. Ситуация складывалась как нельзя лучше: даже лучше, чем предполагаемый им ход событий. — Слушай, уже… слишком поздно, — отрезал он. — Класс! А потом Картер открутит нам бошки, — несмотря на задорный тон, парень заметно переживал. — Ну, Роуз! Если мы даже не попытаемся, станет ещё хуже! Если они… Однако Роуз настойчиво отказался, чем вызвал у парня ещё больше переживаний, и, чтобы успокоить его, добавил: — Просто верь мне, Эрик. В ответ Эрик на мгновение замер, будто в сомнениях, будто нечеловеческая проницательность окутала его силуэт, наблюдающий за самими мыслями каждою частицей; он плотно сжал губы, а затем выдохнул, раскатисто смеясь, и фантомный взгляд спал с его силуэта. На лоб упали русые пряди, и Эрик развернулся слишком близко к Роузу, хитро ухмыляясь ему в лицо. — Каждый раз, когда ты это говоришь, кто-то умирает, — в глазах Эрика заиграли хитрые огоньки. — Мне это нравится. «…и потому, убийца получит по заслугам, ознаменовав своей смертью наше желанно безопасное будущее,» — человек на сцене восклицал. Роуз обернулся обратно к толпе, и Эрик вместе с ним продолжил наблюдать за людьми. Оба надеялись на малейшее изменение: протест или препирания, однако толпа смиренно наблюдала за тем, как в агонии бился акроидный, обвинённый в убийстве Уильяма Фишера — учёного, что более всего жаждал доказать миру опасность мутантов; дорогого убийцу, столько лет условно опекающего Чарли вместе с льющейся на руки кислотой. Роуз был готов выпрыгнуть из своего искалеченного тела каждый раз, когда вспоминал детство и юность, ибо шрамы начинали саднить и зудеть одновременно, а они, стоит сказать, почти заменяли собою кожу. Даже лицо: разорванные губа и правая скула, уходящий вниз по щеке и за ухо шрам, мочка уха рваная и разрезанная. Но последнее Чарли, конечно, сделал сам, пытаясь избавиться от метки Феникса после побега. Акроидный в петле перестал шевелиться. Он невиновен — это знали Роуз и множество людей в толпе; перед Судным днём правда, необыкновенно правдивая правда, вытекла из крохотной дыры в системе Тройки. Вытекла, но не закрыла собою иные бреши, и небольшая группировка, с которой Роуз спланировал маленькое зло, задалась вопросом об истине, но так и не нашла ответ. Они не те люди, что способны были найти его; Роуз боялся, он потерял единственного человека, кто прошёл бы саму Бездну вслед за истиной. Человек на сцене сделал новое объявление. Толпа по-разному отреагировала на него, пронзившее своими громкими словами воздух: одни облегчённо выдохнули, иные возмутились, хоть новость все знали ещё за несколько дней до сегодняшнего. Их призвали к тишине. После смерти дорогого Уильяма и переиначенных правд его долгие труды заимели результат: человек на сцене, что должен был быть убит головорезами Картера, рассказывал про условия и причины возникновения (наглая ЛОЖЬ) нового приказа об охоте на акроидных, так торжественно обещающего людям безопасность и покой, такими излишне спесивыми словами сформулированный: «Человеком не ставшие среди псин есть угроза, подлежащая изоляции или уничтожению. За безопасность и за будущее, и за то, что мы не сохранили в прошлом». Роуз, внимая лживым, в корне неверным словам, уж больно хотел напомнить им, кем были те самые псины, старавшиеся стереть в нём человека, дабы все их деяния выглядели не так уж и бесчеловечно; дабы оправдываться не только прогрессом, но и утверждением, что неразумное неподвержимо насилию, покуда оно не способно осознавать собственное положение. И это же мышление просочилось сквозь годы, от детства и до нынешнего времени: теперь наконец всех мутантов, включая в их состав и людей, и животных, остригли под одну гребёнку, предварительно обвинив их в большинстве убийств, — но Чарли ведь чувствовал себя человеком даже в большей мере, чем все вокруг; лишь бесчеловечность взрастила это желание быть лучше себя, так почему это не учитывалось, почему его точно так оклеймали опасным безумцем? Столько вспышек острого чувства несправедливости Чарли переживал, зная, что теперь не мог мирно ходить по улицам, теперь Полуночники охотились на него, а иногда и простые люди лезли, надеясь на вознаграждение за жизнь того, кто окончательно вычеркнут из человеческого рода. Не позволяло паниковать лишь приближающееся свершение долгозреющей идеи, что значительно расширит границы власти: это необходимый шаг для комфортной жизни в Городе, будучи самим собою; или чуть лучше себя, учитывая, кем он был рождён. — Мда. У меня очень плохое предчувствие, — подал голос Эрик, внимательно слушающий человека на сцене, и перевёл взгляд на помрачневшего Роуза. — Что-то такое уже было в истории, да? А всё, что было раньше, ни к чему хорошему не привело. Роуз обречённо выдохнул и ударил себя лбом о перила крыши так, что затрещал череп. Город отчаянно усложнял ему каждую поставленную задачу; вся жизнь ставила палки в колёса, и из них, совсем скоро, Роуз сможет построить надёжную стену или страшное оружие — он был в том уверен. Эрик забеспокоился, понимая, что они должны возвращаться; Роуз подметил это, и предстоящее деяние наконец сложилось в цельную картину, в единственный и точный план. — Слушай, останься здесь? Я пойду к Картеру, — попросил Роуз. — Мы не можем пойти вместе? — Просто верь мне, — он повторил. — Так будет лучше. Но Эрик прав: после этих слов, снова и снова, кто-то умирал. Город поглотил Чарли своим приторным туманом; город, пронизанный подавляемой жестокостью и вездесущим безумием. Всюду была смерть, стены пахли кровью и бензином, а убийцы радушно скинули свои грехи на ближнего, и ближнего казнили: лишь потому ли, что он был акроидным, отличным от них и непонятым ими? Роуз спешил к укрытию в восточном городе в полубреду, злясь на людей и мутантов в равной мере, злясь на всех, включая себя. Разум просил избавиться от мук сумасшествия дражайшим лекарством, но в здравом уме Роуз, право, не смог бы поступать так по-человечески бесчеловечно и делать это так хладнокровно; не смог бы убивать, осознавая свою жестокость так же, как её осознаёт больная собака, поедающая от голода своих щенят. Он нарочито шумно прошёл мимо одного из переулков, опрокинув пустые контейнеры у стены, и остановился, ожидая малейшего звука, помимо далёкого гула генераторов, треска старых стен, завываний ветра. В темноте, опасливо оглядываясь по сторонам, сверкнули светлые глаза. Чарли видел в них собственное отражение, и с трудом сдерживался от того, чтобы отвернуться: ему претило окутавшее его же силуэт безумие. Он, как ему казалось, сдержанно кивнул, на деле же делая это резким и нервным движением, будто в этот же момент его душили, а он боролся, отчаянно боролся за жизнь. Девушка с медовыми волосами, отражающими золотом и медью каждый тончайший лучик света, покинула своё укрытие, отряхиваясь от невидимой пыли и распрямляя плечи. С такого расстояния Роузу приходилось приподнимать голову, чтоб посмотреть ей в глаза, и он вновь чувствовал себя уязвлённым. — Как всё прошло? — девушка поинтересовалась, перебирая свои несколько ножей на поясе. — Остальных поймали, — коротко ответил Роуз. — Надеюсь, они живы? — Конечно, — он с опаской оглянулся. — Но, знаете ли, Картер будет считать иначе. Девушка хитро улыбнулась, кивнув, и Роуз порадовался, что она была достаточно сообразительна для того, чтобы ему не приходилось объяснять столь очевидные детали. Он легко коснулся своего кинжала, раздумывая, в последний момент, над выбором. — Засекайте время, мисс Авелин, — бросил он напоследок и поспешил вглубь по улице, махнув девушке рукой. Роуз оминул несколько крупных, развалившихся зданий, двигаясь всё восточнее. Дорога резко обрывалась: вместо плавного спуска на улицы, высотой ниже остального Города, зияли трещины в земле — ветви разломов шириной в пару метров, разрезавшие весь мир на кусочки. Чуть поодаль через обрыв перекинули толстую ржавую трубу, и Роуз ловко запрыгнул на неё. Он остановился посередине, испытав странное желание заглянуть на это тёмное, зудящее в собственных костях дно: как глубок разлом, обитает ли там жизнь, как в центральных рифтах далеко на западе? Нечто, определённо, роилось под слоем темени, излучая околобожественное сияние, но Чарли не посмел всматриваться туда, где концентрировалось всё самое ненавистное из него самого. Он подбежал к полуразрушенному низкому, но удивительно длинному складу, скрытому от глаз соседними более высокими зданиями, и, поправив волосы, тихо вошёл внутрь. Зал, освещённый лишь свечой у дальней стены, предстал пред ним со всем своим мраком в углах. Жёлтый свет отбрасывал тени в ту часть воспоминаний, где осознание своего места покорило воспалённый мозг: тогда Чарли понял больше вещей, чем он мог вынести. И снова сии понятия придавили его всем своим весом, снова он видел фантомные движения, снова отмахивался от них, как от надоедливых мух, и спешил к цели, сметая пыль с полок резкими, психопатическими движениями. Роуз спустился на нижний, подземный этаж, где пахло пылью, сыростью и плесенью. Пустой просторный коридор, спиралью заводящий в центральный зал, небольшие комнаты по бокам — трудно было представить, для чего