Убей Лженебесного

      — Я ничего не скажу, — прорычала Карен, сплюнув кровь. Мужчина толкнул обратно на пол, заломав руки. Она тяжело простонала, пытаясь вырваться из железной хватки, но он тянул руку всё сильнее назад, пока тело не пронзила невыносимая боль. Женщина в белом халате крикнула: «Отвечай!» — и сделала шаг вперёд. Мужчина отпустил руку, и Карен только выдохнула с облегчением, как пальцы вцепились в локоть и одним резким движением вновь потянули. Что-то хрустнуло, и выдох обратился в тяжёлый осипший крик. Мужчина отошёл. Карен попыталась отползти, но рука безвольно повисла, вывихнутая из плечевого сустава. Она легла лицом в пол, надеясь ощутить от ледяной плитки хоть самую малость спасительного тепла, но под кожей морозило, по костям расползался иней металлическими осколками. Женщина заставила её сесть и повторила свои вопросы. — Акроидные. Рифт. Уильям Фишер. Вороны. Ответишь? Карен с трудом разомкнула тяжёлые веки, удосужив её пронзительно-холодным взглядом. Она попыталась плюнуть в сторону женщины, но та предусмотрительно схватила за волосы и толкнула в пол, заставив упасть всем весом тощего тела на сломанную руку. Карен простонала, не имея сил кричать. Мучители стояли над ней, ожидая согласия сотрудничать. Ненависть одолевала эпизодичными всполохами, и в один из моментов, когда она осветила всю анархичную тьму в голове, Карен, взяв всю свою волю в кулак, приподнялась на разряженном протезе. Рука дрожала, слишком слабая, чтобы поднимать тело, но она, крепко сжимая челюсти, смогла продержаться над полом целых пару секунд… А затем её пинком отбросили к стене, и тело обессиленно обездвижилось. Карен прерывисто дышала и только лишь ловила взгляды учёной и Полуночника. Когда женщина что-то прошептала последнему и он вышел, в предчувствии боли завибрировал каждый нерв. Мужчина вернулся с верёвкой. — Ответить не так сложно, — говорила учёная, наклоняясь над пленной. — Что тебе мешает? Гордость? Верность? Здесь они не пригодятся. — Иди нахуй, — меж громкими выдохами прохрипела Карен. Учёная дала пощёчину и обратно отошла на безопасное расстояние. Мужчина оказался за спиной, она чувствовала онемевшей кожей невесомые касания кончика верёвки, которую он завязывал в петлю. Женщина даровала последний шанс, а Карен оскалилась и попыталась сложить пальцы в неприличный жест. Однако левая рука была вывихнута и не слушалась, а протез правой ладони был разряжен. Учёная сделала знак Полуночнику и он быстрым движением натянул петлю на шею. Карен сначала даже не ощутила этого, но затем мужчина быстрыми шагами отошёл в другой угол широкой комнаты, и верёвка затянулась. Карен неестественно выгнула спину, пытаясь привести сломанную руку в движение, пока её тело тянулось вслед за поспешными шагами. Она открыла рот, тщась сделать вдох, и судорожно била по верёвке неподвижными металлическими пальцами протеза, умоляя их заработать. Но они лишь скользили по верёвке, что сжималась всё туже вместе с тем, как Полуночник влачил за собой кровоточащее и слабое тело. Ни одна из рук не слушалась, и Карен силилась вцепиться зубами в верёвку, дабы хоть самую малость ослабить давление, но всё было тщетно. Мужчина остановился, и она на локте подползла ближе к чужой убивающей руке, чтобы убрать натяжение. Карен тяжело вдохнула густой, пропахший кровью воздух. Полуночник с трудом поднял сжатый кулак с верёвкой над головой, и она, как марионетка, встала на дрожащие ноги. А когда попыталась найти опору в человеке рядом, он ударил по коленям, и Карен потеряла равновесие, снова повиснув в верёвке. Мужчина поднял её и переместился на стул, стараясь дотянуться до металлической балки у низкого потолка. Карен, избегая натяжения, приподнялась на носках, но даже так верёвка угрожающе вдавливалась в шею, оставляя красные полосы. Учёная подошла и бросила: — Отвечай. Карен прекратила судорожно дышать и молча одарила её тяжёлым взглядом, после чего женщина вздохнула и сделала пренебрежительный жест рукой. Полуночник подтянул верёвку повыше, перекинув её через балку. Он завязал узел. Карен задыхалась. Она истерично задёргала ногами, повиснув над полом, сквозь невыносимую боль двигала плечом — но этого не хватало, чтобы заставить руку подняться. Вторая же в бессилии не находила воли даже на то, чтобы коснуться верёвки, и Карен бессмысленно дрожала, молясь о спасении. В один момент её настигла мысль, что это была не самая мучительная смерть, но долгожданная — и она расслабилась, пока мир темнел и вновь вспыхил, а лёгкие словно загорались, горячим пламенем раздирая собственные стенки в яростной просьбе об ещё одном глотке воздуха. Силуэты смазывались, но Карен улавливала приближающееся движение. И видела блеск ножа. И чувствовала, как его лезвие проходило по животу, оставляя длинную кровавую линию. Спасительное тепло из собственного нутра согревало тонкую кожу, и Карен была абсолютно готова встретить родную тьму с распростёртыми объятиями — и пусть бы Бездна вечность морозила снегом где-то на границе между ней и иным миром. Однако с неожиданно громким лязгом нож разрезал верёвку. Падение выбило из лёгких весь оставшийся внутри воздух. Карен судорожно открывала рот, голодно ловила спасительные вдохи, они жгли, сжигали нутро дотла. Всё внутри сжималось от боли, в голову приливала кровь, и она широко раскрывала веки, разглядывая поражёный белизной мир с почти детским восхищением. Карен, не прекращая истерично вдыхать, рефлекторно перевернулась на спину, вместе со всей явью ощутив и мокрое пятно крови у живота. Она не видела рану, но просто знала её глубину; просто знала, что это был далеко не конец. Учёная занесла лезвие над животом вновь. Одолел животный ужас. — Ты мне ответишь?! — кричала она. Карен пыталась кивнуть — честно пыталась. Она не могла издать ни звука, кроме громкого тяжёлого дыхания, будто лёгкие были набиты камнями; не могла сделать ни жеста, пока Бездна держалась за неё, всё приглашая к себе. Карен осознавала, что мир от неё уползал; осознавала, что тонула. Она не могла согласиться с убаюкивающим зовом, и женщина от того злилась: нож вонзался в живот медленно и пока что не глубоко. Учёная прокрутила его внутри, разворошив мышечную ткань. Волокна рвались, как рвутся листы бумаги, трещали, кровью булькали, и та стекала на пол, а Карен не кричала — закрывала глаза, всё проваливаясь в небытие. Полуночник смотрел настороженно, а женщина с нескрываемым наслаждением. Сквозь толщу мира просочился звук открывающейся двери и раздался спокойный и льющийся, как раскалённый песок, голос: — Каждый твой допрос превращается в пытку. Учёная вынула из тела нож. Она перекинулась с вошедшим парой слов, после чего Карен почувствовала, как человек сел перед ней на колени и прижал к рваным ранам на животе мокрую тряпку. Она разомкнула веки, встречаясь взглядом с сосредоточенной пустыней или глубоким каньоном. Человек в халате с хирургической аккуратностью коснулся краёв раны, нечто проверяя, а после положил руку на вывихнутое плечо. — Сильно болит? Хотя чего я спрашиваю… Сядь, — попросил он. И Карен с его помощью села, чувствуя, как накатывали слёзы. Её трясло от ужаса и боли, прозрачных и тяжёлых, как осколки. — Чего ты? — ласково спрашивал человек. — Тебе хотят помочь, ты знаешь? Мы твои друзья. Ты у себя дома. Здесь с тобой ничего страшного больше никогда не произойдёт. Мы тебе поможем. Он развёл руки в стороны, сидя рядом с ней на полу, и дружелюбно улыбнулся. Учёная и Полуночник распиливали взглядами, и точно такая жестокая сосредоточенность покоилась во взгляде человека. Карен глядела в упор, видела всё, кроме него самого: ей мерещились не её воспоминания с тётушкой, мерещилась добрая улыбка Мэри и её холодные поцелуи в лоб, мерещился ободряющий, самый искренний взгляд Рейвена, когда он оставался единственным; мерещился смазанными контурами и Роуз, когда он во всём своём безумии казался самым безопасным человеком на земле. Карен не сдерживала слёз и уткнулась носом в плечо незнакомого человека, надеясь на утешение. А когда он похлопал кровавыми руками по спине, накатила истерика, и Карен кричала и плакала, пока не начала вновь задыхаться. Человек осторожно отодвинул её, рассматривая, как любопытный экспонат; на белом халате остались пятна крови с полумёртвого тела. Он прошептал: — Я ведь твой друг. Что ты знаешь про Воронов? Карен покачала головой, всхлипывая, и ответила односложно и почти беззвучно: — Спасли. Памяти нет. — Молодец, — человек ободряюще погладил по голове, но в жесте проскользнуло нечто снисходительное. — Кто такой Уильям Фишер? — Шайка убийц. Все мертвы. Уильям мёртв. Человек ещё активнее погладил по волосам и прошептал слова ободрения. Отвращение насквозь пропитало его силуэт, жестокость пленённой птицей трепетал в ладонях. — Акроидные, рифты… — тянул он. — Посредник и Бог. Карен как по команде вскинула голову, глядя сквозь человека в стену. Она видела, как с потолка сползал свет, и в нём вспыхивал объятый особой сутью силуэт. По нему текли аметистами реки, его конечности расходились со спины во все стороны, как устрашающие ветви; как наросты из позвоночников акроидных. Карен моргнула — Он исчез, оставив от себя только бледную дымку и искры в тонкой клеёнке воздуха. Она помнила культ — Культ Розовой Крови; она помнила алые плащи на плечах акроидных и вспоротые запястья обманутого Роуза, по чьей больной коже в чашу текла малиновая кровь. Она помнила кровавые символы на стенах и молитвы. Она молилась, как они, стирая тонкие грани. — Свобода, покой и прощение… — шептала Карен. И внутри отзывались бледные полупрозрачные камни, сменяя мрамор кожи на белые кристаллы из собственной крови. Это был только один из множества идентичных дней.

