Убей Лженебесного

      Выбеленное дочиста лженебо роняло снежинки, как крохотные частицы самого себя. По однотонному полотну пробегали чёрные полосы — перья, слетая с крыльев воронов и касаясь снега, покрывались ледяной коркой. Карен в поиске опоры упёрлась в промерзшую стену холодной металлической рукой, пока весь мир вспыхивал белизной, немилосердной и неиссякаемой. Ей казалось, движение возникало из каждой отброшенной на грязный пол косой тени; оно, кровожадное, приближалось лишь для того, чтобы пропасть под весом паники. Она не знала, куда пропали остальные, но осознавала, что, если бы они не появились, за свою жизнь пришлось бы сражаться особенно ожесточённо. Всю неделю Карен ловила настороженно произнесённое имя Самаэля из уст оппозиции. Запертая в комнате охраны с устрашающими пустыми экранами, уставшая и раненная, она вслушивалась в каждый звук в пределах здания. И слышала, как Ванесса уходила за Авелин и Бастером, а вернулась лишь с последним. Спустя несколько дней девушка так и не объявилась, и особенно сильно забеспокоились Кевин и Винтерхальтер, узнав про её пропажу. Даже так, они старались держать себя в руках и не предполагали худшего вслух. Был ли смысл от молчания? Под утро сегодняшнего дня Авелин так и не явилась, но вместо неё в дверях скрёбся когтями пятнистый образ. Сегодня утром белизна перед глазами казалась особенно ядовитой, но Карен было не с кем обсудить свою необходимость в таблетках. Сегодня Кевин ушёл в ангар по призыву своего брата; сегодня он так и не вернулся к положенному времени. Теперь в этой возникнувшей тишине слышались тяжёлые шаги, лязг ножа, стук патронов в сумках. Мотыльки летят на свет, но Полуночники приносили с собою тьму — потому с особенной жадностью выискивали вспышки жизни, отражённые в разбитых стёклах. Двери открывались одна за другой, но в каждой была густая темень. Карен с заряженным пистолетом ждала, когда тень проникнет и к её слепящему свету. Однако с течением времени ничего не менялось: шаги не прекращали доноситься извне, но и не смели приближаться. Миновала, должно быть, вечность перед тем, как человеческие ноги сменили звериные лапы. И теперь они топтались снаружи с характерным «цок, цок-цок»: стучали о пол их больные конечности, покрытые кристальной плёнкой, алой от множественных ранений. Они оставляли за собой длинный кровавый след, и рисовали этими красными линиями символы, что сиюминутно возникали перед взором. Карен трясла головой, пытаясь отогнать от себя полуреальность, но не оказывалась ни в настоящем, ни в Бездне — её держало где-то между. Зверьё приближалось: густое, как смола, дыхание доносилось за дверью, и хромые, обременённые болезнью шаги ритмично ударяли по полу. Хрустели кости, дыхание обратилось в тяжёлый стон — так существо встало на дыбы и опёрлось передними лапами о поверхность двери. Оно скреблось, как пятнистый образ. Когда ручка задёргалась и тени всё-таки проникли в озарённую фантомным светом комнату, Карен видела: это и была огромная рысь, с молчаливой тоской глядящая насквозь. Меж когтей на широких лапах застряли клочки белой шерсти, со рта пало чёрное пёрышко — оно прекратило псевдореальность. А вместе с ней, в настоящем прекратились и выстрелы — они уже слишком далеко. Над землёй парили вороны. Сквозь их крылья просачивались белые лучи, снег холодил бледный мрамор кожи. Карен безучастно рассматривала лженебо, а затем, ощутив тепло человеческого тела, почти рефлекторно ударила в его сторону. Её уронили на асфальт. Карен приняла удобную для защиты позицию. Однако, когда мир возвратился к цельной картине, она медленно поднялась на ноги, игнорируя боль в ранах. Винтерхальтер потирал место удара и бросал недовольный, но понимающий взгляд. Мгновением позже выстрелы возобновились, и он потянул Карен в неопределённую сторону — подальше от здания торгового центра. Она не успела ничего спросить, поскольку ей закрыли рот и затащили за обломок стены небольшого строения. Кто-то расхаживал вблизи, и Винтерхальтер всем телом напрягся, с опаской рассматривая каждый объект в поле зрения. Карен же прожигала взглядом метку на мочке его уха. Когда противник наступил на осколки на земле, она пришла в себя, вцепившись в пистолет. И хотя двигать рукой было крайне трудно, Карен крепко сжала обеими ладонями оружие, выискивая, как и Винтерхальтер, врага. Он возник за спиной. Она подняла пистолет точно в сторону его головы — и зажала спусковой крючок. Но парень быстрым движением обезоружил её, мелькнув напуганным взглядом. Перед ними стояла раненая Ванесса. В тёмно-алых глазах копошилось нечто кровавое; как у тех акроидных в Фениксе, что