этаж склада использовался в лучшее время. По грязной серой плитке вдали, за выкрашенной в белый, пошарпанной стеной, раздались приближающиеся шаги. Роуз двинулся им навстречу и врезался в Картера, тут же потащив его к выходу, к высоким ступенькам и к открытой металлической двери, пускающей на тёмный этаж свет той одинокой свечи. Картер вырвался и озадаченно посмотрел на подчинённого. Его движения оставляли тёмный шлейф так же, как и всё вокруг, безустанно содрогаясь вместе с каждым ударом больного сердца. — Это очень важно! — Роуз воскликнул драматично, надеясь, что он не перестарался. — Где все остальные, Картер?! Где они? Мужчине мгновенно передалось беспокойство Роуза и он нахмурился, самостоятельно поднявшись по ступенькам в склад и что-то бормоча. На стенах танцевали их тени, но Роуз заметил, кроме них, движение за щелями в стенах, откуда просачивался необыкновенно слабый вечерний свет: не только лженебо укрыло землю от солнца, но и белоснежные тучи, несущие вымученный холодом дождь. — Они не вернутся до утра, но… — начал Картер. — Что случилось с… Только не говори, что… — Они поймали ребят, Картер, — Роуз разочарованно покачал головой. — Я же говорил, что нельзя отправлять таких молодых и неопытных ребят против, знаешь, Полуночников! Что теперь делать? — Поймали… — мужчина отвернулся, задумываясь. — Ясно. Когда вернутся остальные, мы вызволим их. — Ты не понимаешь! Всё скатилось в Бездну, всё кончено, их убили! Мы с Эриком попытались помочь им, но…! Было поздно, — Роуз сделал жалобный вид, закрыв лицо рукой. — Мы не должны были слушаться тебя. И твой план… — А где Эрик? Картер сдерживал себя, но Чарли заметил, сколько разочарования отражалось в его тёмных глазах: он определённо шокирован известием о смерти своих подчинённых. Роуз дружественно похлопал его по плечу, не переставая драматично качать головой из стороны в сторону, а движение снаружи стало ещё ближе. Картер начал вслух размышлять о последующих действиях. Тёмный склад выдавливал из головы всё лишнее, и Чарли с трудом сдерживался, чтоб не осуществить свой план сейчас и самостоятельно, без вмешательства новых союзников. Так, тяжелел на бедре в ножнах кинжал, и Роуз почти явно ощущал гладкую рукоятку на пальцах, горячие брызги крови на коже, что так радостно, с таким желанием липли к телу, вырываясь из плена сосудов. Из частично заделанной шифером пробоины в стене выглянула Авелин, и Роуз, рьяно держащийся за здравомыслие, сделал ей незаметный жест рукой. Снаружи послышался шум и шаги, Картер напрягся, оборачиваясь и хватаясь за свой пистолет. Скрипнула дверь, впуская в склад ещё больше тихого, спокойного света. Объятые им, двое девушек и парень ворвались в здание, последний направил на мужчину винтовку, угрожающе приближаясь, а Авелин воскликнула, взняв руки: — Вот и всё, мистер Картер! Мужчина обескуражено осмотрел их и достал пистолет, но Роуз, чуть не залюбовавшись всеобщим перемешанным со страхом напряжённым возбуждением, обезоружил его и толкнул в сторону парня, который тут же повалил Картера на пол, тщась связать ему руки. На помощь пришла вторая девушка, и мужчина, бессвязно промычав, перестал противиться, изумлённо пялясь на Чарли. Тот старался не смотреть в его сторону и подошёл к Авелин, рассматривая её безучастно. За спиной содрогался целый мир, а с ледника, что растёкся по сосудам, стекали капельки, капельки… — Хорошая работа, — похвалила она. — Он должен умереть, — Роуз перебил. Авелин покосилась на него с сомнением, как и все остальные в здании. В непривычно тихом и пустом здании, будто мёртвом начиная от ножек полок, заканчивая устрашающе прямым углом меж стенами и потолком. По своему обыкновению здесь каждый день шумели люди Картера, которых он приютил взамен на всякого рода помощь, будь то пустяки или смертельные вылазки, идеи для которых брались со стороны — со стороны поселенного вместе с ними безумия, разумеется. Люди-то здесь слабые, неспособные прокормить себя самостоятельно, неспособные жить по собственным затеям, да и Картер, мало отличимый от них, нацелился на молодых и потерянных, планируя своё будущее. У Роуза же были более конкретные и значимые идеи, власть ему никогда не служила самоцелью, потому каждое своё действие он считал в высшей мере справедливым и оправданным; потому он жаждал избавиться от всего, что могло помешать ему, несмотря на условия их с Авелин договора. Бог не препятствовал, как Он делал то раньше во мгновения жестокости; Он молчал — всё было правильно, всё верно, всё шло своим ходом. — Никто не умрёт, — девушка напомнила. — Подумайте лучше, мисс Авелин, иногда у вас это получается, — Чарли прошёлся по складу и вальяжно приземлился на ближайший стул, распиливая взглядом Картера. — Некоторые люди будут, знаете, мешать нам обоим. — Это не повод убивать их, как Тройка, — Авелин фыркнула. — Но в чём-то они ведь правы. Жертв нельзя избежать, — Чарли склонил голову набок. — Правы? Роуз, когда я говорю, что мы боремся против Тройки, это означает именно то, что мы ПРОТИВ Тройки, — она продолжила протестовать. — Нельзя убивать всех неугодных! — Я и не предлагаю убивать всех. Как и Тройка. Девушка не ответила, а двое её товарищей подняли на ноги связанного Картера, тихо бранящего окружающих. Роуз подошёл к нему и вцепился мужчине в плечо, ощущая сквозь одежду тепло человеческой кожи и не спуская взгляда с Авелин. Однако, не успел Роуз продолжить разговор, как Картер толкнул его ногой в сторону, и он упал, больно ударившись локтем. Роуз не стал подниматься, лишь отполз чуть в сторону, предвкушая новую волну безумия, человеческого безумия, отличного от того, что ощущает он с каждым тиком заведённых шестерней в больном сознании. Мужчина, вынув из рукава заточенное лезвие, разрезал верёвку. Он развернулся, жажда жить яро сверкала в глазах, и, несмотря на направленную на него винтовку, вонзил лезвие аккурат в шею парня. Тот заорал, дрожащие пальцы зажали спусковой крючок, и пуля прошла сквозь живот Картера навылет. Кровь рекой хлынула на пол, испуганные Авелин и вторая девушка подбежали к упавшему на пол парню, пытаясь спасти его, а Картер пал на колени, придерживая рану и страшно крича. Роуз подождал, пока всё кончилось, и поднялся. Запах крови тёрпкий, просачивался сквозь череп и растекался оттуда по всему телу: после ещё долго, долго будет отовсюду пахнуть смертию. Пока девушки тщетно пытались остановить кровь своему товарищу, Роуз оценил ситуацию и поволок агонизирующего Картера чуть в сторону, склонился над его лицом. Истинный ужас отразился в нём: в вытаращенных глазах и приоткрытых губах, в испарине на лбу от страха, от близости смерти, почти дышащей на его кожу, если бы она могла дышать. И если Картер в этот момент видел Смерть в нём самом, в Чарли, то ему это лишь польстило бы. Больная душа восхищённо вибрировала от осознания своего всевластия, и Роуз не сдержался, прошептав: — Твои дурацкие собачки мертвы, Картер. Но я не собачка. Я — псина. Чарли милосердно сократил его страдания, вонзив ему кинжал в грудь, несмотря на то, что мужчине и без того оставалось лишь пару секунд. Кровь разлилась по полому пространству между плиток до самых стен, и такими отчётливыми контурами явились неназванные образы, что заболела голова. Роуз поволок тело Картера ещё глубже в склад, к дальней стене, оставляя кровавый след, а верёвка за поясом тяжелела, умоляла прямо сейчас схватиться за её плотное волосатое тельце и повесить, как знамение, труп, чтоб все видели, чтоб все знали, чей разум не знавал границ, а оттого и не боялся власти. Но окликнула Авелин. — Роуз! Помогите, — её силуэт подрагивал, пока на руках умирал товарищ. Роуз оставил труп и подошёл, скользя по крови, к ним. Сначала он удивился, что парень ещё жив, но вторая девушка, судя по умелым движениям, оказалась медиком. Роузу стало любопытно: не предугадывала ли Авелин подобный исход, раз взяла её с собою? Однако спрашивать он не стал, приземлившись на колени рядом с ней и с нескрываемой сумасшедшей вовлечённостью изучая погибающего парня, испуганно бегающего глазами по лицам. Когда он остановился на лице Роуза, уже не стал отворачиваться, глядя с такой мольбой, будто видел в нём спасение, но он знал: парень видел мерзость, а не спасение, громадную и склизкую мерзость, получеловеческое и полуновое, околобожественное и особое. Всё человеческое в парне и в каждом прочем видело образы, мутные картинки и кривые силуэты лишь в бреду и в полусмерти, но Чарли, как и прочие акроидные, на некоторую долю себя самого был рождён в вечном цикле агонии с самого начала. Он лицезрел Бездну постоянно, он сам отражал её и всё безумие запертого в ней Бога, и умирающий парень теперь тоже заметил особое и таинственно-омерзительное, а самое главное — ощутил, что Чарли, псих, всё знал. Авелин затрясла полумёртвого, пытаясь возвратить того в чувства. Парень так и глядел на Роуза, уже не моргая. — Он практически мёртв, — прокомментировал он. — Не делай блять умный вид, — прорычала вторая девушка. — Я могу зашить… — Артерию? Ты издеваешься? А кровь обратно зальёшь? — Роуз фыркнул и обратно встал, разрывая зрительный