***

      Отсутствие материи поглотило тело, предавая его себеподобной пустоте. Как чёрное поле небытия, Бездна раскинулась перед взором. С потолка неизменно шёл снег точно так, как снаружи камеры. Снежинки таяли, не доходя до пола; испарялись, исчезали — их без следа уничтожала чернота. Свет мерцал по краям зрения, и Карен оборачивалась на каждый щелчок в голове, пытаясь уловить силуэт. Тот шагал за спиной, затем едва ли не касался холодящей рукой, после пропадал на долгие секунды, за которые щелчки, как звук трущихся друг о друга сломанных костей, ускорялись. Карен могла бы разглядеть во вспышках контуры белой собаки или бело-человеческого её явления, но она чувствовала, как чувствует свой сонастроенный с щелчками пульс, что светом мерещились долгие тени, выползшие из её сознания. Они, как змееподобные корни, расползлись по всей камере, и в их сущности рождались крохотные вспышки, воспринимаемые за родные образы. Образы стали шагать. Ресницы дрогнули, распахнулись, пылинка слетела с них на пол, что тут же вернулся к прежней форме: холодная плитка. От неё по сторонам и вверх расцвела реальность во всех своих юродивых контурах. Тёмная бездушная камера, твёрдая скамейка, прутья решётки, сквозь которые просачивался свет с лестницы в конце коридора. Два месяца без ответов, два месяца без белого света, два месяца без яви: теперь в любое время суток преобладали галлюцинации и фантазии, впитыващие в себя каждую каплю жизни. Карен прохромала по камере, взбудораженная собственным недавним бредом. Без всякого контроля мысли резонировали с самими тенями, брошенными от них же, и потому шум в голове с каждым новым рождённым под черепом словом становился громче, реальность расплывчатее, а движения выходили из-под контроля. Эдакая ломка продолжалась сплошным потоком, но с каждым днём, прожитым взаперти, она всё более походила на непостоянные кристаллически чистые капельки, возникающие из сердца и впрыскивающиеся в мозг; по нейронным связям они достигали каждого закоулка в черепе, полностью поражая нутро. Даже в состоянии покоя Карен слышала, как по тёмной водной глади в голове расходились кольца от столкновения с маленькими капельками. Иногда море покидало её разум, и из щелей в стенах речками стекала вода, наполняя камеру. Тогда Карен ровно и глубоко дышала, неподвижно сидя и ощущая кожей тёмную жидкость, по которой скользила собственная тень, обращая воду в густую смолу. Питания взаперти хватало ровно на поддержание жизни, но благодаря помощи со стороны чуть больше; а когда Карен решила заморить себя голодом, её кормили насильно люди в халатах и масках, скрывающих лицо. Она уже не спрашивала, для чего заперта здесь, вдали даже от акроидных, иногда кричащих в другом конце коридора. Галлюцинации всецело завлекали к себе, отвлекая от бессмысленной реальности, испещрённой вопросами, и от жестоких напоминаний о первом месяце взаперти — шрамы на животе и шее. Шаги из видения стали доноситься извне. Карен остановилась и вжалась в угол камеры, ожидая, пока мрачный силуэт, объятый светом со спины, подойдёт. Он открыл дверцу и молча кивнул. Карен не шелохнулась, исподлобья глядя на него загнанным зверем. Тогда охранник подошёл сам, схватил за шиворот и уволок вверх по лестнице. Рыпаться сил не было — Карен тощей и обессиленной тушей едва переставляла ноги. Её бросили на пол одной из камер с длинным окном у потолка, откуда могли смотреть учёные; наверху стояло несколько силуэтов. Когда дверь открылась, внутрь затекла тень человека со шприцом, а за ним — тот же охранник. Карен предвкушала боль, глядя на их безразличные лица. Она металась по всей камере: ползла на разодранных локтях, падала лицом в холодную плитку, слабыми движениями вырывалась из ленивой хватки охранника, медленно бредущего за ней по кругу. Когда ему надоело, он двумя руками поднял Карен за плечи над полом, и невыносимая боль прошлась по телу. Сил противиться больше не было. Учёный с опаской подошёл, от него несло спиртом, а черты лица расплывались, не улавливаясь. Он вогнал в шею шприц. Чернота из-под кожи вырвалась наружу, закрыв за прочной дверью весь мир: ничего, ничего больше нет. Карен тонула в этом чернильном море, что впитывалось в хрупкие кости и тонкую кожу. Ползущие по телу полосы крови отмеряли длительность жизни, но жизнь уже давным давно прекратилась.       Когда Карен очнулась, её встретила привычная обстановка родной камеры: темнота и грязь. На полу пятна крови, они же продолжались по коридору и от лестницы. Тело почти не ощущалось, существование претило так, словно от него остались лишь эпизодичные вспышки света, разглядываемые мутными глазами слепца. Они пекли по роговице и заставляли испытывать боль — только через неё собственное тело отзывалось на внешний мир. Карен пыталась закрыть лицо руками, но те не слушались. Она легла обратно на пол и не находила сил даже зарыдать — больше ничего от неё не осталось. Темнота чередовалась со вспышками, пока полностью не обволокла спасительным уютом сознание, а, выбравшись в реальность, Карен обнаружила перед дверцей камеры Полуночника из дома мёртвого Уокера; он здесь работал. Парень махнул ей рукой, но Карен обратно отвернулась, сжимаясь в болезненный комок. — Я принёс поесть, — мягко улыбнулся он. Карен молчала, не двигаясь; почти не дышала. Сердцебиение болезненно ударяло по рёбрам, обтянутым тонкой порванной кожей. Солдат на мгновение задумался, а после сделал шаг навстречу, опасливо оглядываясь. — Подойди. Я не хочу, чтобы меня слышали, — тихо прошептал парень. Она приняла сидячее положение, пронизывая солдата взглядом исподлобья, но подходить не смела. Он наклонился вплотную к решётке. По доброжелательному лицу лились воображаемые реки, смывая все черты, кроме лисьего образа — где-то в воспоминаниях, а не наяву, поскольку вещество в шприце блокировало узкую тропинку, по которой галлюцинации выбирались из черепа. — Тебя хочет увидеть мистер Радклифф. Для этого тебя поднимут на третий ярус. Там есть окна и почти нет охранников. Я постараюсь подняться туда и… Карен встала вместе с хрустом костей и прильнула, как язык пламени, к решётке. Полуночник поморщился, но не отошёл. Обрывками осознавая мир, она прохрипела: — Я не буду есть. Рассмотрев фразу как согласие сотрудничать, солдат несколько раз кивнул и пообещал: — Я не знаю, почему ты здесь, но попробую ещё раз. Полуночник говорил так именно потому, что при первой их встречи в лабораториях выяснилось, что именно он, Кевин, позволил ей выбраться из ангара, когда её закрыли в белой камере. Позже Карен должна была оказаться в некой группировке, но парень не учёл того, что у неё были свои планы. Теперь он, как и остальные, верил, что его убила Карен, и думал, что лаборатории ограбил человек, давший ей поручение. Вероятно, именно это Самаэль и планировал, вот только Роуз его опередил, обладая достаточным бесстрашием и отчаянием, чтобы без плана сорваться в лаборатории вслед за убийцей. Карен солдата не переубеждала — пусть хоть в чьём-то воображении существовал лучший исход. Лучший для всех них, пожалуй. — Чего хочет мистер Радклифф? — не сдвигая мёртвый взгляд с точки небытия, спросила Карен. Кевин не успел ответить, потому что в следующее же мгновение с лестницы в коридор упала длинная тень, и охранник, заметив их, насторожился: — Что здесь происходит? Полуночник тут же толкнул Карен от решётки, и твёрдая плитка врезалась ей в спину, вызывая ярую боль. Она захныкала, сгибаясь, и отползла обратно в свой угол, в уютные тени. Кевин сделал вид, что отряхивался от пыли или грязи, и крайне естественно возмутился, повернувшись к охраннику: — Боже! Почему никто их не связывает? И почему ты не следишь за ними? — Но вы же сами попросили отойти… — Отойти, а не выйти! — нашёлся Кевин. — А если бы меня, как бы, убили? Видимо, придётся попросить брата заменить тебя на кого-нибудь… — Нет, я… — переполошился охранник. — Нет. Я глазу с них не спускаю. — Вот и не спускай. Кевин ещё раз отряхнулся от невидимой пыли и, бросив виноватый взгляд, вышел. Охранник злостно посмотрел в темноту камеры и пропал из поля зрения, встав в другом краю коридора с камерами. Один из акроидных вдали стал кричать, и мужчине пришлось подбежать к нему. Карен больше ничего не хотела ни слышать, ни видеть, ни говорить. Вечный сон укрывал флёром, и ей снилась сплошная чернота, будто Бездна вытеснила все мысли и переживания. А через неопределённое время, как Кевин и говорил, за ней пришло двое человек и потащили её на третий ярус. Они вели заключённую по коридорам, приходилось закрывать глаза, чтобы не оказываться вновь в том страшном дне. Одну из дверей в западном крыле особенно тщательно охраняли. За ней оказалась лестница, а на втором этаже — снова коридоры. Охранники поднялись аж на третий и