Убей Лженебесного

      Свет мерцал на холодной стене, то окрашивая её в белый, то предавая темени. За дверью тесной камеры слышались шаги и возбуждённые голоса. С твёрдой кушетки на пол медленно капала тёмная, как тени, кровь, отдающая в мерцающем свете слабым аметистовым оттенком. В углу сидел человек в халате, бросая короткие взгляды и записывая нечто в свой блокнот. Умиротворяющий звук его ручки, то и дело, погружал в тревожный сон, но сейчас спать не хотелось. Шаги за дверью стали ближе, некто остановился, раздумывая. Я чувствовал его дыхание кожей, как и каждый прочий звук, тонущий в густом воздухе. Вентиляций не хватало, чтобы полностью очистить его от излучения, вдыхаемого вместе с кислородом; я видел, как не привыкшие люди погибают. Он показывал мне мир за пределами нашей мёртвой норы — я видел всё. Человек за дверью сделал несколько глубоких вдохов и вошёл, рассматривая нас, как древний артефакт. Мы промолчали. Человек подвинул один из стульев ближе и сел, легко касаясь ладонью кушетки. Он опустил взгляд на вспоротую грудь, рассматривая стекающую по ней аметистовую кровь. Бумага, спрятанная под кожей, засаднила. Приподнятые брови: мы знаем, что человек задаёт себе вопросы по поводу трупного цвета тела, как и предыдущие люди в халатах, выпытывающие из нас ответы. — Откуда раны? — спросил он у учёного с блокнотом. — Он вскрыл се…себя, — пробормотал тот. — Чем? — Ручкой и но… гм. ногтями. Человек скривился и перевёл взгляд обратно на нас, но не выдержал осколков Бездны и космоса, что погибали в больной радужке. Он поставил руку нам на грудь, с заметным профессионализмом ощупывая рану, а после вновь посмотрел на нас, на этот раз с твёрдостью и полной вовлечённостью. Зелёная, даже салатовая кислота ползла по его глазам; никогда прежде я не видал подобного оттенка у обычных людей. Он засмеялся над моей наивностью и убедил меня в том, что это искусственно вызванная… мутация. Я отогнал от своих мыслей Его, размахивая свободными руками: после моих возражений и настойчивых слов нас только вчера согласились развязать, но за дверьми, конечно, стояли охранники с ружьями. — Ты знаком с Бертрамом? — без всяких предисловий спросил человек, с непониманием глядя на наши телодвижения. Я прекратил гнать прочь Его и заинтересованно приподнялся на локтях, но нас незамедлительно положили обратно. Иные учёные, навещающие нас последние недели, начинали с банальных вопросов, на которые я, по Его просьбе, не отвечал. Этот человек метил чуть выше — зря, я клялся молчать по поводу произошедшего под землёй, пока наши условия не выполнены. — Он мой убийца, — промолвил я всеми известную истину. — Бертрам меня убил. И до того, как человек продолжил расспрашивать, я добавил: — Не пытайтесь. Наша воля непреклонна, — Он заговорил со мною вместе, и я покачал головой, прогоняя Его от моего языка. — Я буду говорить только с Бертрамом. — Именно он и попросил меня расспросить тебя. Я обычно таким не занимаюсь. — Разве? — мы улыбнулись человеку. — Вы сами рвались поговорить с нами, готов поклясться. — Я мистер Фишер, — представился человек, невежливо проигнорировав наши слова. — Тебя зовут Дамиан. Тебя нашли на территории неудачного проекта по изучению акроидов, верно? Ты помнишь это, Дамиан? В той части меня ничего нет; там, где нет Его, нет и меня настоящего. Там есть лишь мертвец, убитый предательством и издевательством, жестокостью и, разумеется, желанием исправить ошибки, воссоздав былое. С потолка потекла эфемерная кровь, идентичная нашей, и я отчётливо представил лица тех, кому повезло чуть меньше; и вкус их плоти. — Мы в здравом уме, мистер Фишер. А вы не психиатр, чтобы расколоть нас. — Дамиан, ты осознаёшь, кто ты? Я чувствовал, как Он сел у изголовья кушетки, касаясь ледяными пальцами моего лица. С Его рук слетали белоснежные искры, словно Он создавал маленькую вселенную в этой камере, разбрасывая по ней звёзды. — Я Бог, — сказал Он моим языком, и я резко сел, отгоняя Его образ от себя. — Помолчи! Прошу прощения. Он Бог, а я мертвец. Мистер