контакт с мертвецом. — У меня ничего нет. Честно нет. И без чьей бы то ни было помощи стало поздно: парень захрипел, кровь, хлещущая сквозь пальцы второй девушки, забулькала, и бедолага прекратил дышать. Обе девушки ещё с минуту трясли его, будто от этого был прок, а затем Авелин встала, не сдерживая слёз, яростно опрокинула ближайшую полку и схватилась за волосы, прерывисто дыша. Чарли чувствовал себя неловко, не зная, куда деться и что сказать, но Авелин опередила его. — Это всё. Всё, Роуз! На этом наше ебаное сотрудничество кончается, ты даже не попытался…! Ты бесчеловечное…! Ты…! — она обернулась, не находя подходящих ругательств и сверкая глазами то ли от слёз, то ли от гнева. — У нас был договор! Но перед тем, как Авелин успела сказать ещё что-то, её потянула в сторону вторая девушка, с трудом удерживая на руках труп товарища. Они ушли, оставив запах смерти и тяжёлый от непонятой душевной боли, скорбящий воздух. Чарли, задетый чужими словами, задумался и не смог перестать думать о том, как ему стоило поступить, чтобы не прослыть бесчеловечным: это ведь шло врозь с тем, кем он есть, никто ничего не понимал — какой же вздор! Убивай, как человек, — и ты бесчеловечен; не пролей и литра чужой крови — и ты мёртв, а мертвец ни при каких условиях не есть человек. Присуща ли тогда бесчеловечность, как зло, исключительно людям? По правильной ли дороге он шёл, если это так? Роуз терялся в понятиях. Он подошёл к трупу Картера, разглядывая его лицо, на котором навсегда застыл ужас. Недавняя идея показалась, действительно, слишком жестокой, слишком бесчеловечной, и Роуз, обыскав все поверхности, накрыл труп скатертью, а после вынес его подальше от склада, по холодным улицам. Он расположил труп у небольшого разлома, планируя сжечь, но начал капать мелкий дождь, точно напоминание от всевидящего Бога, что то плохая, нелепая идея. Роуз заглянул внутрь трещины. Оттуда отозвалось злое и собственное, от него поплыли контуры зданий, затрещала голова, переполненная вопросами. Чарли беззвучно спросил, не зная, у кого он спрашивает, не голодно ли нечто особое на дне, и сбросил тело вниз. Словно рассеялся шум, и разрушенный город побелел, его чёткие контуры и острые грани стали царапать сознание, мелкий дождь, нисходящий с белых, белых туч, перемешался с маленькими снежинками; эти безобразные кристаллики, покрытые каждый собственным набором тоненьких наростов и образований, отразили Чарли так глубоко в себе, что он, поймав снежинку на ладонь, заплакал. И дождь, и горячие слёзы, и недалёкое озеро за стенами, и журчащая южнее в трещинах вода — всё вдруг обратилось бездушно холодными глыбами льда, что покрывались наростами, точно ветвями и корнями, в стороны; и сколько бы вокруг ни было тёплых морей, но лёд морозил по коже сам себя, вновь и вновь замерзая до состояния молчаливого изваяния, до состояния больного, отчаянного психа. Никто не просил, никто этого не хотел, но антипод человеческому началу в нём, снова и снова, оставался слишком живым. Седая ночь заставляла бесцельно брести по улицам, замерзая в короткой куртке от ветра и усилившегося снега. Небо было укрыто тёмною дымкою и светлыми тучами, по сторонам вились снежинки и ползущие с севера клочья плотного тумана, со всех сторон давила темень — ничего не было видно, кроме некоторого расстояния вокруг себя, да и то сквозь мутную пелену. Навстречу шли редкие прохожие, и каждый раз Роуз вздрагивал, вспоминая об охоте на акроидных. Само название приказа претило до дрожи: охота — будто они животные. Однако люди то ли не замечали в нём акроидного, то ли были слишком заняты своими мыслями и делами, потому проходили мимо, как стелются тени по слишком тёмной земле. Чарли брёл долго, держась как можно дальше от центрального сквера, и ноги сами привели его в особенно густой туман, особенно тяжёлый воздух, особенно страшные воспоминания. Лаборатории глядели своими пустыми немногочисленными окнами, как глядит исполинский зверь за собственным отражением в разбитых на тысячи осколков зеркалах. Чарли с неуёмным трепетом в душе ступил ближе, и его охватила тоска, смутно напоминающая скорбь. Возвращалось вросшее в самую его суть желание подчиниться людям в халатах ради их же одобрения, ради минуты спокойствия, ради молчаливого согласия при просьбе остановиться, и Роуз стал упорно доказывать себе, что это вздор — прошлое мертво, а он был уже давно свободен, волен делать то, чего вожделело сердце. Но его заставил идти в сторону Бог, блеснув в проводах на земле, и Чарли послушно двинулся по чёрным резиновым нитям, как бездомный нищий в поисках малой толики тепла. Провода привели его к глубокой трещине на расстоянии нескольких зданий от лабораторий. Изнутри щупальцами или корнями выползали продолговатые акроидные наросты неотличимого в темноте цвета, но Чарли ощутил их бледно-фиолетовый, аметистовый, вересковый; ощутил их иное, особое существование, что отдавалось половиной его худшей половины: его малиновому было место меж алым, как кровь акроидных, и фиолетовым, как глаза Посредника. Последний излучал идентичное особому сияние, маня к своему величию акроидных и запирая их в Фениксе, как в нескончаемом цикле из поклонения и лжи, и поклонения лжи; Чарли никогда так и не сможет назвать его мотивацию, хоть уже некоторое время и был свободен от оков, сотканных из всемогущества Посредника над прочими акроидными. Это ныне было и неважно: философия Феникса отрекалась от человеческого, а Чарли отрёкся от особого — им, стало быть, совсем, совсем не по пути. Он ни о чем не жалел, хоть разорванная мочка уха, бывало, напоминала о себе, раздирая нервы когтями зверя. Роуз, не вникая в аметистовые картинки, отодвинулся от ямы так легко, будто он был здоров; так легко он осознал, сколько бедолаг не смогли, как он, отойти, провалившись вниз, к голодному, злому чуду, подзывающему акроидных из их же черепов. Он встал за невысокую ограду, обёрнутую на некотором расстоянии вокруг особого в яме, и опёрся на неё локтями, вслушиваясь в жестокий, холодный мир, бьющий его снегом по лицу. Ворон приземлился на ограду рядом. Птица промокла и отряхнулась от снежинок, тут же принявшись мыть клювом перья. До нелепого настоящий, осязаемый ворон: голодающий, как всё живое, а потому поедающий трупы; уставший, как все, а потому спящий в тёмные ненастные ночи. Это не фантомные чёрные птицы с крыш, знаменующие приближение смерти; это не знакомые вороны, сотканные из тёмной, манящей души бледной убийцы. Чарли мрачнел, не в силах подсчитать, сколько дней он не видел и не ощущал ни намёка на её присутствие вблизи; хватило ли ей собственных сил и его записки, чтобы продлить линию жизни на тонкой ладони? Ворон испуганно оглянулся и скрылся во мгле. Кто-то посторонний стал дышать в тумане, но Роуз, не чувствуя в эту ночь ничего, кроме желания позволить судьбе делать что ей угодно, даже не шелохнулся. Человек подошёл ближе и легко коснулся ограды, оглядываясь на особое в яме с излишним пониманием происходящего. — Не холодно? Чарли повернулся в его сторону, встретившись взглядом с бездушным дном каньона, засыпанным песком и с чёрной дырой в самом центре, в виде зрачка. На белом халате в руке блестели пятна крови, которые человек даже не скрывал. Чарли мог бы сорваться и сбежать или, напротив, напасть, но что-то неожиданно понимающее таилось в незнакомце, как пересохшая речка. Роуз склонил голову набок и безумно блеснул глазами, не тратя силы на попытки скрыть своё сумасшествие напускной расслабленностью: и пусть учёный видел, пусть лицезрел психа, которому ему подобные и сломали каждую кость поочерёдно, тыкая в лицо галочками, а в кожу — лезвиями, огнём и кислотой. — Тебе не страшно? — спросил учёный, не получив ответа на предыдущий вопрос. Чарли задрожал будто вовсе не от холода и снова ощутил горячие слёзы, обжигающие роговицу. — Мне всегда страшно, — он вытер лицо от снежинок. — Настолько всегда, что больше никогда… Я ничего не боюсь. И вас тоже не боюсь. — Я спрашивал про приказ, но ладно, — учёный расслабленно обернулся и протянул руку в сторону особого. — Эту штуку любят мутанты, как ты. — Я не вернусь в лаборатории, — отрезал Роуз, полностью проигнорировав все слова учёного. Тот с нескрываемым интересом рассмотрел Чарли, будто выискивая в нём, за что зацепиться. — Интересно. Я не помню тебя. В каком году тебя заперли? Он говорил так, как люди спрашивают про обыденные вещи. Чарли не спал по ночам, вспоминая ужасы, вспоминая крохотный ад, растянутый по большей части его жизни, а учёный просил вспомнить — зачем? Роуз не смог сделать ничего, кроме как ощутить покорность, привитую в нём к этим гадким белым халатам, как будто он собака, послушно и недвижимо сидящая у ноги, стоит лишь подать знак; как будто ошейник на шее сжимался руками не Бога, а прошлого. — Я не помню. Я даже своего возраста не знаю, — он опустил глаза, точно смотреть на учёного стало физически невозможно, и схватился за ошейник, как в поиске защиты. Как будто учёный излучал свет ярче божественного, слишком яркий для его слабых глаз, привыкших к темноте камеры; свет, отождествляемый с самим солнцем. Чарли