втолкнули Карен в один из кабинетов. Она не открывала глаз, но чувствовала, что её руки связывали, а после оба Полуночника покинули комнату. Распахнулась иная дверь. Размеренный шаг. Карен разомкнула веки, встречаясь взглядом с полутёмным просторным помещением. На стенах было множество косых и забитых бумагами полок, стеллажей, перед ней стоял стол, где-то сбоку виднелся край потрёпанного дивана — будто комната совмещала в себе гостиную и личный кабинет. Карен рассматривала документы и тексты на столе перед собой. Шаги за спиной прекратились, и на бумаги легла рука в чёрной перчатке. Она подняла взгляд на блондинистого мужчину в белом, с синими, как морская бездна, глазами. С виду ему было лет сорок или больше. Мужчина сдержанно улыбнулся. Он выглядел знакомо, но Карен не удавалось выловить ни одно воспоминание с ним; это и был загадочный мистер Радклифф, должно быть. Она молча и покорно ждала любого слова или действия. Мужчина сел за стол перед ней, достал с ящика под ним пару бумаг, некоторое время бегал по ним глазами, а после встал, нагнувшись над столом и опираясь на локти. Он снова вежливо улыбнулся, несколько лениво; от этого складывалось чувство, что мистер Радклифф крайне высокомерен, и тёмный взгляд полностью оправдывал это ощущение. Карен часто встречалась с гордыней как в отражениях, так и в других людях: она есть надёжной опорой или укрытием для иных чувств, будь то страх, слабость или отчаяние. Но в этом человеке не было ничего другого, словно он сам и был материальное воплощение высокомерия. Мистер Радклифф молчал, внимательно рассматривая Карен, а после не спеша развязал ей руки и обратно сел за стол. Она не смела двигаться, несколько завороженная его медлительным спокойствием. Карен слушала собственное дыхание, а слышала, как трещали от каждого вдоха кости и расходились опухшие раны; а ещё зудела шея, куда часто вонзали шприц с неизвестным содержимым, после чего галлюцинации покидали реальный мир, но оставались внутри головы — где-то во снах и пепельных фантазиях. Мистер Радклифф задумчиво провёл рукой по краю стола, и было нечто величественное в исполнении этого простого движения. Когда он открыл рот, чтобы что-то сказать, Карен перестала дышать, выслушивая каждый звук. — Не люблю долгие предисловия, — начал мужчина. — Поэтому скажу вкратце: поскольку ты до сих пор вменяема, без твоего согласия мы не имеем права… кое-что изучать. — Изучать что? Она уже имела ответ, не признавая его; почти двух месяцев оказалось мало, но ей хватило последних нескольких недель в лабораториях, чтобы сложить два плюс два, не зная цифр — образно говоря. Карен вжалась спиной в стул, когда мистер Радклифф потянулся за одной из бумаг; в каждом его медленном движении сокрылась угроза. Он приблизил к её лицу документ, но Карен не смогла прочесть плывущие буквы. Снова и снова, снова и снова в голове и теле шумели капельки. Теперь так быстро, так рьяно они обволакивали камень на месте сердца и стучали по голове: тук-тук, кап-кап. Ощутив себя между касаний чёрного моря, Карен обнаружила, что напряжённо улыбалась, сузив глаза от тяжести нахождения в одной комнате с непомерной глубины знанием; в одной комнате с пониманием происходящего в целом мире. Мистер Радклифф убрал бумагу, обратив внимание на то, что Карен не читала текст, и громко заговорил: — Надо же, сколько вокруг лжи! Всю жизнь проживи, считая, что твоя истина — догма всех истин, чтобы в итоге оказалось, что всё с самого начало было ложью, — он засмеялся. — Чья-то игра. Чьи-то сбежавшие пешки свято верят в собственную свободу. Красиво, правда? Карен нервно сглотнула, не глядя в сторону мужчины, но вместо этого — впившись взглядом в крохотное пятно крови на краю стола. — Кто убил Уильяма Фишера? — по слогам процедила она, с трудом выговорив его имя. — Всё, что с ним произошло, — его вина, — вместо ответа пробасил мистер Радклифф. — Больше знать незачем. Мы ведь не будем воротить былое, правда? Или ты хочешь обсудить смерть доктора Рейвена Ливингстона? Карен дёрнулась, как обезумевшая, и всем телом повернулась к мужчине, напряжённо вцепившись пальцами в стол с такой силой, что задрожала рука. Боль её совсем не волновала, агонизирующая реальность тоже. Маленький кристалл на шее стал тяжёлым, как напоминание о мёртвом человеке: его, как и разрядившийся протез, не стали забирать. И только он имел значение. — Что вы знаете?! — прохрипела она. — А что знаешь ты? Мистер Радклифф радушно улыбнулся и закрыл от неё текст на документе перед собой, синие волны бушевали по его радужке. Карен всё равно не могла читать в состоянии помутнения, с грохотом разбивающихся о сознание капелек. Ей казалось, она встретилась с самой Смертью; нет, с тем, кто Смертью руководит, и теперь Он провожал её в последний путь, отвечая на вопросы, что тяготили при жизни. Мистер Радклифф, однако, не спешил отвечать, и от него не расползался предсмертный мрак — только слабый, слишком далёкий свет надежды. — Ты помнишь вопросы, которые тебе задавал мистер Лэйн? Про личные данные. Ответь мне. Он смотрел так доверительно, глядел с такой осознанностью, столько понимания за его зрачком, что отражал в себе то, что было припрятано под черепом. Корни глубже, чем те, что пронзили Бездну, глубже, чем можно было представить людским разумом. Рана от уколов засаднила, и Карен, разом вспомнив всю жестокость, послушно ответила: — Меня зовут Карен. Я родилась… тринадцатого января 1963 года. В окрестностях Чикаго… — к концу голос стал шёпотом. — А теперь угадай, что из этого неправда? — с долей веселья протянул мужчина. — Неправда? Он утвердительно кивнул. — Что ты знаешь про доктора Ливингстона? — Он меня спас, — уверенно ответила Карен. — Для чего? — Это неуместный… к проявлению милосердия вопрос. — Ты его идеализируешь, не кажется? Мистер Радклифф откинулся на спинку стула, постукивая пальцами по столу. Теперь он казался весёлым и несколько безумным; несерьёзным, но всё таким же высокомерным. — Давай разберём твою сумбурную картину на детали, — предложил мужчина. — Начнём с самого начала. Ты попадаешь в Город почти без препятствий. Нужные люди сами находятся. Лаборатории принимают тебя с распростёртыми объятиями. Фальшивые декорации. — Я не понимаю, — покачала головой Карен. — Фальшивые декорации. Очевидно? — Нет, но… Я должна была оказаться здесь? — Ненависть — плохой друг, Карен. Она закрывает глаза на неугодные тебе детали. Заставляет верить в свою неприкосновенность. Карен привстала в напряжении, но после жеста обратно села. С каждым касанием капелек приходилось прикусывать губу всё сильнее, пока с неё не стекла капля крови, которую она тут же вытерла, совсем, однако, не ощущая боли, словно не обладая физическим телом; словно она призрак или тень. — …Но ты никогда не была неприкосновенной, — с лёгкой иронией в голосе хмыкнул мистер Радклифф. — С самого начала к тебе прикоснулось то, чего не должно быть в человеке. Кое-что постороннее. — Что вы хотите сказать? — Подумай ещё раз, Карен. Для чего тебя спас доктор Ливингстон? Для чего ты оказалась у меня? Что с тобой… не так? Что-то не так — знакомое ей чувство, когда мир разом становится чуждым, а собственное тело неуютным. Что-то не так. Капельки, вырываясь из рёбер и стекая в голову, стали обращаться маленькими белыми кругами. Они впадали в мозг и поглощали его собою; нет, нет, нет — они впадали в то, что поглотило мозг, и выедали постороннее существование в теле. Белые круги забирали, один за другим, воспоминания, оставляя сквозные дыры в памяти. Карен помнила лишь простые и старые истины; помнила лишь те воспоминания, из которых она была создана. Она помнила, как Рейвен давал ей бело-спасательное чудо; помнила, как убила черноволосого мальчика, потерявшись в видении, потому что таблетки вместо постороннего поразили мозг — и она всё забыла. Карен выпустила истеричный смешок, и капельки оглушили её, будто она была на дне колодца: сверху холодный дождь лил в глаза, ослепляя, наполнял рот и ноздри, заливался в уши. Она выбралась из колодца в ясную ночь, но слышала, как багровые капельки продолжали падать с рук на его дно, где её больше не было. Карен всё ещё видела сквозь давнюю пелену ненависти, но теперь, спустя долгие месяцы наедине с собой, ничто не мешало сорвать её. — Я больна. — Чем? Карен сглотнула и в страхе перед ответом пробежалась глазами по бумагам, но их белая текстура расплылась. Она снова горько засмеялась, чтобы не брызнули слёзы. Особое пульсировало вместе с… нет, у неё не было сердца; особое пульсировало вместо него. Особое и было ею; особое было обёрнуто чёрной верёвкой и висело, как воспоминание, на шее. — Я акроидный, — выдохнула она и потянула себя за свои волосы. — Я акроидный, я… — Можно было и раньше догадаться, — разочарованно качнул