скрывали своё безумие, Карен помнила. Помнила Вивьен и смазанные силуэты двоих акроидных, пришедших за жертвой. — Что случилось? — шёпотом спросил Винтерхальтер. Ванесса покачала головой и села к ним, переводя дыхание. В её плече застряла пуля, а в волосах паутина и пыль. Парень заботливым движением схватил её за руку, рассматривая рану, а затем выдохнул слова ободрения. Ванесса устало закрыла глаза и прошептала: — Они охотятся за теми, кто в здании… Они знают, что мы прячемся неподалёку — и будут искать именно там, где мы есть. — Полуночники? — нахмурилась Карен. — Кевин тоже Полуночник, — исчерпывающе ответила женщина. Будто в ответ на её слова, неподалёку прошло несколько вооружённых человек. Ванесса едва слышно добавила: «И они последовали за мной». Винтерхальтер организовал обоих и поспешно предложил им несколько заранее продуманных вариантов побега, но женщина остановила его одним лишь кивком. Она, сжимая зубы, сказала: — Внутри остались новоприбывшие ребята… Им нужно помочь. Карен помрачнела пуще прежнего, хоть весь окружающий мир и вспыхивал антиподом её ощущений: бледно-белый, священно чистый… и неожиданно ярко-алый, почти болезненный. Винтерхальтер согласился и тут же покинул укрытие, бросившись в сторону торгового центра. Ванесса сжала рукой рану, казалось, не собираясь идти вслед за ним. Карен, слегка подрагивая, молчала и не двигалась, потерявшись в себе, отчего женщина наклонилась к ней близко, с прежним подозрением высматривая нечто в самой глубине души. Было кое-что особое в акроидных, что позволяло видеть самые потаённые уголки сознания, глядя в упор. Карен точно так видела Ванессу насквозь, как и она — её. — С тобой что-то не так, — высказалась женщина. — Ты поможешь Винтерхальтеру? Карен не задумывалась про то, что всё ещё ранена. Она кивнула и поднялась, вычисляя маршрут, а Ванесса с молчаливым удивлением глядела в спину. Это было одной из её ошибок — равнодушие по отношению к ранениям, не без причин присущее выносливым относительно даже здорового человека акроидным; равнодушие, которое каждый из них ощущал в другом. Ванесса не проронила ни слова, но с того момента её взгляд, обращённый на убийцу, потяжелел. Карен подкралась тихо, почти не касаясь асфальта, и похлопала по плечу Винтерхальтера. Он даже не вздрогнул, только бросил короткий взгляд за спину, а после поделился небольшими деталями мутного плана — почти отсутствующего. Своей беспечной самоуверенностью парень напоминал Роуза, и Карен скалилась, вспоминая его и надеясь, что псих сам найдёт её и протянет в раненых руках таблетки. Но за последнюю неделю от него не было ни весточки — только тяжёлые мысли, рождённые из сказанных им слов. Винтерхальтер щёлкнул пальцами, заметив отвлечённость Карен, и скользнул внутрь торгового центра. Она последовала за ним, с осторожностью убийцы оминая осколки и обломки. Двое солдат расхаживали внутри, внимательно рассматривая каждый уголок. Карен и Винтерхальтер скрылись за поворотом, последний наметил взгляд на одну из дальних дверей, в коридоре за которой могут скрываться остальные. Он неразборчиво что-то пробурчал и отчаянно сорвался с места, тут же исчезнув за одним из широких столбов. Карен недоуменно поглядела ему вслед, а затем ощутила, как сзади щёлкнул пистолет. Она не оборачивалась — Полуночник приказал не двигаться и подозвал двоих товарищей, выискивающих людей где-то сбоку. Они тут же сменили направление в их сторону, и Карен, быстро сообразив, атаковала солдата за спиной ногой, после чего рванула вперёд, лишь чудом увернувшись от пули. Полуночники побежали за ней, но убийца не сомневалась в своих способностях; однако перед ней вырос иной силуэт, и Карен едва не потеряла равновесие, попытавшись свернуть. Кевин схватил за руку, удерживая от падения. Он не был вооружён, и его товарищи, с недоверием щурясь, попросили хватать бледно-белую девушку. Солдат-оппозиционер помедлил, на лице отразилась целая гамма эмоций, которые он тут же сокрыл за маской хладнокровного безразличия. Кевин достал свою винтовку, предварительно толкнув Карен в пол, и направил на неё ствол. Она даже испугаться не успела, как остальные трое подбежали и не позволили ему выстрелить, упоминая какой-то приказ. Кевин в небывалом напряжении поднял Карен, нарочито медленно снимая с ремня верёвку, дабы связать ей руки. Однако один из солдат, резко повернувшись, воскликнул: из дальней двери выскользнул Винтерхальтер и ещё пятеро человек. Оппозиционер, ощутив вражеские взгляды, тут же попросил своих бежать, а Кевин, толкнув пойманную убийцу подальше, приказал солдатами броситься за ними. Он паниковал даже