хватался за ограду, отчаянно пытаясь ощутить реальность, а наползающие на сознание дни продолжали вдавливать в себя; он больше не жил в камерах, он не терпел эксперименты, он не был брошен ими всеми — нет, он был брошен уже давно, теперь был лишь он сам, был лишь Чарльз Роуз, лишь вечный псих, с этой нелепой идеей пародировать человека, обманывая себя, совсем как Посредник обманывал его обратной стороной медали. Как глупо, так глупо — Чарли со злостью приблизился к учёному, вжимая его своим телом в ограду. — Я человек. Учёный лишь на мгновение показался испуганным, а после вновь, как и прежде, расслабленно улыбнулся. — Какой у тебя был номер? — он спросил. — Я… — Чарли отпрянул, вновь опуская глаза и вспоминая, что его просили говорить, если он потеряется в бесконечных коридорах. — Семнадцатый. Восточное крыло… Собственность Уильяма Фише… Я…! Чарли яростно ударил себя по лбу, отгоняя тогдашнюю явь: белые коридоры, яркий свет, размеренные шаги, белые халаты, яркие глаза, размеренные сердцебиения. Непрекращающийся цикл, рвущий в клочья, как рвёт вечная агония или как рвёт агонию от мерзости бытия особого в человеческом. — Хватит путать меня! — взвыл он. — Я человек. Человек! — Семнадцатый? Это было ооочень давно. Тогда методы были другие. Теперь понятно. Учёный вновь указал на яму за оградой. — С приходом мистера Аддерли много чего поменялось. И много чего было… найдено. Прямо под носом! — он засмеялся. — Эта штука не зовёт тебя? — Она лжёт, — Чарли показательно отвернулся. Он чувствовал себя маленьким невыросшим мальчиком в таком явном присутствии прошлого. Вивьен всегда была права: от прошлого нельзя сбежать, покуда оно делает тебя тобой; точно так нельзя вырезать сердцевину дерева, не срубив его, нельзя вынуть из груди сердце, не лишив человека жизни. Чарли зажмурился, не желая вспоминать ни её, ни дни в Фениксе. — Я не стану тебя трогать. Пока что, — хмыкнул учёный. — Мне тоже не нравится нынешний ход дел, да и раньше… было не лучше. За тебя ручался мистер Фишер? — Вы знали его? — Чарли спросил почти с надеждой. Учёный пожал плечами. — Его сторонились. Мрачный тип. Но когда мне удалось перекинуться с ним парой слов, он оказался славным, добродушным человеком. Немного помешанный на своей идее, но славный. Земля ему пухом, как говорится. — Кто его убил? — Тебе ли не знать, парень? Ты ведь был там. Мистер Радклифф всё знает. Учёный посмотрел загадочно, хитрая, несколько злая улыбка заползла змеёй по его лицу. Чарли отшатнулся и попятился. Казалось, как из ниоткуда вышли Полуночники — на тот момент обыкновенные люди в таких же кровавых халатах, как и каждый прочий, — и вновь заперли его, вновь в те белые камеры, белые, белые, как снег, и стены, разукрашенные собственной кровью по просьбе Его, по просьбе Бога, чтоб Он пришёл, махнул рукою, сиюминутно избавляя от одиночества и отчаяния, но отчаяние пустило корень — вечное, вечное отчаяние, навеки с ним, навеки рядом, как верный пёс, как вонзённый в череп осколок фарфора от разбитой чаши, откуда отпивало испокон веков человеческое начало, забитое до полусмерти. Чарли не мог стоять на месте, глядя, как менялся мир: вечности Древо упокоилось на дне ямы — вот, чем оно было такое; зло встало над ним, сверкая каньонами в очах и разводя руки в стороны, как готовый к объятиям отец, как Уильям, когда совсем уж много крови впитывалось в плитку, и больше невозможно было терпеть, больше нельзя было глядеть на утекающую жизнь, на замыкающийся круг боли, из которого не было выхода иного, кроме логичного и долгожданного конца — смерти. Смерть синонимична вечности, но с нею они не пересекались никогда, потому существовали параллельно, как два начала всего человеческого, всего и особого, всего святого и грязного, божественного и простого до дрожи в уголках губ. Чарли побежал прочь, прочь от прошлого. За ним не гнался учёный, знающий всё, никто не гнался — даже прошлое осталось там, вдали. Зная про приход в лаборатории, знали ли учёный и мистер Радклифф про бледную убийцу, знали ли, кто она на самом деле? Она-то и сама не знала, ничего не знала, и Чарли, отчаянный и отчаявшийся, не знал; а они знали до безумия много. Искали ли они особенную, бледную убийцу так же, как её искал Роуз? Он резко остановился и обернулся, будто собираясь вернуться и спросить, но он не посмел, не смог, придавленный бурей чувств. И помолился за Карен, как за себя.***
Вернулись в склад люди Картера, слишком молодые или слишком неопытные, или и молодые, и неопытные. Они совсем потерялись, оглядывались, осматривались в поисках лидера, опасливо переговариваясь, как скулят крохотные щенки, брошенные своей матерью, забитой до смерти существом отличным от них. Это ничего: существо возвращалось за щенками. Роуз провёл ладонью по двери, раздумывая над своими следующими словами, и люди снаружи посмотрели на него вопросительно и с просьбою. Он пригласил их жестом внутрь, к остальным. Утренний свет затёк в склад, как растекалась по плитке кровь, ныне засохшая, размазанная, со следами обуви на ней. Люди ничего не спрашивали, ожидая, пока Роуз сам заговорит; на его куртке были отпечатаны новые пятна крови, совсем недавние. Он прошёлся, поглощая их внимание без остатка, и, схватившись за стул, приволок его к самой высокой стене. Роуз молчал, рассматривая настороженных людей и испытывая их терпение. Жалкий деревянный стул, непрочный и шаткий, побитый временем и концом света — Роуз развалился на нём величаво, как на троне, и постукивал по колену, отбивая лишь ему известный ритм. В культе он точно так сидел, с теми золотыми ниточками на запястьях — Боже, какая честь! Тогда безумцы глядели со страхом и восхищением, в культе безумцы глядели сквозь ложь Посредника, ибо он промолвил чужими устами: узрите же вам подобного с малиновою кровью — он есть ваш царь, есть Мои руки и глаза, так покоряйтесь же ему так же, как покоряетесь Мне. И безумцы покорялись, —честь, какая честь!— и Роуз так вошёл во вкус, что не заметил ни ЛЖИ, ни давления, ни манипуляций. Они свалились на него одновременно, со всем своим весом и вместе с тяжестью осознания. Он перебирал эти воспоминания бережно, раз за разом, отчаянно искал взаимосвязи между молчанием истинного Бога, ложью Посредника и возвращением белой девчонки, укравшей его образы, — но громкой становилась тишина, тщетными попытки. Немногочисленные идеи смахивали на бред сумасшедшего — ирония, восхитительная ирония. Чарли подавил истеричный смешок и размял плечи, пробегаясь взглядом по десятку лиц. — Картер убил остальных, — коротко бросил он. Люди ответили протестующе, но робкий испуг проскользнул меж их человеческих тел. — Косвенно, — уточнил Роуз. — Его план снова кончился для ребят, знаете, смертью. В который уже раз? — Где Картер? — он слышал в их словах разочарование. — Тройка решили, что могут судить нас. Они не учли, что мы и сами себя судим. И друг друга. Видимо, проскользнуло нечто загадочно-угрожающее в глазах и по контурам тела, и пятна крови на полу отозвались эхом, впечатанным в кровь на куртке. Один из людей, насупившись, осторожно спросил: — Ты его… убил? Роуз не считал, в который раз слышал этот вопрос. Он задумчиво хмыкнул и ответил: — Сколько человек должны были умереть из-за его неумелости и глупости? Мы должны были спастись раньше. — Мы? — кто-то всё ещё протестовал. — Его убил ты! — Теперь я — это мы, — улыбнулся Чарли. До того, как кто-либо успел возразить, он достал из сумки полную пластмассовую баночку с пустой белой этикеткой на ней. По привычке стоящие вблизи отпрянули, стоило лишь полезть за пояс, но, заприметив сокровенное, перемешанное в руках Роуза с безумием, они вновь приблизились, глядя с безудержным восторгом и зарождающимся уважением. Одна девушка хмурилась, застывшая в неверии, и Роуз доверительно протянул баночку ей в ладонь. Она с трепетом приняла её, рассматривая так, как будто в ней заключено слишком много смыслов. — Зачем умолять Тройку о лечении, когда его можно попросить у нас? — Роуз улыбнулся ещё шире, стараясь не сверкать сквозь зубы сумасшествием. — И сколько…? — Много! — он перебил. — Достаточно для того, чтобы стать кем-то. Я сделаю нас кем-то, если позволите. Воодушевление, надежда — совсем слабые, они загорелись в людях, до этого дня выполняющих поручения Картера ради защиты и питания. Тройка отказались от них, они — воры и убийцы, но, бросив их, оставив их ни с чем, лидеры сделали лишь хуже, хуже, хуже… Теперь они навсегда остались ворами, ибо иные пути им отрезали без возможности раскаяния и возвращения. Чарли ожидал следующих вопросов, любуясь робкой верой и удивлением, что именно он смог раздобыть то, на чём держался человек в новом мире; им было лучше не знать подробностей, но Роуз ответил бы, на всё ответил бы. Ответил бы, но дверь распахнулась с такой силой, что осыпалось покрытие со стен. Люди обернулись, отвлечённые. Эрик, запыхавшийся, прихромал ближе, но, заметив собравшихся вокруг Роуза людей и таблетки в руках девушки, замер. Роуз не спускал с него глаз и, обращаясь ко всем, пообещал: — Дайте мне шанс и никто больше не умрёт. С особенной интонацией, не прерывая