головой мистер Радклифф. Карен залилась безумным горьким смехом, почти задыхаясь. Кристалл на верёвке вмиг начал казаться родной её частицей, будто созданный из её же клеток крови. Это долгозреющий, но простой и оттого болезненный ответ. Нечто не давало ей покоя; не только надежда, полыхающая меж рёбер тем ярче, чем больше дней, проведённый взаперти, она вспоминала вместе со всей их жестокостью или же холодной целеустремлённостью людей в халатах — ей это было так знакомо. — Акроидные алые! — резко прекратив смеяться, надрывала голос Карен. — Акроидные быстро регенерируют. У них твёрдая кожа. Единственное, что у нас общее… — галлюцинации. — И высокая вероятность смерти, — весело дополнил мистер Радклифф. Он пробежался глазами по бумаге перед собой, будто что-то вспоминая, а Карен скривилась, с омерзением прислушиваясь к себе. Иногда с губ срывались нервные смешки, переходящие в тихий истеричный смех. Она, должно быть, всегда это знала, но никогда не называла вещи своими именами. То было неважно. — Постараюсь объяснить, чтобы ты поняла: акроиды — хрупкий источник энергии, — обратно подняв взгляд, спокойным тоном начал мистер Радклифф. — Когда их вынесли из-под земли, они мутировали, чтобы приспособиться к внешней среде. То ли акроиды повлияли на алую чуму, то ли она на них — я не скажу точно, но конечный результат и оказался тем, что поразило живые организмы. — Я это знаю! Знаю, знаю! — в перерывах между горьким смехом кричала Карен, часто сгибаясь от накатывающей волнами боли в теле. — Знаю… — По степени изменения под влиянием внешней среды акроиды классифицировали, — продолжал мистер Радклифф. — Знаешь, сколько в мире людей, заражённых исключительно первоисточником? Карен прекратила смеяться и вопрошающе подняла голову; хрустели шейные позвонки. — Один. Он один, Карен, и он прячется где-то под нами. — Мне неинтересно. Кто я? — А теперь представь, что произойдёт, если в тебе в равной степени распределены акроиды и их первоисточник? — Я не знаю. — А парень, который вместе с тобой попал в лаборатории, знает, — с безудержным весельем намекнул мистер Радклифф. — Не смотри так. Его кровь обнаружили. — Малиновая?.. — Как сложно. Я называю это просто розовым, — фыркнул мужчина. — Очень… мощная форма акроидов. Долго он жить не будет. Карен в успокаивающем движении обняла себя за плечи. Она всегда знала, что Роуз отличался от большинства акроидных; в культе она видела таких, как он, и видела таких, как она. Но Карен никогда не задавалась вопросами, её интересовала лишь месть, вела вперёд лишь ненависть. Мира за её пределами не было — и теперь она терялась в слишком широком нём, вне колодца, куда нисходят капельки с рук. — Существование первоисточника без частиц алой чумы… проблематично, — и дальше объяснял мистер Радклифф. — Организм таких, как ты, Карен, отчаянно борется с чистым первоисточником, а тот борется за своё слабое и жалкое существование. Тот единственный человек, поражёный только им… Больные тем же, что и ты, — это его, скажем, недоразвитое подобие. Со всем из недоразвитости вытекающим. Кто-то назвал это реверсивной акроидностью; никто спорить не стал. — Я всё равно не понимаю, — Карен покачала головой. — Если я… реверсивный акроидный… для чего я нужна вам? — Для чего нужны остальные акроидные? Карен резко поднялась со стула и только собралась рвануть к дверям, как на неё наставили пистолет. Мистер Радклифф с озорным видом улыбнулся, но в его глазах стояла мертвенная тишь; его зрачки и чернота дула слились в единственное чёрное пятно, как лоскут Бездны или точка несуществования. — Замедленная регенерация, тонкая кожа, хрупкие кости, слабый иммунитет, свойственные акроидным… галлюцинации, легко, между прочим, объяснимые. А ещё нервные окончания обостряются, память наоборот притупляется вместе с развитием болезни… Мне продолжать? Мистер Радклифф поднялся и принялся расхаживать взад-вперёд, не спуская пистолета с дрожащей Карен. Сердце в страхе било по рёбрам, будто пытаясь сбежать из их неволи. — Ты фарфоровая статуэтка, Карен… или мне называть тебя иначе? Твоя мать говорила мне совсем другое имя, — он остановился и выдержал драматичную паузу. — Кэраэла Хендерсон. Как, думаешь, я нашёл тебя? Этого никогда не было; ничего и никогда не было. Нельзя верить собственной голове, когда мозг выедает постороннее, злое чудо, медленно ворующее годы жизни, чтобы построить из клеток крови и плоти алый замок, алое древо на скелете. Сначала всё было в порядке, в относительном порядке: это были первые четыре года жизни. Карен смутно помнила светлые волнистые волосы, рыжие глаза, веснушки — последний человек её крови и последний, кто звал её по настоящему имени. Так, как её назвали родители; так, как написано в документах со старого мира. Когда всё кончилось, былое более не упоминалось. Мэри считала прошлое непотребной ношей, бессмысленным грузом; она не хотела, чтобы девочку под её опекой тяготил старый мёртвый мир. Но её молчания оказалось мало, чтобы навсегда забыть настоящее имя; таблеток Рейвена оказалось мало, чтобы забыть себя. Безумия и одиночества, и пожирающего мозг особого оказалось слишком мало, чтобы стереть в ней человека. Карен, Рейвен или Кэраэла Хендерсон никогда не была акроидным, никогда — безумцем. Она убийца, смерть, чернокрылая птица и человек — всегда; она призрак и тень, и облечённый белым светом чёрный ворон… Она — или то, что слеплено из лжи; она — или всё, кроме неё самой. Карен нашла себя на полу плачущей впервые за последние пару недель. — Это не моё имя, — прохрипела она. — Вы знали не мою мать. И нашли не меня. — Можешь верить в ложь. Мне всё равно. Мистер Радклифф приземлился на стул, где сидела она, и осмотрел жалкий дрожащий и хнычущий силуэт снизу вверх. — Доктор Ливингстон совсем сломал тебя. А мистер Фишер безвозвратно забрал части тебя на тот свет, чтобы тебе, разбитой фарфоровой статуэтке, никогда не пришлось… стать целой, если ты понимаешь, о чём я. Карен приподнялась и, яро сверкая глазами и задыхаясь, прожевала с необузданной ненавистью каждую букву: — Откуда вы знаете мою мать? Для чего существовали Вороны? Они ведь подчинялись вам! — она залилась болезненным кашлем и перевела дыхание. — Кто и почему убил Уильяма Фишера? Для чего вам я? Для чего вам… Город? Эта вещь перед лабораториями, в яме… Она особенная. Для чего она вам? Мистер Радклифф неодобрительно цокнул языком. — Ты ничего не знаешь, Кэраэла. Ты не знаешь, почему ты акроидный; не знаешь, что наделала твоя мать. Тебе неизвестны цели Воронов, ровно как и причины, по которым мистер Фишер убил их — а это были серьёзные причины! Ты никогда не заглядывала за кулисы своей собственной истории, как слепой персонаж с единственным и едва оправданным желанием. Ты не знаешь, для чего доктор Ливингстон давал тебе лекарства, и не знаешь, что произошло бы, не убей ты всех тех людей. Ты не знаешь, кто я такой и какое имею отношение к твоей крови. Ты даже имени своего не помнишь, не говоря уже про историю, — мистер Радклифф прекратил давить и, выдохнув, добавил: — Я говорю это всё только потому, что мне, по правилам, необходимо твоё согласие. Ты своё предназначение выполнила: оказалась здесь, и теперь пора наконец принести пользу. Бояться больше нечего. Карен плакала всю его речь, а когда подняла голову, мистер Радклифф разглядывал её почти с сочувствием. Но мгновением позже он улыбнулся, и, глядя сквозь него, Карен оказалась в прошлом, среди мёртвых тел Воронов, когда живой Уильям протягивал ей руку, убеждая в том, что больше нечего бояться. Вот только все они — смертельные её враги; всех их приходилось страшиться. Карен резко вскочила на ноги, боль её будто пронзила стрелой. Она рваным движением приблизилась и схватила ублюдка за воротник, с горечью и осипшим голосом крикнула: — Я вернусь за собой! Я вернусь туда! Это всё из-за вас, из-за вас больше ничего нет! Я верну своё, мистер Радклифф. Она снова, как в день, когда кончилась жизнь Уильяма, безумно улыбнулась, чувствуя, как возгоралась прежняя ненависть, сжигая дотла и боль, и сожаления. Карен сузила металлически серые глаза, с холодной жестокостью рассматривая мистера Радклиффа, что так отчаянно старался сохранять хладнокровие, когда она, псих, подобралась так близко. Пламя ненависти яркое и слепящее; она в его языках ничего не видела — пусть. Ей не надо было видеть, когда она каждою частицею себя чувствовала верный путь; когда она, поглощённая вышедшим из берегов и созданным из капелек крови морем, чувствовала испуганное человеческое сердцебиение, содрогаясь, как дрожащая на стене тень или как хлопки крыльев чёрного исполинского ворона. — У тебя много ответов, ублюдок, — прорычала Карен, впившись пальцами ему в шею. — Я их украду, затем и твою жизнь, затем…! Мистер Радклифф выстрелил.