Фишер отшатнулся, когда мы приняли сидячее положение, неосознанно нависнув над ним. Он стал напуганно разглядывать нас, укрытый чёрной тенью. Учёный совсем молодой, а мягкие черты лица делают его ещё моложе — ни меня, ни Его не трогает его почти что юношеский неподдельный интерес, перемешанный со страхом. Мы легли обратно и укрылись простынёй повыше, чтобы мистера Фишера не смущали ни нагота, ни раны, ни цвет кожи. — Сколько человек было с тобой, Дамиан? — Уже нет разницы. Кто-то из нас должен был выжить, — мы пожали плечами. — Я голодал. — Я знаю, — мистер Фишер горячо покачал головой. — Я не хочу, чтобы тебе приходилось вспоминать это, Дамиан, но, скажи, сколько с тобой было человек? — Я отвечу только Бертраму. Мистер Фишер выдохнул и кивнул, а после, чуть улыбаясь, протараторил: — Он придёт, Дамиан, он правда попросил меня присутствовать, потому что тебя нашёл я, ты помнишь? Ты помнишь меня? Он придёт, скоро. Мы проигнорировали его речь в приступе нервного возбуждения и накрылись простынёй с головой, словно я по-настоящему мёртв. В моей юности так укладывали мёртвых; в моей непрожитой юности — чёртов Бертрам, когда ты войдёшь, я напомню тебе, сколько лет жизни ты мне задолжал! Он ободряюще улыбнулся: я не видел Его нигде, но чувствовал каждою частицей себя, как Он улыбается, ибо я улыбался сам. Не я, улыбался не я — Он сам улыбался нашими треснувшими кровоточащими губами, потому я чувствовал Его так, как чувствую себя. Мы ждали прихода моего убийцы, а мистер Фишер вышел, нервно оглядываясь по сторонам. Человек в блокноте перестал писать и рассматривал нас лёгким, почти не ощутимым взглядом; он нравился мне, потому что он нам не мешал, и я хотел украсть его обратно в нашу нору, чтобы её тишина нарушилась этим успокаивающим звуком ручки, скользящей по бумаге; однако, норы больше нет. К тому же, Он промолвил, что человек с блокнотом болен, а поэтому не переживёт спуска ни в один из источников окутавшего землю излучения. В какой момент излучение выбралось оттуда наружу я не знал: я был внутри, когда всё произошло, но чувствовал, как долго тряслась земля после Взрыва; она и ныне продолжала дрожать, будто от невыносимой боли. Я понимал землю, когда наша кожа расходилась, как её плиты, обнажая нашу с нею общую давнюю болезнь. Я всецело понимал землю, потому что был схоронен и сожжён в её недрах. Мистер Фишер вернулся, в возбуждении слегка подрагивая. За ним в камеру величаво вошёл белый, как пятно света, человек с тёмно-голубыми, почти синими, как морское дно, глазами. Это Бертрам — я мысленно представил своего убийцу Ему и стал с нежностью разглядывать изменившееся за годы лицо давнего друга. В некоторой степени я был благодарен: если бы не трусость Бертрама, я бы никогда не познакомился с Богом; в последние годы человечества меня бы не забрали в маленький подземный Ад, и я не встретил бы на дне особенное существование в облике укрытого аметистами Древа, в котором долгое время кристаллизировался Бог. Бертрам не садился на стулья, с неприязнью разглядывая камеру. Он не глядел в нашу сторону, но даже не пересекаясь с ним взглядами, я чувствовал его защитное высокомерие. А Он чувствовал, помимо прочего, вину, припрятанную меж светлых ресниц Бертрама. Я всегда верил, что в момент нашей встречи испытаю ненависть или трепет, но наше гнилое тело не отзывалось на присутствие давнего друга, а больной разум молчал, сжатый цепями Его. Мы подождали, пока Бертрам посмотрит на нас, и я искренне насладился лёгким испугом в его высокомерном взгляде. — Дорогой Бертрам, я бы хотел тебя обнять, — признался я. — Не заставляй связывать тебя, — глубокий голос давнего друга звучал совсем иначе спустя столько лет. Он сделал едва заметный шаг назад, и мне стало любопытно, боится ли он нас или страшится испачкать в гнили неуместно белую рубашку и пренебрежительно накинутый на плечи белый халат? Я улыбнулся одновременно с Ним, и мы приподнялись. — Я не знаю, благодарить мне тебя или проклинать, но спасибо, Бертрам, и будь ты проклят, — горько