зрительный контакт с вошедшим приятелем, он добавил: — Верьте мне. Эрик покачал головой, будто стал выискивать ответ в лицах, но люди глядели так восхищённо, с такой надеждою, совсем позабыв про Картера и осторожность. Их будущее было здесь, в руках психа, в этих таблетках, таких желаемых теми, в ком особое кричит излишне громко, поражая нутро, медленно убивая; в отличие от акроидных, их организм не принимал особое, и последнее убивало, убивало, перехватывало власть над телом себе, но не было в силах контролировать его, потому жгло и поглощало. Девушка сжала баночку в ладони с нежностью, Чарли многозначительно улыбнулся Эрику, а тот спросил: — Что происходит? Один из недавно протестующих облегчённо выдохнул, будто с его плеч свалился груз, и пробормотал: — Если всё получится… — А всё получится, — девушка с баночкой улыбнулась. Их воодушевление лилось на душу, как сладкий мёд, скрывая пятна крови; Роуз загордился собою, хоть удачное убеждение молодых ребят, всего-то жаждущих держаться на плаву, и не считалось великим достижением. Они и за кусок хлеба предали бы Картера. Эрик подошёл ещё ближе, почти вплотную, и Роуз поднялся со стула перед ним, пытаясь понять, что не так; снова приходилось самую малость поднимать голову, чтоб заглянуть в глаза. — Я тебя искал. Нам надо поговорить, — попросил Эрик. — Конечно, — Роуз обернулся на свой десяток-другой человек, стараясь выглядеть добродушно. — Уберите кровь, пожалуйста. И не беспокойте нас пока что. Девушка бросила взгляд на баночку в руках и уверенно кивнула. Остальные последовали её примеру, согласившись со словами Роуза, хоть он и видел в глазах некоторых из них сомнения. Это неважно: совсем скоро они убедятся, что не найдут лучшего лидера, и их страх всецело подчинится его безумию точно так, как ему подчинялись умирающе слабые безумцы в культе. На нижнем этаже душил неизменно затхлый воздух. Эрик, чтобы убедиться в том, что их не станут подслушивать, отвёл в самую дальнюю комнату, почти в конец спирального коридора. В углу матрасы, у одной из стен шаткий стол, бесполезные дощечки, как сломанная мебель, раскиданы по комнате. До прибытия Картера в этом здании, должно быть, кто-то жил, потому комнаты снизу обустроены под относительно безопасные спальни, защищая, в первую очередь, от зверей. Эрик подошёл к столу и сел на него, всматриваясь в Чарли с открытым неодобрением. В темноте его грязный янтарь совсем потух, покрылся пылью и паутиной, лишь блики света с лампы в коридоре отражались каждою своею частицей, но и того не стало, когда Роуз закрыл дверь. Почти ничего не видно, но Эрик включил фонарик из кармана, поставив его на стол. Луч света ударился в потолок, слабо освещая их лица и контуры тел. Эрик приманил рукой, и Роуз опёрся на стол слева от него, ожидая разговора. Парень, судя по мрачно насупившимся бровям, настроен серьёзно, но нечто иное, несколько легкомысленное оставалось в нём, как и всегда. — Объясни мне, что произошло, — потребовал он. — Не могу. Ты остался на крыше, когда я тебя попросил? — Роуз склонил голову. — Я вернулся, когда кровь была ещё свежей. И я знал, что ты собираешься сделать это. У тебя нездоровый блеск в глазах перед… — Эрик приблизился почти вплотную, обжигая кожу дыханием. — Перед убийством. Это неправильно, Роуз. Тот улыбнулся. Конечно, тогда, на крыше, как и днями ранее, именно это и казалось подозрительным: Эрик всё понимал, прочитывая ответ по глазам, как то делают психи и особенно элегантно-проницательные души. — Неправильно? Ты говорил, тебе нравится. — Мне нравится, — Эрик снизил голос до шёпота, не отодвигаясь. — Но я не хочу, чтобы ты думал, что можешь делать всё, что тебе взбредёт в голову. Не хочу жертвовать… ребятами. И не хочу слышать, как ты врёшь им. Роуз скривился, отошёл от стола и принялся медленно расхаживать по комнате туда-обратно. — Слушай, я никогда не лгу, — отрезал он. — Может, не договариваю, но это не ложь. Мне приходится… Иногда… Эрик громко фыркнул, скользя по нему несколько затуманенным взглядом и держась за край своего пальто. Роуз остановился, осознав, что им ненавязчиво пытались манипулировать. Он стал пялиться на приятеля, выискивая в нём неискренность, но выражение лица оставалось нечитаемым, особенно сейчас, когда оно украшено тенями и бледным, эпизодично мерцающим светом. — Чёрт с ложью. Все врут. Подумай лучше о жертвах, — Эрик опустил плечи, и тень на стене дрогнула. — Посмотри, как мало ребят осталось. Не жалко их? — Придут и другие, — Роуз прекратил слишком вникать в его слова. — Чтобы умереть? — Ты не входишь в их число, какая разница? — Куда я тогда вхожу? Эрик нервно облизал приоткрытые губы, поглаживая себя по ноге. Он снова поднял взгляд на Роуза, и тот, разглядывая отражённый в янтаре свет фонарика и расширившиеся зрачки, ощутил второй, спланированный приятелем смысл их пребывания в самой дальней комнате. — Ты не веришь мне, — выдохнул Роуз. — Хотя я прошу. — Не верю. Ты как-то сказал, что идёшь прогуляться… и где оказался? Ограбил лаборатории? Как это вообще… — Я прогулялся. — Никто не может туда попасть. И никто не выбирается живым, — Эрик с явным подозрением сузил глаза. Теперь всё становилось ещё яснее, всё складывалось, как пазл: он подозревал, и потому следил за Чарли, пытаясь добраться до истины, потому и знал, по его словам, про убийство Картера и знал, что он собирался делать теперь. Но парень не помешал, ничему не помешал — вот где таился следующий слой настолько густых теней, как притаившаяся во взгляде и движениях Эрика сладость, к которой он медленно их подводил. — Как тебе удалось, Роуз? — У меня был особый проводник, — он в привычной своей манере склонил голову набок. — Кто? — Это допрос? — Если потребуется, — Эрик давил. — Не подумай ничего. Мне бы хотелось знать, могу ли я доверять тебе. — Не можешь, но тебе придётся, — Чарли подошёл к нему, поставив руки по обе стороны на стол. — Я теперь твой лидер. Эрик заёрзал, но мгновением позже расслабился, рассматривая Роуза с примесью из сомнения и ненавязчивой похоти. Последний наклонился над ним, пытаясь выглядеть устрашающе: в слабом освещении фонарика это почти удалось. — Кто проводил вас в лаборатории, мистер лидер-Роуз? По манере Чарли мог бы подумать, что Эрик не более, чем флиртовал, но твёрдость в прищуренном взгляде говорила об ином: он копал в сторону правды, имея мотивацию глубже, чем, как парень утверждал, вопрос о доверии. Люди, как он, слишком многое о себе умалчивают и слишком много спрашивают; людей, как он, надо заставлять молчать как можно дольше. — Тебе лучше не мешать мне. Эрик, — тот едва заметно вздрогнул от своего имени. — Мне не придётся. Ты сам себе помешаешь, если продолжишь верить, что можно и дальше проворачивать такие… безумства, как твоя, прости меня, прогулка. Нельзя получить всё в этом мире, — голос Эрика оставался шёпотом на высоких тонах, и почти с мольбою он добавил: — Роуз. Чарли не стал вдумываться в его слова, уже имея ответ. Он чувствовал на себе, как и раньше, янтарный сладострастный взгляд и сильнее прижал Эрика ко столу, отчего тот схватился за его воротник. — Вам всем так нравятся крайности, но ты прав: нельзя получить всё. Только то, что мне необходимо, и то, что мне дают, — Чарли задумался, вспоминая чьи-то слова. — Как говорится? Дают — бери. — В обратном порядке, в твоём случае. Роуз поставил руки ему на бёдра, полубезумные искры скользили по чёрной, чёрной радужке. Он услышал, как быстро билось сердце Эрика: живое, липкое сердце, дрожащее в плену хрупких рёбер; живая и тёплая кровь текла по жилам, как река, в чьём течении вместе с ходом часов прекращается и жизнь. И гладкая артерия на шее пульсировала, как пульсирует особое, пожирая самое себя в попытке стать материальной ложью, как то, что было заперто в яме. Чарли приложил пальцы к чужой глотке, внемля биению сквозь тонкую человеческую кожу. Слабое и живое, слишком человеческое — такое хрупкое, как умирающе тончайший хрусталь, по которому стекает капля правильной багровой крови, оставляя за собою след и тонкую трещину; хрупкое, как тёплые капли моря, замерзающие на глыбе льда. Не более, чем человеческое; всего лишь до интереса слабое и мягкое, не изувеченное проклятьем и твёрдостью акроидов. Эрик попытался коснуться больного и болящего тела, но Чарли прервал его движение. — Только не трогай меня, — предупреждающе прошептал он. — И пообещай, что не станешь вмешиваться в мои планы. Даже если придётся убивать или лгать, даже если ты будешь всё знать. Даже если все умрут ради дела. Однако Эрик ничего не пообещал, лишь согласно покачал головой, не в силах отвечать иначе. От сердцебиения вздрагивали его русые пряди на лбу. Роуз тяжело выдохнул, прогоняя прочь темноту в голове, и склонился ещё ближе над любопытной гладкой человеческой кожей, которой у него никогда не станет.***