***

      На самом деле, ничего не снилось. Даже привычной черноты не было. Карен моргнула, будто прекратила существовать, а, вернувшись в мир, не обнаружила ничего из привычных условий: здесь не было густого тяжёлого воздуха, не пахло кровью, не гудели генераторы. Стены были бетонные, по ним расползался красный свет, тут же исчезая; он тянулся из приоткрытой двери — из другой комнаты. Детали ускользали, но Карен обрывками сознавала за стеной просторный зал с пробоинами в крыше. Открывшийся вид на небо пересекала чёрная полоса близстоящей вышки — оттуда и мерцание, угрожающе красное, как сигнал о тревоге. Лучи утреннего света пронзили воздух зала, и в них танцевали крохотные пылинки. Глядя на них, Карен испытывала зуд, тут же возвращающий её в здравомыслие. Она поднялась на ноги, потеряла равновесие от болезненной судороги, опять встала и осмотрелась: небольшая подсобка, ей постелили на полу тёплый плед. Карен ощупала на себе бинты и подняла кофту, разглядывая на боку кровавое пятно — рана от выстрела? Она помнила, что мистер Радклифф выстрелил, но за этим следовало лишь несуществование. Карен осторожно выглянула из подсобки в зал, по обстановке сразу догадалась, что находилась в бывшем торговом центре, а значит, в восточной части Города. Не было слышно ни звука, но совсем скоро издали начали доноситься шаги. Один человек стремительно приближался, и Карен сначала закрыла дверь, а затем решила действовать иначе и выползла из комнаты. Любое движение ноги приводило к тянущей боли в боку, будто смычком задевало нерв, как струну, и рвало, и нерв в ответ тянулся — от самого носка и до бедра, и в самую глубину раны от выстрела. Карен сдерживалась от болезненных выдохов и прихрамывала ко входу в другой огромный зал — частично разрушенная стена. Но её окликнул человек за спиной и за несколько секунд оказался рядом, схватил за плечо. Карен уронила себя на пол и отползла, жмурясь. По привычке она закрыла лицо руками, в напряжении замерев, но ничего не происходило. Только слышались ещё шаги, и вскоре кто-то сел рядом. Карен не находила сил разомкнуть веки, однако человек поглаживал знакомым движением по плечу, и она узнала в смазанных пятнах грязно-бирюзовых глаз и тёмных волос Кевина; а за ним медово-рыжие полосы, перерезанные ярко-белым светом с потолка. Карен приподнялась, рассматривая Авелин, но, неожиданно для себя, не чувствовала по отношению к ней никакой злобы; не чувствовала совсем ничего, кроме непрекращающейся боли, будто произошедшее до плена в лабораториях было сном. — Ты в порядке? — осторожно спросил Кевин. Рана на боку открылась, судя по ощущениям, а следы от побоев всё напоминали о себе. В лабораториях к ней отнеслись ещё не так жестоко, как могли бы: по крайней мере, за последний месяц никто больше не использовал холодное оружие. Карен тяжело выдохнула и ещё раз осмотрелась. — Где я? — Там, где ты должна была оказаться ещё… как бы, пару месяцев назад. После ангара, — ответил Кевин. — Ты в безопасном месте. Он встал и помог Карен подняться, пока Авелин разглядывала её с нескрываемой неприязнью. Девушка выглядела несчастной, несмотря на наигранно отчуждённый вид. Карен кивнула ей и, взняв плечи, обеспокоенно спросила уставшим осипшим голосом: — Как я здесь…? Кевин придерживал за плечо и провожал её в другой зал, за ними плелась Авелин. В один момент она резко остановилась и сорвалась с места, обгоняя остальных. Карен с непониманием глядела в её сторону, а Кевин, пока они неспешно шли, объяснял: — Всё неплохо кончилось. Хорошо, что тебя подстрелил мистер Радклифф — одному моему, гм, приятелю удалось оказаться рядом, — он на секунду замялся. — Тебе пришлось кое-что вколоть, чтобы не возникло, как бы… трудностей. Но ничего опасного, это просто… — А короче? — перебила Карен, едва переставляя ноги. — Мы вытащили тебя из лабораторий, прикрывшись союзниками оттуда, — вздохнув, вкратце объяснил Кевин. — Зачем? — Карен с подозрением покосилась в сторону парня. На его лице мерцал красный свет с вышки. Кроваво-алые блики отражались и в глазах, и в волосах; и на их фоне добродушная улыбка казалась лживой, как лисий образ, который мерещился в ту ночь, когда был убит Уокер. Кевин сузил глаза и ответил теми же словами, что он произносил в ангаре: — У нас много причин. — У нас — это у кого? Дверь с трудом поддалась. В небольшой комнате охраны с разбитыми мониторами находилось трое человек, включая Авелин. Последняя, сидя на столе, с внимательным видом изучала внутренности одного из упавших экранов. Долговязый блондинистый парень втолковывал что-то женщине в длинном резиновом плаще, и Карен с удивлением проследила за её тёмно-алым взглядом. А с ещё большим удивлением заметила метку на мочке уха парня: точно такая была у Роуза, пока он не отрезал вместе с ней кусок хряща в один из особо сложных дней. Кевин с теплотой осмотрел людей в комнате и ответил на вопрос Карен: — У нас — это у оппозиции; у одной из её многочисленных групп. Авелин проигнорировала вошедших, но остальные двое обернулись к ним. Незнакомая женщина добродушно улыбнулась и поинтересовалась о самочувствии, а Карен растерянно моргнула. В эту комнату не падало алое мерцание, но вместо него краем глаза ей мерещились неразборчивые символы на экранах. Препарат в шприцах в лабораториях подавлял галлюцинации наяву, потому она, отвыкшая, встревоженно оглядывалась, пытаясь поймать мутные картинки. Женщина глядела на каждое такое движение со скрытой мрачной узнаваемостью, а парень, нарушив тишину, громким голосом воскликнул: — Не то, чтобы я был против… Но почему именно у нас? Авелин оживилась и подняла голову, прекратив бессмысленно перебирать провода. Женщина цокнула языком и замахнулась на парня, проворчав: — И ты туда же! Кевин взнял руки и предложил присутствующим не начинать конфликт снова, но Авелин спрыгнула со стола и, скрестив руки на груди, с вызовом бросила: — Тогда дай внятное объяснение. Нас не ради шутки разделили именно так — и что здесь делать убийце? Почему здесь, а не с остальными, а, Кевин? — Я всё объясню, как бы, — как можно аккуратнее ответил он. — Но сначала поговорю с Майером. — Поговоришь или повиляешь статусом? — У меня нет никакого…! — вспылил Кевин. — О, Кевин, никто за это не осуждает, — вмешался блондинистый парень и ехидно улыбнулся. — Авелин просто завидует нам… Их начавшуюся ссору прервала тень, накрывшая присутствующих в молчаливом ожидании внимания. На пороге встал пожилой мужчина и, выразительно посмотрев на Карен, прошёл мимо и вручил женщине бумагу с аккуратно выведенными буквами. Все взгляды устремились на неё, и она, прочитав, сообщила: — Бастер просит вас заткнуться и заняться делом. На этот раз я с ним согласна. Кевин раздражённо почесал переносицу и перевёл дыхание, успокаиваясь. Авелин помрачнела и напоследок бросила: — Вот и отлично. Что угодно делайте! А я против — просто знайте. В прошлый раз дело с убийцей кончилось плохо. Эти психи никогда не… Да как будто вы понимаете!.. Она не договорила и, громко топая, вышла из комнаты. Кевин раздосадованно прошёлся туда-обратно по помещению, а женщина, встретившись с ним взглядом, пожала плечами. Вновь нарушая неловкую тишину, долговязый парень пробормотал, повернувшись к Карен: — Не обращай внимания. Обычно Авелин очень приветливая. А это всё после того, как у неё друг откинулся из-за… — Завали ебало, пожалуйста, — огрызнулся Кевин и тут же осёкся. — Прости. — О, да куда уж мне! — обиженно фыркнул парень и вышел вслед за Авелин, догоняя её. Мужчина, названный Бастером, покачал головой. Женщина проворчала что-то неразборчивое, и он согласно кивнул. Карен чувствовала себя не в своей тарелке, но Кевин успокаивающе похлопал её по плечу, а женщина неловко улыбнулась, отчего её тёмно-алые глаза слегка заблестели. Она тоже акроидный: рдеющие русые волосы и шрамы на коже. — Меня зовут Ванесса, — начала женщина. — Это, как ты уже поняла, Бастер, а шумный парень — Винтерхальтер, и лучше не сокращай его имя… в его присутствии. С остальными ты, я так понимаю, знакома. — Чем занимается оппозиция? — кивнув в знак знакомства, поинтересовалась Карен. Вместо Ванессы ответил Кевин, нахмурившись и бегая взглядом по экранам. По ним тянулись невидимые белые линии, как вспышки; мелькали чёрные полосы — всё это только мерещилось. — Как тебе сказать… Видишь ли, когда закрываешь на жестокость глаза, она выходит из-под контроля, — опустив взгляд, пробормотал парень. — Нам и лидеру, Беньямину Майеру, хотелось бы предотвратить то, что мы уже допустили. — Так говоришь, будто ты виноват, — заметила Карен. — Крис, мой брат и он же — мистер Аддерли, состоит в Тройке, — объяснил он. — Я был рядом, когда мы входили в Город. И смотрел, как он совершает ошибки, заключая договор с мистером Радклиффом… А потом… Потом неважно. Ты удивишься, но все люди в этом здании виновны. Поэтому ты здесь. С мониторов стекали полосами крови реки; они же, липкие, багровыми корнями оплетали руки, и Карен вспоминала это же чувство, стоя над особой ямой. На самом её дне покоился её револьвер с тремя оставшимися патронами, выброшенный за ненадобностью перед началом первого Судного дня — она помнила. Карен долго смотрела на Кевина, а затем отвернулась и прикрыла веки, прячась в их темноте от искажённой болезнью реальности. Бастер сделал быстрый неразборчивый жест и вышел (должно быть, он нем), а Ванесса, подойдя к Кевину, с едва слышимой опаской предупредила его, что пойдёт к лидеру, Майеру, вместе с ним. Попросив Карен оставаться под присмотром оставшихся, Кевин перед уходом улыбнулся ей добродушно: — Я верю в раскаяние. А ты? Ей нужны были последние три патрона со дна особой ямы.