больше, чем следовало бы. Карен тут же спохватилась и сбежала в укрытие, пока двое солдат послушно сорвались в погоню, а третий с явным подозрением поглядел на сбежавшую убийцу, перевёл взгляд на Кевина, затем потащил его за собой. Карен смотрела издалека, задыхаясь во всё наступающей панике. Видела только мутные силуэты, только сквозь пелену лёгкого безумия, но и этого хватило. Полуночники гоняли оппозицию по кругу, пока не схватили троих. Один из солдат, долго рассматривая Кевина, кивнул в сторону связанной девушки. Он вновь медлил, отчего подозрения усиливались; он медлил и сожалел — Карен видела этого достаточно. Девушку опустили на колени, пока она с мольбой и ужасом таращилась на Кевина, бесстрастного и сосредоточенного, с заряженным оружием. Он выстрелил в неё дважды: в голову и в грудь. Быстро и безжалостно, даже не выдыхая холодного воздуха; Карен, рассматривая их с безопасного расстояния, чувствовала своим проклятьем, как лисица за его спиной истошно взвыла. Один из солдат подвинул Кевина и сел у трупа, убеждаясь в её смерти — он слишком сильно подозревал, слишком много нёс опасности. Винтерхальтер, тоже уловив это, выстрелил в Полуночников, они обратили внимание на него, сорвавшись с места, а Кевин, сжав винтовку покрепче, единственным выстрелом убил опасного для его лжи товарища из ангара. В предсмертное мгновение в его глазах вспыхнуло осознание — Карен как на себе ощутила горечь предательства; в предсмертное мгновение Винтерхальтер, прикрывая спину друга, вновь выстрелил в сторону Кевина, а тот отпрянул, удивлённо таращась на мёртвое тело. Это была искренняя эмоция: он и сам не осознал, что сделал, но последний выстрел Винтерхальтера заставил солдат подумать, что именно оппозиция прервала жизнь их товарища. Когда они справились с шоком, преследуемые уже скрылись. Сама же Карен почти исчезла вслед за остальными, но бросила напоследок мрачный взгляд на Кевина, убившего по человеку с каждой стороны —во благо ли, как он уверял?— и застыла на месте под напором режущих клинков света, красноватых; под напором пульсирующей паники, укрытой точно слоем снега. Солдаты покинули здание вместе с трупом товарища на руках, не заметив её в густом мраке. Карен скользнула вслед за их тенями, с каждым вдохом теряя всё больше себя самой; и поглощая всё больше алого свечения из ниоткуда. Верхушки тёмных зданий были обрамлены рдеющей дымкой, вьющейся и дрожащей, как в неразборчивом сне. Каменные серые тела тянулись вдоль длинной улицы до самого горизонта, потяжелевшего от яда, но лёгкого розоватого оттенка. Силуэты солдат двигались всё дальше, размеренные их шаги проваливались в треснувший асфальт. Карен не упускала их ни на мгновение, наблюдала в особенности за каждым движением Кевина: он шёл, взняв плечи и тоскливо оглядываясь на товарищей. Один из них ободряюще похлопал его по спине, бросил что-то успокаивающее. Жесты другого оставались пренебрежительными, наигранно активными. Ощущалось странное напряжение в воздухе, как будто искрились взгляды и кончики пальцев, готовые в любой момент сорваться в битву. Тёмные силуэты исчезли за поворотом. Карен озадаченно осмотрелась, чувствуя неладное. Она трусцой, с болезненной лёгкостью, побежала дальше, ближе к незаметному узкому повороту. Её остановила боль. Линия горизонта неожиданно исчезла, асфальт плотно прижался к спине вместе с пульсирующей вечной агонией; пред глазами предстало лишь тёмное лженебо. Алыми полосами на его фоне выделились контуры человека, лёгкая улыбка поблёскивала на лице, уставшем и надменном. Карен казалось, —она верила— что поднималась с земли; лженебо завертелось, переместилось куда-то над макушкой, асфальт выпустил из грубых объятий. Картина мира мерещилась цельной, правильной, и только в момент, когда солдаты быстрыми рваными движениями потянули в сторону мертвенно тёмного здания, Карен осознала, что никуда не шла. Её тащили. Солдатские руки толкнули её в стену. Карен безвольно упала, как сломанная кукла; слабый кашель вырвался из глотки, сотряс воздух. От движений улавливался лишь каждый девятый кадр, а предыдущий оставлял красноватый след, будто шлейф. Она ничего, почти ничего не видела, только пристальный взгляд Кевина оставался чёрным пятном в неопределённом слева. Кажется, в тот момент кто-то снял с предохранителя оружие или же то был щелчок, или треск со слишком длинным эхо; кажется, всё должно было закончиться быстро и довольно-таки милосердно, как по отношению к Карен, так и к остальным людям. В конце концов, это её существование, вместе с подобными ей, не позволяло Городу вырваться из порочного круга. Всегда так было и будет: безумцы, которым не жаль ничьих жизней, включая свою собственную, вершат судьбу любого мира по той простой причине, что они готовы пожертвовать совершенно всем, заплатить любую цену за свою правду, за своё желание, за свою цель. И чем больше в одном месте психопатов, чем сильнее желания, чем выше их цена, тем страшнее будут последствия каждого их действия; страшнее для всех, для каждого из тех, кто находится рядом. Всё должно было кончиться милосердно — ей только казалось так, только первое мгновение. Странная мерзость затрепетала в грудной клетке, когда новый звук в опровержение прорезал воздух, но тотчас утихла. Потому что посторонние шаги приблизились стремительно, а существование вооружённых солдат отдалилось, как и испытываемая из-за них опасность. Знакомое тепло исходило из чьего-то тела рядом, волнами укутывало больное сознание. Тактильные ощущения, идентично визуальным образам, оставляли алые линии и пятна на полотне воздуха. Не было ни лженеба, ни земли — только простые геометрические фигуры, как осадок движений тел. То ли тёмные прямоугольники солдат удалялись, то ли Карен уходила — она не могла сказать наверняка. Как будто она шла по кривой дороге, периодически проваливаясь в ямы. В них наступала тьма, но Карен выбиралась так скоро, как это только было возможно, и путь продолжался со всеми его убаюкивающими покачиваниями и с нежным теплом у всего левого бока, плеча и бедра. Карен вжалась лицом в нечто мягкое, живое и горячее; беленькие полосы переплетались с ресницами. Белая собака, подумалось ей тогда. Это белая собака защитила её, как и подобало образу непорочности и верности. В уюте тёплой колыбели ей совсем не хотелось вставать, ничего не имело значения в нежной тишине, как будто от мира и её памяти не осталось ни пылинки: лишь первозданная чистота. Однако тепло прекратилось. Карен испытала леденящие покалывания, и тело свела болезненная судорога. Осторожные касания прошлись по лицу, нажатие на холодные губы приоткрыло их, горечь впиталась в кончик языка. Она же прошлась острым осколком и по глотке. Отдалённый звук шагов разнёсся по всему полому пространству черепа, отовсюду. Карен приоткрыла тяжёлые веки, и её поразили почти что монохромные контуры и узоры окружающего мира. У себя в руке она обнаружила баночку с алой этикеткой — таблетки, для акроидных. Кристалл на шее вдавился в кожу, точно напоминание. Среди треска ветвей одинокого дерева, шелеста плюща, скрипа прутьев зданий выделялся единственный звук: твёрдые шаги, пропитанные болью. А среди тёмного лженеба, зеленовато-алого горизонта, серого Города и бледной растительности глубже всего прочего чернел удаляющийся силуэт. Карен не задумывалась, когда поднялась и побрела вслед за ним. Её совершенно ничего не беспокоило; она вспоминала дорогу через разлом, когда усталость сдавливала сознание двоих. Тогда в густой дымке Роуз брёл где-то спереди, а Карен тащилась за ним, доверяя только ему, хотя, право, стоило бы верить всем, кроме него. Безумие — слишком глубокая пропасть, жестокий водоворот; из него никогда не выбраться самостоятельно, но очень просто оказаться затянутым в чужое. Держаться бы подальше. И сейчас Карен точно так, как в течение их дороги, шла за Роузом, а он не оборачивался, то ли чувствуя, что за ним идут, то ли банально на это надеясь. Маршрут был до подозрительного продуманным; и чуть позже Карен поняла почему. Низкое лженебо, густой серо-яблочный туман, едва уловимый, но массивный силуэт лабораторий. Особая яма, из которой будто бы исходило свечение, беспощадно громкое. Роуз остановился лишь у ограды, и Карен подползла ближе к нему, встав рядом. Воздух дрожал от выдохов. После горечи на языке мир больше не расходился по швам, теперь довольно реальный и до безумства чёрно-белый. Неподвижный Роуз, как базальтовое изваяние, изучал Карен движением только лишь зрачков, глядящих в сторону. Она полезла в карман, коснулась пластмассы баночки и бросила короткое: — Спасибо. Роуз остался молчалив и неподвижен. Карен спросила настороженно: — Почему мы здесь? — Я только сейчас понял, как мне больно от того, что произошло с Уильямом, — неожиданно чувственно бросил он в ответ. — Извини, что так резко, я просто… не могу. Базальтовое изваяние будто рассыпалось в пыль, и Чарли, настоящий, понуро опустил плечи, насквозь пропитавшись необъяснимо тяжёлой тоской. Карен не была уверена, стоило ли ей кривиться от имени ублюдка, сочувствовать Роузу или тому, что он был так сильно и нездорово привязан к человеку, который относился к нему, как к неодушевлённому предмету, даже если в их отношениях было место хоть намёку на заботу. Ничего