В густой черноте сложно дышать: разреженный воздух ласкает глотку, ласкает и стенки лёгких, не питая их кислородом в достаточной мере. Богопленящая Бездна давит отовсюду, как давит отчаяние в самый последний не свершившийся момент; давит и протягивается на вечность вперёд, на вечность, по которой смиренно бредёт Бог в поисках своего хвоста. Единственный источник света — собственная тень; в контрасте с отсутствием материи она светится, ибо существует, отражая, словно самостоятельное тело, крохотные вспышки, бегущие по телу с определённой периодичностью. На запястья давят цепи, они же вдавливаются своим священным серебром в рёбра, точно пытаясь проломить их и сжаться змеёй вокруг слабого, слишком медленного для человека сердца. Цепи тянутся наверх, далеко за черноту потолка, и покоится под черепом знание, что они привязаны к пальцам Бога — или к пальцам одного из Его эфемерных явлений. Если Он возжелает, то дрогнут божественно-светозарные ресницы, и пропадут цепи, и заискрятся на потолке звёзды, зажжённые нечеловеческой болью в человеческом теле, и тогда Он, как когда-то, достанет колоду карт с дивными зверями: и с каждым годом Чарли может назвать всё больше душ, чьи осколки привязаны к карте или всего лишь к ниточкам, что тянутся от карт. Но Бог молчит, мирно дремлет, и Чарли едва касается ногами нематериального пола, подвешенный и так давно распятый, что сквозные раны оставили за собою лишь искрящиеся шрамы. Он чувствует дном Бездны, словно сам является ею, как змеёй ползёт корень особого: извивается своим сотканным из акроидов — слёз Бога — телом, стучит рёбрами, высовывает всплесками омерзительно-особого язык. Корень подбирается ближе и в одно мгновение разделяется на десятки, стоит лишь моргнуть. Они брызжут застывающей жидкостью из самих себя, удлиняясь, а начинаются за пределами Бездны — под полом и ниже, затем ещё ниже, и ещё ниже, на самом дне, в тени Пиков, где раскидистое Древо содрогается от осознания всего сущего и выдуманного. Чарли длительное время не подпускал настигнувшую мысль, и сейчас гонит её подальше, ибо знания этого рода тянут за собою ответственность слишком тяжёлую для того, в ком плещется жажда человеческого. Он трясёт головою неистово, и вместе с кудрявыми волосами, в бессветии и всесветии Бездны окрашенными в ярко-малиновый, трясутся и цепи, издавая звон, как колокольчики. Будто в ответ, на горизонте роятся вороны, и Чарли с трепетом рассматривает лишь намёк на их движение там, вдали. Он видит контуры её черных крыльев, будто она рядом, и млеет; он зовёт её по имени, но Бог, Агония, заставляет замолчать, и корень вверх по ногам оплетает тело. Чарли радостно внимает далёким частицам её души, ибо понимает, понимает всё: она жива, ей хватило сил, хватило мужества; её нигде нет — она слишком, слишком далеко. Корень туго жмёт, отдавливая своею мертвенной хваткой ноги, затем и бёдра, затем твёрдый нечеловеческий живот, изнутри покрытый болезнью. Чарли выдыхает с непосильным чувством боли, с осознанием скорого прихода следующего начала цикла агонии; он пробирается будто не своим желанием отыскать её бледную душонку и умирает снова, снова, вновь — как и тысячи раз прежде, от казней немилосердного во снах Бога. Боль делает его человеком — Чарли терпит.***
Громогласно выли звери, погибая от голода и боли и замерзая в зимнем морозе. Они проникли в Город, они всюду: их очи сверкали в белёсом тумане, шлейф их движений тоненькими паутинками таял в воздухе. Пару дней назад возмущённые люди сломились под силою страха — так Роуз и думал. Они боялись смерти, они страшились ужасов во снах и в громадных агонизирующих телах, они потянулись к загадочному спокойствию, как мотыльки тянутся ко свету, сгорая при его достижении. Роуз завлёк их в своё безумие и по-братски потрепал по волосам, уже зная, кто из них умрёт; уже зная, кто станет верною собакою и кто заставит новеньких бояться его. Первая потенциальная жертва уже случайно забрела к ним, скрываясь от зверей и преследующих их Полуночников. Чёрноволосый парень, настороженно хватаясь то за край пальто, то за кулон на запястье, вошёл внутрь, и свет снаружи заполз за ним, заполз и страх, перемешанный с жаждою остаться в живых. Полки, перенесённые ближе к дверям, заставили его думать, что никого в здании не было, но, услышав шаги, люди спрятались в тенях, а в скрытый за шторой вход на нижний этаж незаметно вбежала девушка за решением лидера. Она постучала в самую дальнюю дверь, на поверхности которой красовалось пару царапин от ножа, и, не дожидаясь ответа, ворвалась: Роуз, испугавшись, резко толкнул от себя Эрика; тот упал, по-девичьи взвизгнув от неожиданности, и тут же смущённо поднялся. Девушка вскинула брови, но не стала это комментировать. — Роуз, там… какой-то парень пришёл… выглядит молодо, — объяснила она и стала ожидать приказа. Роуз, обычно соображающий быстро, помедлил, отчаянно хватаясь за здравые мысли. Даже на лице отразилась отвлечённость от реальности: затуманенный взгляд и приоткрытые губы. Он покачал головой, словно прогоняя лёгкий туман, но вместо него на череп стала давить осознанность, потяжелевшая за последний месяц без принятия лекарства. — Да… Схватите его, — пробормотал он, махнув рукою. — И свяжите. Мари, Эрик, организуйте остальных. — А ты? — А у меня есть кое-что, — Роуз прокашлялся, приходя в себе, и загадочно хмыкнул. Мари быстро кивнула и выбежала обратно так тихо, будто не касаясь пола. Эрик снисходительно опустил взгляд. — Ремень застегните, мистер Роуз, — он кокетливо улыбнулся. Роуз дал ему подзатыльник и выпроводил из своей комнаты. Оставшись в одиночестве, он в размышлениях прошёлся туда-обратно, но с потолка капало, будто осколочное сумасшествие, особое. Роуз боялся поднимать голову, зная, что на него глядит оттуда; зная, что он потеряет человеческое, встретившись взглядом с Ним. Он оглушительно тихо гудел, и по краям зрения расползались корни, подобно тем, что тянулись из ямы перед лабораториями. Чарли громко выдохнул, всё не желая признавать этого: слишком, слишком тяжёлое, трудное знание, слишком многое придётся делать, слишком многое предотвращать, слишком многое терять ради несуразицы. Корни в кошмарах продолжали терзать его, потому Роуз уже совсем не спал. С каждым разом становилось всё больнее, Бог заставлял всеми силами признать это, но Чарли не смел, хватаясь за другую сторону сна — за бледную убийцу. Он столько выпытывал про неё у окружающих людей с момента, как убил Картера (последние пару недель), но никто, никто ничего не знал, будто вся её тонкая белая кожа — призрачная материя, лоскут нежного тумана, никем и никогда не ощутимый и не замеченный. Роуз размышлял наедине с Богом и не вставал со стула в комнате, обустроенной под себя: никакой более грязи на полу не было, стол с отремонтированной ножкой, матрасы теперь чистые, хоть спать на них, когда это было возможно, и приходилось сидя — по привычке, для безопасности; лампа, ручки, листы, пару запасных лезвий, слишком привлекательные безделушки — есть всё необходимое, хотя Эрик называл как минимум половину вещей бесполезным мусором. Роуз схватил одно из лезвий и прошёлся им по пальцам: тёмно-малиновые капли, как маленькие круглые бусины, выступили из раны, как из-за алых штор. Они стекли на стол тонкими речками, будто повторяя узор сосудов, и засаднили запястья в постоянном напоминании о днях в Фениксе. Чарли чувствовал, как и тогда, необходимость в ритуалах, вошедших в привычку, хоть они и были ложью до самых косточек: Бог не просил крови, Бог не заставлял рисовать узоры, но он всё равно размазал пальцами по столу лишь половину символа. И остановился, услышав снаружи напуганный крик. Роуз молнией, вспышкой света прошёлся по коридору и встал в кромешной темноте за шторами. Алая их ткань напоминала те дни, как и всё прочее; алая ткань, как его тогдашняя длинная накидка, алая ткань, как подвешенные всюду, точно лес, шторы в той подземной церкви. Роуз выждал пару минут и вышел в такую же темень, разрезанную лишь тонкими линиями света из крохотных дыр в стенах. Трое его человек тут же отпрянули от парня, лишь Эрик на мгновение задержался, что-то договаривая ему; чувствовалось, как неопознанные слова впивались змеиным ядом в душу паренька. Чарли приосанился, поглощая весь свет, и лишь чёрные глаза отбрасывали густые тени на присутствующих. По контурам тела скользило особое, а вместе с ним и человеческое лёгкое сумасшествие, от которого слегка дрожали стены, а с потолка всё агрессивнее капали аметисты. Роуз, чтоб сравнять их рост, приземлился перед парнем, привязанным к стулу. Тот в ужасе рассматривал лицо психа, даже с некоторым неверием, что он реальный, настоящий. Вдали зарычали звери, точно по-кошмарному содрогая землю, и парень зажмурился, как будто готовый умереть. Чарли чувствовал от него явное человеческое: такое яркое, такое сладкое, что он был готов потушить это пламя ударом лезвий. Страх пронизал каждый нерв парнишки, и Роуз наклонился над ним, довольствуясь вспышками дикой паники. Он достал из чёрных повязок на предплечьях одно из своих лезвий и перерезал верёвку. Парень среагировал мгновенно: толкнул от себя психа и, опрокинув стул, попытался отползти, но его прибил к полу подчинённый в маске на лице, наступив на спину. Роуз цокнул языком и приблизился, поднял на ноги парня, улыбаясь неубедительно. Тот видел в широко открытых глазах безумие и страшился его, но Роуз