проговорил я. — Мне очень жаль, — неожиданно чувственно пробормотал он. — Жаль, что тебе пришлось так долго жить в том кошмаре. Ты должен был умереть там, а не страдать. — Но мы выжили, — мы непроизвольно склонили голову набок. — Мы? — Я и Он. Бог. Бертрам вопрошающе подошёл ближе, уже не обращая внимания на обстановку грязной камеры. Мистер Фишер следил за происходящим с наивным детским любопытством; я видел в молодом учёном много рвения, видел страстное желание изучить каждую тайну нового, мертворождённого мира. — Кто ты? — спросил у нас давний друг. Я мог ответить ему. Он заслуживал знать правду, знать всё, что произойдёт в будущем, потому что наши планы грандиозны и непредотвратимы. Мы есть судьба остатков былого мира и зачатков нового, и как судьба, мы никогда не станем мертвы духовно и идейно. Боги, как тот, что в моей голове, бессмертны, они распространяются по мозгам людей, как вирус; а наше мёртвое тело будет жить, пока бьющийся в сосудах камень не поглотит его — тогда я предадусь вечности, как глыба льда в холодном океане, и мы с Ним станем полупрозрачным изваянием кровавой доли этого мира. Но мы не ответили ему, лишь отрицательно покачали головой, легко улыбаясь, словно не осознавая настоящее. Бертрам, поверив в это, решил привести нас… или только меня в реальность. — Сейчас двадцать седьмое апреля две тысячи двадцать шестого года, — нахмурившись, сказал давний друг и посмотрел на часы на запястье. — Пять часов вечера. Тебя зовут Дамиан. Тебя подвергали аморальным экспериментам на протяжении одиннадцати лет, и сейчас ты болен. Ты очень болен, Дамиан. Твоё тело борется с мутацией, ты несколько лет питался одними лишь трупами и… — Что хуже того, — продолжил за него я. — Меня больше нет. Человека, которого ты описываешь, нет. Он мёртв… я мёртв. Я и сам долго признавал это, дорогой друг, но это единственная правда. Бертрам подошёл ещё ближе к нам. — Кто ты? Нам нравилось, к чему всё шло. От восторга болезненно ползли мурашки, проваливаясь в раны от отошедшей от мышечной ткани кожи; от восторга в воспалённых глазах выступали перемешанные с кровью слёзы, а бумага внутри раны на груди засаднила пуще прежнего, умоляя заблаговременно вытащить её. — Вы назвали детей Агонии акроидными? — мы растянулись в безумной улыбке. — Не самое остроумное наименование, но, раз так… Мы привстали ещё больше, приблизились к лицу Бертрама, рассматривая каждый миллиметр его кожи. Он поморщился — от нас несёт гнилью, я знаю; от нас пахнет будущим, судьбою и концом конца мира. — Я короооль акроидных, дорогой Бертрам. Безоговорочный правииитель. Я посредник между Богом и Его детьми. Бооог живёт во мне, — меняя тон голоса на каждом слове, с безумным весельем протянул только я. — Он поселился во мне, когда из-за тебя погибло Древо. Он присматривался ко мне, когда тогдашнего меня подвергли излучению. Ко всем, кто мутировал, присматривался, иначе мы, будь мы непризнанными Им, умерли бы, как остальные ваши… эксперименты. Но Он признал нас; в особенности, меня. Мы залились нездоровым смехом, и Бертрам опасливо отошёл ближе к стене. Дверь иногда приоткрывалась, и внутрь заглядывали охранники, проверяя, всё ли в порядке. Учёный в углу активно использовал ручку по назначению, в отличие от нас чуть ранее: рана на груди вновь открылась, извергая ещё больше крови, что ещё ярче вспыхивала аметистовым в свете лампы. С каждой минутой маленькое светило всё чаще мерцало — скоро потухнет. Наши тени погибали во мраке и вновь восставали в белом освещении. — Мир чётко поделен на чёрное и белое, Бертрам, но ты своим людским разумом не видишь границ, по которым вас распределяет небо, решая, кто будет жить, а кто умрёт; решая, кто станет един с Древом, а кто укрепит своею душою пространство подо Пиками, — на одном выдохе объяснили мы, и только я спросил: — Ты читал архивы Лженебес, Бертрам? Давний друг не смог ответить, лишь утвердительно закивал головою. В его глазах с каждым брошенным нами словом читалось всё больше вины. — Я прощаю тебя, — пролепетал