не выбрав, она промолчала, а Роуз продолжил и без её ответа или реакции: — Когда Уильям, прости меня, убил Воронов, на него очень разозлился тот, кто стоял за всем. Его отправили работать, ну, знаешь… изучать новый мир у центрального рифта. Я случайно узнал это ещё в культе и не знаю, как он выжил… Но он выжил и вернулся в Город. Наверное, он снова провинился или… Я не знаю. Но я уверен, что в произошедшем виноват именно он. Только он мог навредить Уильяму, только у него могли быть причины… Карен задумалась и уточнила: — Мистер Радклифф? Роуз кивнул. Она поинтересовалась, уловив его весьма разговорчивое и ностальгирующее настроение: — Куда делись остальные люди, которые были с Уильямом в пустырях? Он же не мог их… — Ему, знаешь, не пришлось, — пожал плечами Роуз. — Кое-что, чем он заставил псин повиноваться, привлекло акроидных из Феникса. Они перебили всю группу до возвращения Уильяма, а меня забрала Вивьен в… Боже, в культ моей крови… Какая глупость. — Заставил псин повиноваться? — опасливо переспросила Карен. — Это уже слишком много вопросов, — отрезал Роуз, но сразу же смягчился. — Я правда не знаю, Карен. Я был слишком юным, чтобы понимать. Но, если подумать логически… Он задумчиво коснулся ошейника и насупился. — В мире не так много вещей, привлекающих мутантов любого вида. Роуз многозначительно кивнул в сторону ямы, не выпуская из пальцев край ошейника. Карен посмотрела в неё, внемля тихому гулу и чувствуя, какую форму приобретают клочья густого воздуха. Вот, что потянулось в Город вместе с людьми — их безумие, сконцентрированное на дне. — Это ведь первоисточник, да? — мрачно заметила она. — Да. Это Бог, — псих наклонился над перилами. — Лживый Бог для мира под лживым небом. Феникс считают это единственной верной истиной. Карен очень хотела спросить у него, кто тогда настоящий Бог. И Роуз ответил бы ей, сказал бы, что Бога, как такового, нет; что Он слишком разный и слишком одинаковый, живёт в головах и на кончиках пальцев людей. А они были очень похожи, они с Карен были так похожи, Роуз обязательно добавил бы это. И потому у них был один Бог, которого она никогда не слышала, — вот, что он ответил бы ей. Но Карен ничего подобного не спрашивала, молчала слишком долго, чтобы этот вопрос был уместен, а потому только лишь прошептала, едва слышимо: — И всё же, что мы здесь делаем? Что у тебя на уме? Роуз хихикнул подозрительно громко, и пыль от базальтового изваяния точно собралась в острые осколки. Он отошёл в сторону, не глядя на Карен, и пробормотал, подводя диалог к другой теме: — Знаешь… Я не принимал лекарство, потому что хотел кое-что понять. Но теперь ещё больше запутался. Мне кажется, мы должны быть вместе, поскольку… это неизбежно: кто-то из нас обязательно умрёт. Если ты задумывалась над моими словами, то ты понимаешь, о чём я. Один — распят, и все мертвы; Карен помнила и знала, а что важнее того, она чувствовала, что в мире без истин только эти строчки напоминали правду. Она и представить себе не могла, что на самом деле произойдёт ближе к их концу, и сколько было интерпретаций этих слов. Чуть больше, чем бесконечность. — Послушай, перед тобой стоит выбор: я или… В это же мгновение послышался выстрел, и из тумана, спотыкаясь в спешке и бессилии, выполз смутно знакомый юный парень с тёмными волосами. Он смотрел измученно и напуганно; израненный, избитый и дрожащий. За собой он тащил чьё-то тело, перекинув его руку через плечо. Тело, залитое кровью, слабо дышало и оставляло на асфальте тёмный след — это Авелин, с разорванной ногой. Роуз удовлетворённо улыбнулся, заметив ошарашенную реакцию Карен. Его улыбка стала ещё шире, когда он наклонился так близко к ней, что медленное, тяжёлое дыхание расползлось по её лицу, и шёпот раздался у уха: — …Или смерть. Эти люди — твоя смерть, Карен. А ты — моя смерть, о чём я и говорил в прошлый раз. Когда всё снова повернётся, для меня гибель станет спасением, а для тебя? Для тебя это поражение. Зачем ты делаешь всё для того, чтобы наша история кончилась наоборот, кончилась плохо? — Роуз приложил ладонь к оставленной им глубокой ране на чужой груди. — Мы должны, обязаны быть на одной стороне. Щёлкнул пистолет, направленный на мальчика и Авелин. Парень с жестокими грязно-янтарными глазами вышел будто бы из самого тумана и приблизился, заставив раненных в ужасе замереть под дулом. Парень с Роузом пересеклись довольными взглядами. Следы жестокости на телах мальчика и Авелин глубоко впились в мозг вместе с осознанием, что они её союзники. Карен задохнулась бы от бессмысленной злобы и вцепилась бы в ошейник психа, потянув его на себя. Но она не