похлопал его по плечу, будто успокаивая, и шёпотом пригласил поговорить. Парень растерялся, потому послушно пошёл туда, куда его завёл Роуз: в угол склада, где расположились импровизированные мягкие сиденья. Жестом Роуз приказал подчинённым оставаться на месте, а сам посадил парня и сел напротив, не спуская с него глаз. Пойманный почти не дышал, словно парализованный от страха — давно, давно Чарли не ощущал столько восхитительно человеческого осознания опасности. Животные, умирая, ощущаются совсем иначе. — Как тебя зовут? — Роуз склонил голову, улыбка дрожала. Парень испуганно промолчал, вцепившись в кулон на запястье так рьяно, с такой жаждой спасения от медной безделушки. — Я хочу кое-что у тебя спросить. Роуз покосился на подчинённых, надеясь, что они —особенно Эрик— не подслушивали его. Уж больно пристальные были их взгляды — Роуз жестом попросил их развернуться, и, нехотя вздохнув, Мари провела всех подальше от угла склада. Эрик с подозрением вскинул брови, и даже на некотором расстоянии Роуз это ощущал. — Как тебя зовут? — попробовал снова он. — Знаешь, никто тебя не станет… убивать. Не заметив реакции, он добавил: — Я Роуз. Акроидный. Парень тут же вскинул голову, в узких карих глазах отразилось любопытство и почти сочувствие, но он будто одёрнул себя, обратно понурив голову. Парень крепко сжал зубы, точно борясь с собою, и всё же ответил: — Роман. Я Роман. Роуз дружелюбно кивнул. — Слушай, Роман, я хочу кое-что спросить у тебя… — Потом меня отпустят? — с надеждой спросил он. — Сначала ответь, — Роуз неопределённо махнул рукой. Он вновь оглянулся на подчинённых с недоверием, прикидывая, как тихо надо говорить, чтоб они ни слова не расслышали. — Ты много людей видел, Роман? — подвёл Роуз. Парень вопросительно поднял голову. — И, послушай, среди них… ты никогда не видел… особенно в последние пару недель… — Роуз остановился, формулируя мысль получше. — Я ищу одну девушку. Бледная такая, низкая, с выражением лица, будто собирается уничтожить тебя… волосы белые. Роман чуть оживился, но не ответил, а задумался на долгую минуту. Роуз стал нетерпеливо стучать ногой по полу, внимательно изучая каждое сокращение мышц на лице парня и внимая каждому выдоху. — И что мне будет, если я скажу, что видел? — пробормотал парень. Роуз вскочил со стула, не сдержав радости, и тут же сел обратно, не выдержав и испепеляющего взгляда Эрика. Роман уже не боялся, но всё ещё держался за кулон. — Где ты её видел? И когда? — Роуз прокашлялся, когда ему показалось, что слова вышли слишком громкими. — Что мне будет? — повторил парень. Роуз снисходительно фыркнул, несколько поражаясь тому, что он смел просить что-то взамен, когда минутой ранее дрожал, как осиновый лист, от чистейшего ужаса. Он резко переменился в настроении, угрожающе приблизившись, и схватился за запястье Романа, чем вызвал в нём прежний страх и почти что отчаяние. Чарли нажал пальцем на кулон, потирая его и довольствуясь тем, как поменялось лицо парня. — Очень важная для тебя вещица, да? Роуз почти сорвал кулон с запястья, но он оказался привязан удивительно крепко. Тогда он под поражённый взгляд Романа попытался перерезать цепочку, но парень, неожиданно, дал отпор, толкнув Роуза ногой. Последний оказался прижат к полу, и Роман замахнулся, несколько раз в целях самозащиты ударил по рёбрам. Роуз прорычал пару культурных ругательств и попытался скинуть его с себя, но парень потянул за волосы и врезал кулоном по лицу; с рассечённой скулы пошла ярко-малиновая кровь, и Роман на мгновение замер, будто забыв, что под ним акроидный. Этого колебания хватило, чтобы подбежали остальные: парень в маске скинул Романа, а Эрик вжал его ногой в стул. Он знал, он знал — знал ли он так же, как знали учёный перед лабораториями и мистер Радклифф? Смазанные тогдашними тьмой и туманом черты лица учёного предстали перед глазами, его улыбка, пропитанная ядом, заискрилась. Роуз мгновенно поднялся и разъярённо вцепился в шею паренька, потеряв себя. Оглушительно громкая пульсация, не сдерживаемая лекарством, заиграла на задворках сознания, вытеснила всё, что Чарли так долго выстраивал в себе, и он по-звериному зарычал, пыхтя и метаясь нечеловечески узким, тонким чёрным зрачком по сторонам, по чертам лица Романа, осознавая их по отдельности и как припрятанный ответ. Роуз толкнул Эрика в сторону и прижал парня к полу, дрожа от безумия; улыбка то натягивалась до ушей, то сползала, и в убивающих пальцах заиграло особое, и кровь вдруг стала казаться слишком, слишком яркой. Смерть дорогого Уильяма, беспокойства по поводу бледной убийцы, охота, Судный день, убийства, учёный и прошлое — всё впечатывалось в душу, вытесняя из неё самое главное и выбрасывая прочь сознание. Роман защитился от нескольких разъярённых ударов, и Чарли, остановившись, крикнул: — Где ты её видел?! Где она?! Где она?! Роман попытался вытереть слёзы с лица, но его руки оказались прижаты к полу. Роуз впился в кожу, нарочно раздирая её. Мягкая плоть запястий податливо расходилась под ногтями, в пальцы впивались пульсации тонких сосудов. Первой среагировала Мари, попытавшись оттянуть психа от Романа, но тот даже не шелохнулся, изгибая спину, как собака, и сверкая чёрными, чёрными, как сочащаяся из груди тьма, глазами. Аметисты всё сыпались на него с потолка, и ноги стоящих рядом троих подчинённых казались стволами деревьев в лесу, в котором он потерялся. — Я не знаю! Я ничего не знаю! — воскликнул Роман. — Пожалуйста, не надо! Роуз снова сжал руки на его горле, наслаждаясь бьющимся о ладонь пульсом, но передумал и, схватившись за короткие волосы, несколько раз ударил парня затылком о пол; тот вцепился в его куртку в слабой, нелепой попытке отодвинуть психа от себя. Маленький кролик, терзаемый хищником; ему не сбежать от волчьей пасти, когда клыки уже касаются белой шёрстки. — Ты сказал, что знаешь! Где она! — прорычал ему в лицо Чарли. — Это было давно! Месяца два назад! В ноябре! — Что было?! — он замер, прислушиваясь. Его оттянул от парня Эрик, прижимая к себе, но Роуз, дёрнувшись, как бешеный пёс, уронил и приятеля, тут же отползая от него обратно к Роману, хнычущему в углу. — Говори! Эрик выругался и снова обездвижил Роуза, отодвигая подальше от парня. — Что на тебя нашло! — возмутился он. — Ты не понимаешь! — Роуз неистово заёрзал. — Никто не понимает! Чёртовы идиоты, дай… Свали к чёрту! Чарли почти вырвался, но один из подчинённых пришёл к Эрику на помощь. Он не видел сквозь пелену настигнувшего сумасшествия, но осознавал, что Мари глядела на них обеспокоенно и подняла на ноги Романа, однако, удерживая его от побега, судя по дыханию паренька. Роуз чувствовал тяжесть кинжала, чувствовал, как руки предавали его и тянулись к ножнам. Он убил бы их — он убил бы их всех и не заметил бы, обороняясь, как мутировавший пёс, от мнимой опасности. Больной мозг не осознавал реальности, лишь разрушая её. Не осиливая грохота пульсации, от которой разваливался целый мир в голове, Роуз заорал во всю глотку молитву в надежде, что Бог его услышит и прекратит изощрённую пытку над разумом: — Во имя Четвёртого Изгнанника, пусть вечностию течёт кровь Твоя по моим жилам, как течёт Твоё сознание в корнях Древа, и пусть человеческое хранится в обличие Твоём в… Эрик закрыл ему рот рукой, которую Чарли тут же укусил и, резко переметнувшись на иные мысли, продолжил спрашивать: — Роман! Где ты её видел?! Что она говорила?! Руки Эрика и второго подчинённого по всему телу — сжимали, удерживали. Роуз неистово метался, пинал их, кусался, как животное; касания лишь подбрасывали дров в огонь, ещё более выводя из себя. Кинжал тяжёлый, тяжёлый — не трогать. Кожа горела от боли и от жара, несмотря на мороз снаружи. Роуз, моргая, чувствовал, как под внутренней стороной века терял весь мир, и вместо него была темнота, в которой копошилось постороннее. Оно текло по жилам, выедало, как зараза, мозг, заменяло собою нутро и кожу — особое проклятье, особое злое чудо. Чарли слышал, как Мари просила Романа ответить, и слышал, как тот колебался. В конце концов, он выдохнул, но не посмел приблизиться к психу. Чарли замер, весь во внимании. — У неё шрам на лице? И протез? — уточнил парень. — Да, да! — Чарли несдержанно закачал головой. — Где вы виделись?! — В ангаре. Нас заперли вместе в белой камере… Я не знаю, почему она… Как она оказалась там. Она сбежала, когда напали звери, и я думал… Всё! — Роман снова застенчиво опустил взгляд. — А потом узнал от охранников, что её допрашивал сам мистер Аддерли…! Ну, который младший. — О боже! — воскликнул Эрик. — Роуз, кого ты ищешь? Маньяка? Почему ты никому ничего не сказал?! — А дальше?! — потребовал Чарли, распиливая взглядом Романа. Но он отрицательно покачал головой. — Я больше ничего не знаю. Она ничего не говорила, только посмотрела, как на придурка. — Это на неё похоже! — Роуз истерично засмеялся. — Конечно! Тройка… Ну конечно! Я не хочу этого знать, Агония! Заткнись, оставь меня в покое! Роуз некоторое время бранил воздух, пока Эрик не потряс его, приводя в чувства. Псих развернулся в отвратительных человеческих руках, впившись взглядом мертвеца в