***

      Страшнее всего оказалось собственное отражение. Карен долгим отсутствующим взглядом всматривалась в пустые тёмные мониторы, как человек смотрит на себя после преступления. Однако её одолевало вовсе не чувство вины или раскаяния, наоборот — ощущение ужасающей несправедливости, лёгкое раздражение и болезненная досада от недосказанности в строках памяти. Седые короткие волосы, металлически серые глаза, бледная, как мрамор, кожа и линии глубокого шрама на переносице — это всё было не ею, но симбиозом её и болезни. Карен пыталась — так и не смогла сказать, что означала она сама, без помешательства Бездны в зрачках. Она не была ни острыми чертами лица, ни тонким телом; не была ни хладнокровием, ни жестокостью; она, до банального, не была, иначе её не звали бы призраком и тенью. Её, в целом, по-разному звали, не всегда в положительном ключе; и называли по разным именам, когда обращались к образу в отражении уцелевших мониторов, и ни одно из них не было ею, не даровало значения. Карен смотрела на разбитые мониторы, в чёрной пустоте которых никого не было, и внимала этому отсутствию формы и материи, разума и души. Годами ранее, когда экраны молчали цельными, она увидела бы контуры настоящей себя в тёмной поверхности; но сейчас там было пусто, ничего не являлось её взору, абсолютная мертвенная тишь, как вырванное с корнем древо. Только кристалл на шее, казалось, саднил и вспыхивал аметистовым сквозь одежду — чего не происходило, но мерещились в мониторах цветные полосы, как жестокое напоминание. Карен понятия не имела, кто она теперь, но точно знала, что должна была делать, и именно эта холодная точность, как белый халат на белой коже в белом коридоре, её и ужасала. Три оставшихся патрона...       Когда Кевин и Ванесса покинули здание, Бастер и Винтерхальтер в углу зала обсуждали детали какой-то встречи. Последний эмоционально жестикулировал, и в контрасте со скованностью немого мужчины он казался ещё громче, чем в комнате охраны. Карен, проходя мимо, случайно услышала пару ключевых слов, после чего стало ясно следующее: Винтерхальтер вместе с несколькими людьми из других групп оппозиции отправлялся на встречу с шайкой головорезов, из которых лидер планировал сделать союзников. Сначала она, с удивлением рассматривая безопасную обстановку, не придала значения их словам и прихромала к Авелин за новыми бинтами, но та даже не заметила её в дверном проёме. Девушка, положив ноги на стол, мокрыми глазами смотрела в одну точку, поглаживая шрамы на ладонях. Карен ожидала её внимания лишь пару секунд, а после ушла, решив не мешать ей скорбеть. Рана на боку снова досаждала, и от боли искажались полосы света с разрушенного потолка — возвращались галлюцинации. Думая про необходимость таблеток, Карен опять вспоминала про Роуза; думая про него, ей на ум приходила единственная на данный момент возможность найти его и попросить об одолжении — пойти вслед за Винтерхальтером, парнем с меткой Феникса на ухе. Тогда она, раненая и уставшая, и сбежала по горячим следам, ни о чём не задумываясь.       Карен проследила с безопасного расстояния за незнакомыми людьми, ожидающими Винтерхальтера в одном из зданий. Когда группа из пяти человек вышла и направилась в сторону ещё восточнее, она последовала за ними, так аккуратно, как это только было возможно в её состоянии. Где-то внутри покоилось предчувствие — только поэтому Карен осмелилась сбежать. Укрывающая небо дымка по-зимнему посветлела, выбеляя все окружающие объекты, но со скорым наступлением весны землю вновь укроют вечные сумерки и редкие красные пятна солнца. Слой снега хрустел под ногами, и Карен замерзала, однако не прекращала брести, не желая упускать из виду группу. Они остановились у одного здания, но внутрь вошло только двое человек, включая Винтерхальтера. Карен не знала, что происходило в доме, но отошла в сторону, выжидая чего-то неопределённого. Люди, принадлежащие этой шайке, были раскиданы тут и там, и с несколькими из них Карен встречалась, однако никто не выражал ни удивления, ни сопротивления — территория их не волновала. Когда предчувствие достигло апогея, переходя в нервное возбуждение, она оглянулась: Винтерхальтер, другой человек и незнакомый лидер шайки выволоклись из здания, продолжая о чём-то переговариваться. Постепенно к ним стеклись другие любопытные головорезы. Карен наблюдала за людьми с переулка. За спиной была широкая площадь — бывший парк, испещрённый тонкими линиями разломов; за спиной чёрный, чёрный взгляд. Она обернулась, но никого не увидела, и в это же мгновение вдали кто-то сдавленно закричал. Пару человек уловили звук, а лидер напряжённо замер. Когда кто-то вновь заорал, Винтерхальтер эмоционально воскликнул нечто неразборчивое, и некоторые из головорезов вооружились. В тенях скользило движение, загоняя людей в оборонительную позицию. Из ниоткуда открылся огонь — и тут же они скрылись за обломками зданий и в уцелевших стенах, готовясь дать отпор. Винтерхальтер собрал своих людей и вывел их в сторону — в сторону Карен. Она попыталась спрятаться, но её заметил член оппозиции, а Винтерхальтер приблизился, увернувшись от пули. Он удивлённо воскликнул: — Что ты здесь делаешь?! Карен покачала головой отрицательно, не в силах ответить. Ей всюду мерещился взгляд: сначала он смотрел со спины, но, стоило обернуться, как тот перемещался в сторону, а после исчезал. Затем с прежней силой пилил затылок, и Карен так и оглядывалась по бокам, пытаясь различить хоть тончайший контур чужой тени. Винтерхальтер потряс её, пытаясь привести в чувства. — Ты в адеквате вообще? — раздражённо спросил он и обратился уже ко всем. — Пошлите. Те ребята — больше не наше дело. Парень поспешно подталкивал людей вперёд, пока они не сорвались на бег; сначала он тащил Карен за ними по парку, но позже она отстала, остановившись где-то в центре. Сухие мёртвые деревья вспыхивали болезненными чёрными молниями на белизне снега. Разбитая тропинка вела к тому, что осталось от фонтана, и Карен подошла, касаясь надломленных каменных краёв. Снег на дне — и ей казалось, она почти различала в отдельных снежинках цветение белых лилий. Их лепестки тлели на морозе, не создавая тепла. Когда Карен наклонилась, желая коснуться нематериального образа, залаяла белая собака. Она вернулась к ней; чёрный взгляд был совсем рядом — и в отличие от их встречи в кинотеатре, Карен обернулась. Роуз ёжился под дуновениями холодного ветра и в привычной манере склонил голову набок, встретившись с ней взглядом. Карен опасливо покосилась, когда заметила сжатый в его руке кинжал; когда уловила в слишком резких движениях волны безумия. Роуз пронизывающе глядел в неё, а после выдохнул бледным облаком пара: — Повернись. Кинжал будет использован по назначению. Карен смотрела вопросительно, а он развёл руки в стороны и с издёвкой повторил. Солнце над его головой вспыхивало красным пятном, и длинные ветви сухого дерева сплетались в удерживающие светило рога. Блики скользили по кудрявым волосам, окрашивая их в малиновый. Карен замерла, и тогда Роуз вскинул ладонь с кинжалом в её сторону и агрессивно сплюнул: — Повернись. Спиной. Он сделал предупреждающий шаг вперёд, и Карен медленно развернулась, держа руки в безопасном расстоянии от тела. Она ждала чего угодно, но совсем не страшилась — или только чуть-чуть. На короткий миг холодный воздух застеклянел в напряжении. Дыхания Роуза не было слышно — Карен тоже перестала дышать. Псих невидимым движением приблизился, как вспышка света. И спины ласково коснулся край острого, как кончик иглы, кинжала. Лезвие скользило вдоль позвоночника, Карен не шевелилась, воздух, как ледяная струна, вибрировал. Кинжал остановился у поясницы и надавил; волокна куртки затрещали, расходились под давлением. Роуз медленным движением, будто пытаясь не спугнуть, обхватил шею спереди. Ускорившийся пульс бился в пальцах психа, и он давил, вылавливая его, как мотылька; давил недостаточно для того, чтобы лишить воздуха. Карен шумно сглотнула, и движение кадыка псих тоже поймал, точно удерживая в своём безумии его эхо. Когда он ещё сильнее нажал кинжалом, Карен вцепилась обеими руками в запястье, не позволяя воткнуть нож… в спину, ответно. — Что ты хочешь? — процедила она. Псих, согнув лишь шею, невесомо, от нелюбви к касаниям, положил подбородок ей на плечо, с сумасшедшим весельем рассматривая только контуры лица. Он сжал пальцы совсем чуть-чуть, но и этого хватило, чтобы начать задыхаться; Карен откинула голову назад, чтобы не лишиться возможности дышать, но от резкого движения и сама вдавилась спиной в лезвие. Псих почти что мурлыкал, и по его близкому дыханию Карен точно определила, как давно он не принимал лечение, отчего ещё сильнее убедилась: ничто его не остановило бы от импульсивной жажды мести, пусть Роуз и говорил, что более не держал зла. — Знаешь, я только вчера заточил кинжал. Удачно мы с тобою встретились, — мурчал он и водил лезвием туда-обратно. — Это будоражит, да? Карен слабо дёрнулась, аккуратно проверяя, не отпустят ли её, но псих будто даже не собирался. Пока что — она знала, что он издевался, и никогда не принёс бы ей смерть собственноручно; когда-то многократно клялся. — Боже, всё-таки я был прав. Снова, — вздохнул Роуз. — Теперь всё совсем иначе, да? — Что ты хочешь? — повторила Карен. — А ты? Что ты хочешь? Она поджала губы, некоторое время медлила. Роуз вдавил лезвие ещё глубже, кончик коснулся болящей кожи. Карен разглядела на дне разрушенного фонтана белёсый пепел на снегу, оставшийся после цветения эфемерных лилий. Она зажмурилась и всё-таки призналась: — Я… акроидный. Она почувствовала, как псих всем телом вздрогнул, но не подал виду, ответив: — Я так и думал… Бледная убийца — бледный акроидный. Как Сильвер. — Ты украл таблетки. Они нужны мне, — медленно тянула каждую букву. — О, Карен, — он улыбанулся ещё шире, чем прежде. — Ты так боишься того, что нас роднит. Не надо — обуздай наше проклятье, и тогда, если ты увидишь Его, мне больше не придётся… Он резко замолчал, и Карен спросила: — Не придётся?.. — Выбирать. Роуз несильно толкнул её в сторону обломков