испытала даже укола злости; оппозиционеры напомнили ей про Самаэля, не вызвали ни человеческого сочувствия, ни страха. Карен почти что испугалась окутавшей нутро холодности, как поразилась монохромности мира после вынужденного принятия нового препарата. Она грубо потянула Роуза за ошейник на себя, но не для того, чтобы ударить, а чтобы он лучше услышал её слова: — У меня есть два условия. Выполнишь их, и я пойду за тобой куда угодно, принесу смерть кому угодно, как «бледная убийца». — Что от меня требуется? — без промедлений согласился псих. — Я бросила револьвер в эту яму. Он упал так глубоко вниз, что ни одна человеческая душа не достанет его. Но мы-то оба знаем, что ты не человек, — сардоническая улыбка осколком впилась в её лицо. Иррациональная жестокость, как густая чёрная смола, окутала всю грудную клетку изнутри. Роуз попытался побить её по рукам за обидные слова, но Карен ударила на опережение и толкнула психа в сторону перил, вжав его в них лицом. Роуз тяжело простонал и попытался подняться, как и незнакомый парень с пистолетом попытался прийти ему на помощь, но Карен и сама вооружилась, вжав дуло в затылок психа. Он истерично засмеялся, а парень замер, не спуская оружия с Авелин и мальчика. Карен положила руку ему на спину и с удовольствием ощутила, как от касания напряглись разом все мышцы. — Спустись в грёбаный Ад за револьвером, — приказала Карен, уничижительно рассматривая психа. — Принеси его мне, как подобает послушным псинам. Разве твой дорогой ублюдок недостаточно хорошо выдрессировал тебя? Роуз продолжил заливаться истеричным смехом, пока Карен ни ударила его о перила несколько раз, после чего грубым рваным движением приложила пистолет к губам и ожесточённо надавила, пытаясь засунуть его ему в глотку. Псих испуганно сжал челюсти и попытался отвернуться, за что его потянули за грязные кудрявые волосы. — Не рыпайся, сука, — рявкнула Карен и прекратила тянуть жёсткие пряди. — Принеси мне мой револьвер. Тогда я навсегда брошу оппозицию. Роуз на мгновение замер, будто ожидая от неё последующих побоев, но, испытав это терпеливое ожидание ответа, мягко улыбнулся, хоть его дыхание и звучало тяжёлым, хриплым и нездоровым. Он почти спросил у Карен, почему таблетки для смешанных акроидных подействовали на неё столь странным образом, но промолчал, только лишь кивнув в знак согласия с условием. Карен ослабила хватку, и Роуз поднялся, отряхиваясь. Парень с пистолетом облегчённо выдохнул. — И второе условие, — продолжила бледная убийца. — Мы найдём Самаэля. Я даю тебе два дня, а на третий жду тебя здесь же. — Всего два? — простонал Роуз. — А мне так хотелось выспаться и проспать хоть один день от рассвета и до рассвета. Карен фыркнула. Она выразительно приподняла брови, будто ожидая от психа дальнейших слов. Он приложил ладонь к груди только тогда, когда Карен предупредительно вновь вооружилась. — Да ради Бога. Я согласен. Только одно попрошу взамен: забери своих оппозиционеров обратно. Роуз отошёл в сторону, сделав знак человеку с янтарными глазами, и силуэты обоих смазали полосы тумана, будто их укрыла шаль. Карен сощурилась, а псих махнул ей рукой. — Если это всё, то увидимся на третий день, бледная убийца. А револьвером я займусь, когда придёт время, но ты лучше слишком не переживай. Лучше не надо. Утонувшая в тишине неозвученная угроза им обоим казалась очевидной. Карен больше не оборачивалась на психа, но точно почувствовала, в какой момент Роуз со своим подчинённым исчезли. Тогда её робко потянул за рукав мальчик с тёмными волосами и узкими карими глазами, в которых застыл страх. Он о чём-то лепетал, явно просил помочь ему с Авелин; Карен не слишком вслушивалась, она в любом случае не бросила бы их обоих. С трудом подняв Авелин на руки, она изучила следы от пыток на её теле и разорванную вклочья ногу. Девушка дышала прерывисто и стонала от боли сквозь бессознательное состояние. Мальчик обеспокоенно вцепился в неё, но после решительного взгляда Карен успокоился. Она на дрожащих ногах направилась в сторону ближайшего безопасного места, а темноволосый мальчик, спотыкаясь о воздух, поплёлся за ней. Он искал опору в каждой стене, мимо которой они волоклись. Когда вырос силуэт довольно уцелевшего здания, обещающего безопасность и уют, силы окончательно вытеснились под напором осадка в тумане; Карен ощутила темноту, с которой невозможно бороться — она исходила изнутри. Она попыталась проползти ещё хоть метр, таща на себе Авелин, но не смогла. И темноволосый мальчик, смутно напоминая человека из детства, убитого её проклятыми руками, в ужасе упал перед ними на колени, тряся и умоляя подняться.