приятеля. — Ты ничего не понимаешь, — повторил он спокойным голосом, как разреженный перед ударом молнии воздух. — Мой Бог, мой Бог хочет… Чёрт с вами! Дайте моё лекарство! Где оно?! Чарли достал кинжал и рукоятью врезал Эрику по животу, отчего тот, как и второй подчинённый, испуганно отпрянули. Псих принялся рыскать по карманам, а затем сорвался с места, спотыкаясь на ровной плитке коридора, и врезался в дверь своей комнаты. Он закопался пальцами под матрасы и достал баночку с ярко-алой этикеткой: без надписей, как и всегда. Проглотив несколько таблеток, Чарли сел, покачиваясь и хватаясь за голову. Аметисты капали с потолка с неистовою силою, словно пытаясь убить его, утопить в себе, как в слезах Бога. Роуз не выдерживал ни грохота, ни ниспадающих драгоценными камнями просьб и посмотрел наверх, как того просил Бог. Искренняя радость, отчаяние и боль — искреннее безумие отразились на его лице, и Чарли засмеялся громко, как умалишённый, раздирая ногтями свою шею. Ярко-малиновая кровь пачкала ошейник. Он порезал ладонь и нарисовал символ, затем ещё один: Боже, Боже, услышь — и Бог с вовлечённостью младенца глядел с потолка чёрным глазом, глазом совсем как те, что смотрели в одиночной камере, у них внутри были чёрные точки, как зрачок, они не моргали и не дышали; пародия на Бога — наглость, какая наглость! Чарли в порыве ярости резко опустил руку, оставив на стене длинную кровавую линию, зачеркнувшую последний символ: «прощение». Он слышал приближение хромых шагов и закрыл глаза, тут же проваливаясь в спасительную черноту Бездны, дабы ничего, никто не смел вмешиваться в его безумие — они ничего не понимали, ничего не знали.***
Звери прошли мимо склада, так и не вторгнувшись в него. Вернулись с разведки остальные люди, утверждая, что неподалёку пряталась иная группа, выселенная с их пристанища Полуночниками. Роуз слышал это из чужих уст, сам не покидая комнаты, будто по привычке запирая себя в камере. Со вчерашнего прихода Романа на стене появилось ещё несколько символов, которым его научили акроидные в Фениксе; научили — и лжебог заставлял раскрашивать стены малиновою кровью со вскрытых запястий. Чарли уже не ощущал ни капель с потолка, ни устрашающего глаза Бога там же, ибо лекарство справилось со своим предназначением, приглушив особое в теле, а вместе с ним и скорость мыслей, и неиссякаемую когда-то энергию — теперь всё лучшее в нём отождествлялось лишь с фазами безумия. Утром приходил Эрик, осведомил Роуза в том, что вечером ему придётся объясняться, а последний теперь ждал, в тишине разглядывая свои безделушки, подобранные с разрушенных зданий. Позже, чем Эрик, пришла и Мари с парнем в маске, —его называли Кью— и оба убедили Чарли в том, что всё в порядке: они не рассказали ничего про припадок остальным, а Романа заперли в одной из комнат под охраной всё того же Кью, пока их лидер не скажет, что с ним делать. Роуз лениво предложил освободить парня, но ни Мари, ни Кью не поверили, что это решение в здравом уме, и вышли. Роуз долго думал, как потеря контроля скажется на его репутации, но, в конце концов, решил, что, если он даст троим некоторую власть, они ни слова никому не скажут; хотя Эрик и Мари и без того значительно выделялись на фоне прочих. Роуз нащупал под матрасом теннисный мячик и, некоторое время рассматривая, вгляделся так глубоко, что его затошнило от бледного цвета, от маленьких ворсинок, от круглой, как глазное яблоко, формы — и он с силою бросил мяч перед собой, что, оттолкнувшись от пола, покатился в сторону дверей. Роуз вяло проследил за траекторией его движения, взял под повязки побольше лезвий, засунул пару в сапоги и тихо вышел. По коридору ему встретилось пару человек, но они молча прошли мимо, а уже наверху, в складе, за его спиной вырос один из подчинённых, резко хватая за плечо. Роуз испуганно обернулся, отдёрнувшись, как больной, и человек вскинул руки в доверительном жесте. — Эрик сказал, вам нездоровится, — пробормотал он. — Вам что-нибудь нужно? Чарли растрогался чужой заботой, но тут же покачал головой, предав свои же мысли скепсису: никакой заботы — выгода; человек, конечно, подлизывается к своему лидеру, а уязвлённая, ослабшая душонка психа искала утешения даже в подобной низости. Роуз безразлично, устало пожал плечами и направился к дверям, давая понять, что не желал ни с кем вести диалоги. Благо, никого из его треклятой тройки не оказалось вблизи, и Роузу удалось покинуть склад, направившись блуждать по улицам. Картинка в голове складывалась в единое целое, но он отказывался принимать истину, зная, что это повлечёт за собою; тем не менее, Роуз отправился на поиски чего-то неопределённого, но точно ведущего к нежелаемому выводу. Ногами он не управлял — они сами шли вперёд, и будто что-нибудь из всего особого в нём толкало, заставляло брести в выбранную наугад сторону. Нарочная случайность: так, Роуз шёл по следам бледных эфемерных осколков, по следам из чёрных перьев. Теперь он имел представление, что же произошло; теперь он смутно догадывался, почему его бледную убийцу заперли в белой камере, почему допрос проводил младший мистер Аддерли и почему, увязавшись за ней, он и сам оказался неуязвим в лабораториях, проникнув туда вслед за безумной идеей. Роуз споткнулся, зная, обо что, ещё до того, как он взглянул вниз. Нарочная, нарочная случайность: он должен был споткнуться об эти осколки, но беспокойство, несмотря на заведомо данные ответы, всё равно завладело им. Мутная пластмасса — не было ни намёка на белую этикетку. Роуз несколько заторможенно поднял один из осколков, всматриваясь в его структуру долго, пока вновь не начало тошнить, а затем спрятал его в карман и двинулся дальше, не осознавая свой путь, но чем-то глубоко внутри всё зная. И когда завыли звери, он вновь не удивился, предугадав и это. Чарли глядел на их далёкие силуэты, глядел и на Полуночников, атакующих мутантов, и скрылся в неизменно густом тумане, что, иногда казалось, было не туманом, а ядовитым, пропитанным акроидами выбросами пара с лабораторий. Он подошёл к особому в яме, теперь прекрасно зная, что же за вечность сокрыта на дне. Его существование коснулось эфемерной ракушки под ногами. После принятие лекарства случался отлив, и ракушки, принесённые волнами, оставались на песке — надо было лишь поднять их до того, как море безумия заберёт заключённый внутри ответ обратно. Чарли с собственного сознания поднял ракушку, стоя над вибрирующим в яме особым, и приложил ладонь к уху, представляя шум и эхо. Он слышал, слышал отголоски того, что кричало в припадках, но в нынешней вялости Роуз мог различить каждый звук и каждое слово. Подавленное лекарством безумие копилось в нём и однажды вырвется наружу — потому бледная убийца и утверждала, что он обязательно умрёт; потому Чарли с нею не спорил, и сам неоднократно об этом напоминая. Но сейчас он не думал про то, скольки лет жизни лишился, потеряв самоконтроль; сейчас он слушал ответы, данные им же — ими являются простые догадки, как сложенное два плюс два, лишь облечённые в слова Бога. Чарли поднял чёрный, чёрный взгляд, и в белоснежном мире, в яблочном тумане он узрел мерцание особого на дне, выбравшегося огромным злом наружу: этого не было, но он чувствовал — будет. На будущем Древе будет распят чёрный ворон так же, как распята белая собака, и Роуз подошёл ещё ближе, разглядывая каждое пёрышко: совсем как те, по которым он искал дорогу сюда. Чарли коснулся Древа, и, заискрившись, оно растаяло, а внутри задребезжало робкое, маленькое осознание с огромными последствиями; крохотное и простое, трогательное, как снежинки, украсившие асфальт. Роуз раскатисто засмеялся, с такой теплотою, почти нежностью глядя в сторону лабораторий, чьи стены были едва заметны сквозь туман. Он протянул руку, закрыв один глаз, и сам себе зашептал, выдыхая на морозе белые облачка: — Вот что, Карен. Вот в чём дело. Он не смелился приблизиться к этому знанию, потому оно пришло к нему самостоятельно; хромое и несчастное, побитое концом света знание, спрятанное в ракушке. — Всё-таки мы очень с тобою похожи, — Чарли улыбнулся плотному воздуху. Никого, никого — он верил, что сквозь чёрных птиц его услышит хоть кто-нибудь в том мире; в мире, куда они с чёрнокрылою убийцей попадали в своих самых нежных кошмарах. Чарли не формулировал эту мысль так же, как не искал её, и она родилась сама, из самой себя: их с бледною убийцею особые половины сплелись, как корни плачущих ив, с самого начала существования пропащих душ. Так, она составляла полстакана от его половины, как и он был её четвертью; точно так и иное, лжебожественное особое являлось четвертью от их одинакового на ту же четверть целого. Они робкими богами были созданы из одного материала, как половины чьего-то большого обмана; они все были больны и прокляты своими создателями. Чарли горько засмеялся, хотя, честно, хотелось зарыдать, закапываясь в снег. Он глядел в сторону восточного крыла лабораторий, ясно ощущая сквозь толщу стен взгляд больного чёрного ворона, облечённого в белый свет. Роуз чувствовал её недалёкое присутствие своей сокрытой в чёрных тенях белой собакой. - - -