фонтана, а сам отошёл чуть назад. Карен сразу же повернулась к нему лицом. — Ты мне мстишь. — Кто из меня мстит? — невесело фыркнул псих и с горечью продолжил. — Мой Бог тебя любит. А я — нет, я… Я ненавижу, наверное. Ненавижу тебя за то, что произойдёт. Он прекратил улыбаться, злостно сверкая темнотой глаз и, быстро, как молния, приблизившись, ударил под дых. Карен тяжело прохрипела, сгибаясь, и псих толкнул её на землю — мир перед глазами содрогнулся одновременно с падением в холодящий самую душу снег. — Я не хочу, чтобы это происходило. Я не хочу, Карен! — кричал он, срывая и без того осипший от мороза голос. — Но это происходит: с какого-то момента мы меняемся тенями. Роуз ударил носком сапога по рёбрам, Карен простонала, резко сгибаясь. Рана на боку снова открылась — маленькие багровые пятнышки на белом полотне. Псих это заметил и, надавив ногой на рану, перевернул слабое тело на другой бок. Карен схватилась за сапог, и Роуз быстрыми шагами отошёл назад, волоча её, вцепившуюся, по земле. Карен разодрала о каменные осколки лицо и хрипло выругалась, тщась подняться, но псих со всей силы побил ещё раз, отбрасывая её, как шавку, подальше. Карен перевернулась на спину, тяжело дыша. Снег раскрасился кровавыми линиями. Роуз приземлился на колени рядом и следил за малейшим движением её взгляда. Он ударил её затылком о землю, чтобы Карен не качала головой, нервируя его, и продолжил: — Если ты увидишь Бога, мы не поменяемся тенями. Всё останется так. Из нас умрёт только тот, кто должен. Я. Карен, пытаясь понять его мутные слова, чувствовала, как накатывала от боли истерика. Она залилась горьким смехом, пока псих не положил ладонь ей на лицо, тем самым предлагая заткнуться. Сквозь полные искр безумия пальцы Карен смотрела холодным металлическим взглядом убийцы. Роуз подрагивал то ли от холода, то ли от сумасшествия; он резко задрал ей голову назад и нажал ногтем точно на след от шприца на шее, будто зная его расположение. — Видишь это? Помнишь это? Меняемся тенями, бледная убийца. Вот, что я имею ввиду. Карен отползла чуть в сторону, оставляя за собой кровавый след. Она чувствовала тёмный взгляд и —совсем на мгновение— начало казаться, что во вторую злополучную ночь в том коридоре чужая тень, мелькнувшая где-то за спиной, принадлежала Роузу; выстрел доносился из его рук — вот только он не умел стрелять. Зато умел не договаривать и половины правды, клясться в отличных от своих утверждений словах и только расплывчатыми фразами намекать на ответы. Карен опять смеялась, пока псих медленно плёлся за ней, уползающей в неопределенную сторону. Менялись тенями — конечно; вот только был начат процесс совсем с иного. — Ты причастен к смерти Уильяма, — осознала она. — Ты сам… украл мою тень. Из-за тебя что-то началось, поэтому ты… пытаешься всё исправить. Всё так? Роуз напуганно таращился на неё. — Исход был простым: ты, как зло, умираешь — Уильям живёт. Тебе дался шанс, — уверял он. — Я не убивал Уильяма. Его я… Боже, люблю, пожалуй. Как и ты — Рейвена. Никто из них не заслуживал этой любви, тебе не кажется? Карен молчала, пока псих, объятый бледно-серым миром и безумием, уклонялся от ответа или игнорировал настоящую истину. Она знала, что он знал; и он знал, что она знала лишь контур от всей правды — ореол спасительного света, ведущий в сторону верной гибели. Впрочем, любая дорога вела к одному исходу. — Я думал, никто меня и не полюбит, кроме Бога. Теперь понимаю: это нас никто не полюбит, кроме моего Бога. Ты должна Его увидеть, и, может… Ты должна его увидеть, — повторял Роуз. — Я не дам таблетки, ты увидишь Его и всё прекратится. — Это не ответ, — хрипела Карен. Она с трудом поднялась на дрожащие ноги, Роуз придерживал за локоть. Карен продолжила: — Что связывало тебя и Уильяма помимо экспериментов? — Я уже ответил, — он ещё больше помрачнел и отошёл. — Чарли… — она вцепилась ему в плечо, то ли удерживаясь на ногах, то ли пытаясь надавить. — Кто убил Уильяма Фишера? Он скалился от касания, но терпел; колебался, но ответил: — Знаешь, смерть — длительный процесс; его запускает… одно событие из стечения обстоятельств — так они говорили, да? Вот Уильям и стал умирать из-за тебя. Без тебя он не сошёл бы с ума тогда… в пустырях. Роуз толкнул её обратно в снег и замахнулся ногой, но, когда Карен в попытке защититься сжалась, не ударил. Она, тут же всем телом изогнувшись, зацепилась за чужое колено и приподнялась, выплёвывая: — Пустыри? Пустыри?! Ты говорил, что не знаешь! Ты поклялся, что ничего не знаешь! — Получается, даже мне нельзя верить, — безразлично пожал плечами Роуз. — Ты… — Карен оскалилась. — Что тогда произошло?.. Он с заметным отвращением отошёл, увиливая от чужих цепляющихся за одежды и кожу рук. Без опоры Карен, прохрипев, обратно упала наземь. Когда она попыталась схватиться за него и приподняться, псих вновь увернулся и нервно покрутил ладонь у рукояти кинжала в ножнах. — Много чего происходило. Что именно тебя интересует? — чуть погодя, уклончиво ответил он. — Псины, — процедила Карен, тщась встать и медленно подползая обратно. — Да… Никто не смог бы заставить их слушаться… а Уильям посадил зверей на чёртовы поводки, — снисходительно опустив на неё взгляд, объяснил псих. — Из-за тебя. Рейвен и остальные мертвы из-за тебя. Уильям мёртв из-за тебя. Я мёртв… благодаря тебе. — Это ни разу не ответ, — раздражённо повторила она. — Может быть. Но, знаешь ли, косвенная вина — всё ещё вина, убийца. Карен одним точным движением достала из кармана на сапоге психа его запасное лезвие и вонзила ему в ногу. Он простонал и отпрыгнул, а затем приземлился рядом, со злостью рассматривая её. Карен, мелко подрагивая, прошипела: — Прекращай выёбываться, ты всех задрал с этим. Почему Уильям убил их? Как это относится ко мне? — О, милая, у вас с ним одна-единственная, общая причина убивать то, что любо, — фыркнул он. — Ты поймёшь, если увидишь Бога. — Как же ты… Я не увижу Его. Его нет, — твердила она. — Ты просто очень болен. Ты даже не… ты не… — Не кто? — напрягся псих, догадываясь по тону. Они и это уже проходили, и Карен осознавала, в какую сторону давила; но ничего не могла поделать, уже начав, — от боли поехали тормоза. — Бог человеческий — и он мёртв. А ты не человек… Чарли. И твой дьявол — не бог. Но… Это было зря: вспышкой света лезвие вошло чуть выше сердца. Недостаточно глубоко для того, чтобы мгновенно прекратить жизнь. Это произошло слишком быстро, чтобы отследить движение. Карен вскрикнула, от резкой боли брызнули слёзы. Роуз поднял её только для того, чтобы опять прижать к земле, с бешенством бегая тонкими зрачками по убийце, истекающей кровью. Он занёс кинжал над её лицом, и Карен сквозь марево рассмотрела своё отражение с одной его стороны и часть отражения Чарли — с другой. — …Но ты умрёшь, — продолжила Карен, сжимая от боли зубы. — Как человек, если тебе от этого проще. Чарли замер. Кинжал не двигался, закрыв вид на лженебо металлической волной. По лицу психа вместе с пятнами солнца прошлись несколько эмоций, но ни за что определённое он так и не зацепился, оцепенев. — Я понял. Он задумался лишь на мгновение, а после, издав нечленораздельный звук, воткнул нож себе в грудь, чуть выше сердца — туда же, но гораздо глубже, чем ей… И с озадаченным видом остановился, не вынимая из себя лезвие. Небо странно трещало. — Я понял… О, Боже, я понял! Понял! — с жаром воскликнул псих. — Ты — человек, человек, бледная убийца, ты, по большей части, человек, а не то, что мне тогда показалось… этого так мало, меньше половины, меньше, чем… Ты — человек, а люди видят Его только перед… Я так не хочу. Ты не должна умирать, не должна видеть… Знаешь… Он вынул лезвие, хлынула горячая кровь, окрашивая тёмную рубашку в тона ещё темнее, окрашивая и снег, и стекая по телу на чужую кожу, и капая на светлый металл протеза. Чарли в сердцах приложил руку Карен к своей ране, а свою — к её; ему так важны собственные ритуалы. Она уловила медленное, слабое сердцебиение под пальцами. Ещё отчётливее, чем слышала своё, бьющее по ушам вместе с гудящей болью. — Я отдам таблетки с условием. Я отвечу на любой вопрос с условием. Я дам время подумать — и найду тебя… Карен заинтересованно не спускала взгляда, пока всё перед глазами темнело от боли и хлещущей из раны крови. Ею так сладко пахло, как пахнут весенние цветы, раскрываясь на холодной гнилой плоти мёртвого тела; как пахнут белые лилии, что-то обещая. Чарли сильнее сжал её ладонь, придерживаемую у его кровоточащей груди, и она вдруг заметила на его лице небывалое воодушевление, почти радость то ли от осознания чужого человеческого начала, то ли от ситуации в целом. — Не принимай ничью сторону. Никому не верь. Этот город — большая ложь. Никому не верь, — он ещё несколько раз это повторил. Но не продолжил: кто-то выстрелил, пуля вошла в обломки ближайшего здания, и с него посыпались пыль и осколки бетона им на головы. Карен улавливала далёкий голос Винтерхальтера, но всё её внимание приковано только к ощущению крови, даже сквозь перчатку, и к смолисто-чёрному взгляду. Чарли наклонился ближе и последним, что он сказал, было: — Это условие нашего договора: не верь мне, Карен. Он нарисовал тёмно-малиновой кровью на её щеке полосу, как незаконченный последний символ молитвы акроидных — «прощение»; совсем как тогда, в месте пароксизма чужого безумия, но не их. Их безумие было только впереди, их безумие покоилось под землёй, взрастало сквозь разлом, и кто-нибудь из них —Чарли и его Бог правы— будет распят чёрным базальтом лженебесного сна… только тогда, когда их похожие, как две капли крови, тени окончательно сменят друг друга. Роуз исчез, как исчезает туман, как выключается свет; их кровь смешалась, залив снег и дорогу. Карен не помнила ничего из того, что произошло дальше: ей в полу-акроидной полу-агонии снился сон, изборождённый полупрозрачными корнями, которые поглотили в себе все знания, припрятанные между строк, написанных кривым почерком белой собаки; белая собака ожила и вышла из уголков воспалённого сознания дорогого психа. Карен ничего и никогда ему не обещала, ни в чём не клялась.