***

      Первый день до встречи с Роузом Карен провела почти весь в поисках припасов. Очнувшись тогда, она нашла себя на потрёпанном диване в здании, в котором и планировала переждать некоторое время; мальчик лишь с помощью чуда смог донести их обеих самостоятельно. Рядом лежала Авелин с туго перевязанной ровно под коленом ногой; Карен несколько брезгливо сбросила её с плеча и поднялась. Черноволосый мальчик, которого звали Роман, поприветствовал её кивком головы, не выпуская из рук привязанный на запястье кулон. Тогда Карен вспомнила: они уже виделись в ангаре, в белой камере. И, как позже выяснилось, Роман принадлежал оппозиции, откуда пропал без вести месяцами ранее. Товарищи длительное время искали его, но приняв безрезультативность своих действий, позже объявили мёртвым. А его, оказалось, после белой камеры держала в плену шайка Роуза. Роман не рассказывал про то, что с ним произошло там. Зато Карен из любопытства смогла выведать от него про кулон: он принадлежал матери мальчика. Что находится внутри, он, однако, не объяснял, но Карен казалось, там фотография, записка или другой памятный предмет. На первый день они с Романом перевязали ногу Авелин, обработали настолько, насколько то было возможно с их ограниченными ресурсами. Девушка не приходила в сознание и дышала тяжело. Во вторую половину дня Карен отправилась на поиски припасов, не имея возможности хоть самую малость отдохнуть после потери сознания; ей думалось, это произошло из-за влияния излучения у особой ямы, либо новые таблетки перенапрягли и без того уставший организм. В отличие от предыдущих дней и годов, Карен действительно пыталась дать себе ответ, внимательно анализировала всё произошедшее; но так и не смогла сказать наверняка, что вызвало обморок. Полуночники патрулировали улицы. Мутировавшие псины иногда пробирались в Город, особенно одиночки небольших размеров, которых солдаты могли банально не заметить на границах. Но даже они играли большую опасность для раненой Авелин и юного Романа, у которого из оружия только принадлежавший Карен ножик. Именно поэтому она не должна была отходить далеко; должна была защищать их всецело, как птица защищает своё гнездо. И сначала она действительно блуждала неподалёку, оглядывала каждый угол в каждом встречном здании, искала других людей с припасами — безрезультатно. Однако позже, ближе к вечеру, Карен заметила лучи белого света под одной из далёких вышек и направилась туда, больше не беспокоясь о расстоянии, ибо точно помня о правилах выживания в пустырях и могилах городов. Одно из них гласило: не оставайся. Тот, кто слишком долго стоял на месте, становился маяком, привлекая хищников и убийц; и предупреждая прочих людей, что лучше бы держаться оттуда подальше. А жаждущий выжить должен был идти налегке: не только без тяжелого груза, но и без попутчиков слабее, чем он сам. Они, право, выигрывали в судьбоносной лотерее роль жертвы ради жизни кого бы то ни было ещё. Поэтому Карен не боялась жертвовать приятелями; она знала, что это естественно. Ей вскружило голову, когда она подобралась совсем близко к кучке людей. И хотя на полпути они выключили фонарики, которыми резали белёсый туман, Карен запомнила их местоположение. Меньше всего на свете ей хотелось убивать или воровать, будто эфемерные чёрные крылья бесстыдно ослабли, более не даруя ей ощущения неприкосновенности. Она всегда забывала, что люди не знали её в лицо, а потому сторонилась их, искренне убеждённая, что за дружелюбную просьбу её убьют на месте. Карен верила, что не стоит гадать о щедрости людей: ты никогда не знаешь, готовы ли они разделить с чужаком свой мир. А рискнув, можно очень, очень пожалеть. Да и, в конце концов, лучшая защита — это нападение. Не то, чтобы ограбить отвлечённых празднованием людей было сложно, но Карен это далось с превеликим трудом. Пусть после нового лекарства мир белел, небывало отчётливый; пусть мозг наконец работал почти так, как надо, но тело всё ещё было ослабленным, отощавшим, и раны часто напоминали о себе. Карен повезло, когда один из людей устроил шум с противоположной от неё стороны. Остальные бросились к нему, и ей удалось вытащить из сумок несколько консерв. В момент, когда они оказались в её кармане, Карен подняла голову, ощутив чужую тень, и встретилась со взглядом вернувшейся девушки. Сначала она смотрела напуганно, будто ожидая самого худшего исхода сцены. Затем, когда Карен так и не шелохнулась, с сочувствием. Из-за её спины вырос другой силуэт, озлобленно выругался при виде ворующей их припасы подбитой птички и вооружился; однако его остановила девушка. Карен вышла из ступора и осторожно попятилась. Уже у поворота на улицу, где она пропадёт из поля зрения, Карен всё же нашла в себе то ли наглость, то ли вежливость благодарно кивнуть девушке.       