я. — Ты и твой предшественник сделали достаточно для того, чтобы дети Агонии смогли отказаться от человеческого начала. Вы уничтожили в нас человека. Спасибо. Мы помолчали, рассматривая откровенно напуганное лицо мистера Фишера, побледневшего учёного с блокнотом и, конечно, милое сердцу лицо давнего друга, перекошенное горечью. Они наивно полагают, что я псих, утонувший в бреду; вот только «меня» нет. — Всё будет так, как написано в архивах Лженебес, — утвердил я. — Искупи вину. Займись поиском остальных бумаг, Бертрам Радклифф. Их раскидало по могилам. Давний друг всё молчал, но мистер Фишер подошёл ближе и, схватив нашу холодную мёртвую руку, горячо спросил: — Что произойдёт по архивам? Мы улыбнулись ему, попытались вырвать руку из хватки, но с ладони слезла, как перчатка, кожа. Мистер Фишер отпрянул, а мы спрятали оголённое обескровленное мясо под простыню и ответили ему, горделиво щурясь: — Божья бойня. Под напряжённые и откровенно напуганные взгляды мы вонзили пальцы под обескровленную кожу, подцепили обрывок грязного листа и дрожащею рукою протянули его Бертраму. Он принял подарок без раздумий, совершенно не беспокоясь о пятнах крови и гноя на бумаге. Мы заметили отразившийся в глазах старого друга ужас. — Это мой дар тебе, Бертрам. Половина от второго листа. Поймай нас в следующий раз и мы отдадим тебе остальную его часть. «Трое Высших, яко Солнце, Пики и Древо, низвергли Четвёртого Изгнанника в чёрное пространство за продерзание Его — за дарование человеку самого святого, что у них было; самого нещадного — боли. Разделённый вдвое Изгнанник блуждал по извечной тьме в поисках свого хвоста, своей половины; обрубленными крыльями Он пронзал материю изо присного чёрного эфира, а кровь Его оседала алыми камнями в земле. Записки Четвёрки: Кровь кристальных людей содержит высокую концентрацию меди (засчёт чего приобретает оттенок при окислении) и имеет реакции со следующими веществами: […]. Кислоты вида […] растворяют […], из которого, по большей части, состоят наросты. Результат реакции напоминает прозрачную жидкость без вкуса и запаха. У меня не осталось идей, где её можно применить, но я не собираюсь останавливаться… И продолжу переводить их легенду — мне трудно разобрать речь.» — Больше ты не сбежишь, — процедил Бертрам, закончив бегать по текстам глазами. Это было крайне наивное суждение.

***

      Когда Мы сбежали в центральный рифт, Нас не смогли догнать: людскому телу не выдержать силы излучения на дне. Здесь, под миром, Мне мерещились погибающие в огне орлы, восстающие из собственного праха. Мне казалось, Я и сам сгорел, а сейчас агонизировал в пепле, оставаясь в живых лишь засчёт пульсирующей одновременно с сердцем боли; сейчас Меня из пепла изново лепил языками пламени Бог. Мы вышли из уютной норы к ветке туннеля, где поселились Наши отчаянные дети: от бледно-розового и до малинового. Среди них не сверкал Мой цвет, сотканный из первоисточника, из самого Древа, погибшего и возрождённого там, где ему будет место. Над Нашей головой ползла плотная дымка, точно уютный потолок разломов, сотворённый из скоплений акроидного излучения в воздухе. Наши дети, наслаждаясь душной тенью дымки, убили мутировавшую рысь и поедали её сырую плоть. Мы все едины, как мицелий: животные или люди. Потому Мне было жаль сию рысь так же, как было жаль своих собратьев, когда Я доедал их гниющие несколько недель тела; но кто-то должен был выжить. Мы, привлекая внимание наших детей, взмахнули рукою, за её пепельными контурами словно тянулось пламя, и Я воскликнул: — Во имя Четвёртого Изгнанника, пусть вечностию течёт кровь Твоя по нашим жилам, как течёт Твоё сознание в корнях Древа, и пусть человеческое упокоится в обличие Твоём в пепле Феникса, коим вознеслись мы над былым своим началом! Пусть пламя облечёт нас, пусть Агония дарует нам свободу, покой и прощение! Наши дети захлопали и исступлённо поклонились величию своего Посредника, гласящего единственную верную истину словами единственного верного Бога. Мы — их единственный Бог.