***

      До тела снизошли адские муки. Карен очнулась, задыхаясь от боли. Раны почти лишили возможности двигаться, но, превозмогая себя, она вскочила на ноги, готовясь бежать. И хотя мир кружился и темнел, Карен смогла отличить в сплошном месиве из пятен несколько уже знакомых силуэтов. Дыхание было рваное, она старалась обуздать его, лишь бы не захлебнуться в ужасе. Она, успокоившись, попыталась обратно сесть, всё ещё ничего не видя, но её аккуратно положил кто-то из присутствующих. Голос Ванессы попросил дышать глубоко и ровно, и Карен окончательно пришла в себя. Никого, кроме женщины, в комнате не было — в комнате охраны. Она протянула одежду, и Карен, благодарно кивнув, поспешно скрыла раненую кожу и тугие бинты от лишних глаз. В этот же момент мимо прошла Авелин и, бросив долгий взгляд, с удивлённым видом рванула в обратную сторону. Ванесса что-то безуспешно расспрашивала, но Карен не слушала, стараясь отвлечься от чувства боли. Мысли занял диалог с Роузом: всё-таки он знал куда больше, чем говорил, и если бы была возможность остаться с ним наедине, когда псих в здравом уме… Через некоторое время вместе с Авелин в комнату зашёл Кевин. Он молчал, но выглядел очень раздражённым, будто готовый вот-вот сорваться. Карен выжидающе смотрела на него, а, когда ей надоело, демонстративно легла на плед, но её тут же обратно подняла Ванесса. С каждым мгновением сознание всё глубже пропитывало помутнение… Солдат с крайне раздосадованным видом перевёл дыхание и спокойным, слегка дрожащим голосом спросил: — Кто тебя избил? Карен промолчала. За глазами Кевина ей вновь мерещились лисьи, за его спиной рыжий мех, на полу хвосты отдельным существом, как дождевые черви, выворачивали свои пушистые тела. Они пропадали, стоило лишь опустить взгляд, но солдат оставался подозрительным: с постоянным, явным чувством вины, привязанной к нему, как камень к шее. Кевин сел рядом и попытался прикоснуться к плечу, но одёрнул себя, вспомнив про раны. Он напряжённо улыбнулся, стараясь выглядеть добродушно. — Почему он избил тебя? — солдат спросил, и стало кое-что ясно. — Я в порядке, — отрезала Карен. — Если я попрошу остальных выйти, ты скажешь мне? Она уловила за словами знакомые в ангаре нотки, и выросли вокруг стены того здания, тут же разрушаясь от частых взмахов ресниц. — Ты мне не друг, — отказалась Карен. — А у тебя вообще есть… какие-нибудь друзья? — тут же спохватилась Авелин, с подозрением рассматривая её. — Ну, такие… с ебанцой. Судя по красным глазам и хриплому голосу, чуть ранее она плакала. — Просто спрашиваю. А то вдруг… — Авелин, не надо, — попросила Ванесса. Карен осмотрела людей в комнате: пристальнее всех смотрела Авелин, женщина-акроидный прятала взгляд, а Кевин всем своим существом напоминал идиота, стараясь не раздражаться. Никакие посторонние контуры не возникали в мире, потому он казался до неправильного чистым, лишённым полос грязи — только образы продолжали являться лисьим взглядом у солдата и чёрными пятнышками у девушки. — Вы мне лжёте, — заключила Карен. — Нет, — качнул головой Кевин. — Мы тебе всё расскажем, но сначала ответь, почему тебя избили? — Это… личное, — вырвалось у неё. — Значит, вы всё-таки знакомы, да? — надавила Авелин. — С кем? — Карен сделала вид, что не понимает. — С тем, кто… — Авелин замолчала. — Неважно. Кевин, скажи ты ей. Я не могу. Она выразительно посмотрела на солдата и тут же исчезла за дверьми, прикрыв их. Только отдаляющиеся неспешные шаги разнеслись по залу. Карен проследила за шлейфом её движения и перевела взгляд на парня, надеясь услышать всю правду хоть в этот раз. — Человек, который представился как Роуз, нарушил условия договора с оппозицией, — объяснил Кевин. — Винтерхальтер разглядел его сегодня, когда вернулся за тобой. Почему ты сбежала и… Он помолчал, нечто обдумывая, а после попросил Ванессу выйти. Когда она покинула комнату, Кевин захлопнул дверь, убедившись, что никто не подслушивал. Карен в лёгкой панике осмотрелась в поиске тяжёлых или острых предметов, но солдат, уловив напряжение, в примирительном жесте показал пустые ладони. Он, сев на пол неподалёку, зашептал: — Я знаю, что ты акроидный. По-лисьи сужались глаза, и в мягком оттенке кожи играли незримые рыжие пятна. Карен вздрогнула и попыталась возмутиться, но только обессиленно выдохнула, слегка подрагивая. Боль на мгновение пропала, будто напоминание о том, кто она; показалось, от ран ничего не осталось, но жестокими импульсами чувства вернулись, заставив Карен согнуться и зашипеть: — Это не так! Солдат глядел на её мучения обеспокоенно, но не решался сделать ничего определённого. Он некоторое время молчал, ожидая, пока Карен прекратит жмуриться, пересиливая боль от резких движений, а после заверил: — Я никому ничего не скажу, обещаю. Я случайно подслушал часть вашего с мистером Радклиффом диалога. Карен вытерла рукавом непроизвольные слёзы и, наконец прекратив корчиться, выдохнула: — Что ты знаешь? — Ещё твоё имя… настоящее. Мраморной статуей она замерла, медленно вспоминая каждую букву, выведенную по сознанию чёрным туманом. Вместе с ними припоминались сквозь пелену времени грубые материнские руки, обездоленный взгляд отца, веснушки тётушки и рваные выдохи Мэри — только последнее Карен помнила. Она медленно схватилась за голову лишь одной рукой — протез был разряжен, и металлические пальцы не сгибались, безвольно заледенев. — Это уже давно не моё имя, — отрицала Карен. Кевин подсел ближе и тепло улыбнулся, но она переместилась чуть в сторону, со злобой косясь в сторону солдата. Взлохмаченные, отросшие, испачканные в крови волосы лезли в глаза. — Тогда как мне называть тебя? — спросил парень, для чужого комфорта тоже отодвигаясь подальше. — Рейвен. — Но и это, судя по всему, не твоё имя. — Зачем тебе моё имя? — Карен напряглась ещё больше. Кевин раздумывал над ответом, рассматривая свои руки, а затем заявил: — Я бы хотел, чтобы ты мне верила. Здесь никто не принесёт тебе вреда. — Это не причина, — продолжила гнуть Карен. — По какой причине я здесь? Солдат снова задумался и почесал переносицу по привычке. Он недолго выбирал, как ответить, но даже этого хватило, чтобы почувствовать между чужих мыслей вину, сожаление и что-то ещё, тяжёлое и чёрное, как страшный грех. Карен моргнула, отгоняя обострившееся в ней особое. — Оппозиции… нужна информация про лаборатории, — выдохнув, объяснил парень. — А ты как-то связана с мистером Радклиффом, значит, ты что-то знаешь? Информация про него кому-то, как бы, стоила жизни. Ты очень поможешь, если окажешься… — Нет. Карен с трудом поднялась на ноги и, опираясь на стену, попыталась покинуть комнату. Все объекты внутри задрожали, как под водой, и она тонкими зрачками выискала в отдельных полосах разорванную на части белую собаку; псина мерцала, не в силах собраться в единый образ, как и Карен, разорванная от боли, не могла собраться с мыслями. Кевин ощутил её полубезумный бред и поднялся, посадил больную обратно на плед, после чего неожиданно холодно заявил: — Мы ещё поговорим, когда тебе станет лучше. Чуть позже ей принесли обезболивающее.       А утром Карен, она же Рейвен и она же Кэраэла Хендерсон, задалась прежними вопросами, уловив в чужих диалогах имя Самаэля. Будущее складывалось в цельную картину: она сделает всё, возвращаясь за ответами, поскольку под землёй, на дне ямы, покоились три её патрона в старом револьвере. Лишь четвёртый из них выстрелил в никуда, схоронившись поражением в асфальте, но остальные, поблескивая на солнце сквозь пелену воспоминаний, горячо клялись в верности. В конце концов, проигранная битва никогда не означала проигранную войну.