На второй день до встречи с Роузом Карен удалось пару лишних часов передохнуть. Она не имела ни малейшего понятия, где они собирались искать Самаэля завтрашним днём. Из информации у неё была лишь одна фраза, услышанная из уст оппозиции: Самаэль объявился к лидеру Майеру с предложением о сотрудничестве, впервые за всё время раскрыл своё настоящее имя, но неожиданно для всех пропал. Догадки, конечно, возникали, и каждая из них имела не самый лучший предполагаемый исход. После середины дня Роман вернулся со своей прогулки потрёпанным и стал жаловаться на шаги и голоса к западу от укрытия. Карен не считала, к сожалению, что описываемые им звуки представляли опасность. Светло-серая радужка, мальчик наверняка заметил это, будто бы совсем побелела, как белеет с наступлением зимы лженебо. Роман позволил ей уйти на разведку ближайшей территории. Больше они не виделись ни этим месяцем, ни следующим. Они встретятся снова только через многие и многие невыносимо долгие недели, когда мир вновь перевернётся с ног на голову. Шаги и голоса действительно присутствовали слишком близко к укрытию. Что хуже того, люди не держались вместе; по одному они разбрелись по улицам, будто что-то вынюхивая в обломках и грязи, в сухих кустах на дороге и в плюще на стенах. Карен выбрала один из источников шума наугад и подобралась за самую его спину — так ей казалось. Когда она моргнула, —веки накрыли будто застекляневшие холодные глаза— силуэт оказался перед ней. С оружием в руках, он невесело улыбнулся, в мимических морщинках утонули подозрения и лживое осознание. Пистолет поднялся в её сторону. То ли лженебо трещало, то ли расходились швы, держащие грубые куски сознания вместе; то ли дождь моросил, то ли панический пот холодил кожу под весенним ветром. Пистолет держала Ванесса. Карен без тени сомнения и сама вооружилась, держа на прицеле голову женщины, чуть выше центра лба. Нечто чёрное растеклось по асфальту под собственными ногами. Рука Ванессы слегка дрожала от волнения или болезни; тёмно-алая радужка вспыхивала, как вспыхивает сухая трава от удара молнии. Карен ничего про неё не знала: ни историю про потерянного в пустыре сына, ни историю про связь Ванессы с кое-кем, кто в своё время прознал столь многое, что почти перехватил у мистера Лэйна, как у слабейшего звена Тройки, власть. Право, Карен ничего и не хотела знать, когда зажимала спусковой крючок не совсем своими руками. До того, как это произошло, Ванесса успела улыбнуться ей: — Ты приносишь смерть. — Это справедливая плата за все ваши жизни, — Карен отрезала. И тогда нечто чёрное у ног поднялось, прижалось к спине вплотную, точно ожившая собственная тень, оно обхватило руки Карен, и его чёрный палец нажал на спусковой крючок одновременно с ней; тогда уже раздался выстрел. Вряд ли пули видят, в кого стреляют; но Карен видела, видела насквозь, вместе со своей тенью за спиной, всю грязь их душ. В такие моменты она просто знала, как знает как дышать, чьи поступки кровью багровели в мертвенно-белом мире; к сожалению, относительно только её морали. Чёрная тень быстро исчезла, скользнула куда-то за угол, и Карен до одури явно вспомнила, как нечто похожее, тоже чья-то тень, убило Уильяма; она до боли в висках сжала зубы. Тело Ванессы, как и тело Уильяма, не шевелилось, больше не шумело, пожало всё, что посеяло, и больше, как и полагается мёртвым, не будет ни сеять ни жать. Карен совсем забыла про Романа и Авелин, когда оттаскивала труп в далёкое здание ближе к северной части Города. В деревянный комод оно не вмещалось полностью, и Карен накрыла белым покрывалом торчащие изнутри конечности. Они зарастут акроидами, вся плоть покроется ими, пока в организме совсем не останется питательных веществ; и когда тело разложится, останутся лишь бледно-алые осколки, облёкшие пыль на месте костей. И, конечно, запах гниения — он тоже пропитает эти стены, ещё глубже вживётся в Город, как неотъемлемая часть нового мира. Карен вернулась к укрытию тёмной ночью. Она из переулка застала уходящих Винтерхальтера и группу незнакомых людей: тоже оппозиционеры, должно быть. Парень осторожно нёс раненую девушку на руках, а Роман плёлся за ним, понурившись. Карен догадалась: они так долго оставались здесь, потому что ждали Ванессу, которая никогда больше не вернётся к ним. Плата за слишком глубокое багровое озеро в глазах. Она не позволила себе даже думать, что оппозиционеры ждали и её тоже; а они ждали. Потому что не знали всей правды.

***

      Ближе к особой яме воздух был душным и плотным. Карен из разбитого окна разглядывала далёкую площадь перед лабораториями, сквозь тела зданий. Ни на мгновение ей не являлась белая собака, но она словно разрослась белыми оттенками по всему миру; а собственный чёрный ворон, как и прежде, оставался в невыносимо густых тенях, будто в лоскутах Бездны, просочившихся сквозь время и пространство. Если бы пошёл дождь, Карен принялась бы считать прозрачные капельки; но погода оставалась до безумия спокойной. На третий день, на день встречи с Роузом, рассвет размазался по отражениям в окнах. Взгляды зданий покрылись нежно-розовыми бликами, бледно-оранжевая линия горизонта вырисовывала чёрные контуры отчётливее, чем это возможно. Места, которых не касались лучи солнца, были неизменно монохромными, только иногда сквозь чёрно-белое просачивались лимонно-жёлтый и грязно-зелёный; а ещё чаще все оттенки серого, перемешанные со всеми прочими возможными цветами. Карен вновь мерещились бледные, как её кожа, лилии: они плелись вверх по подоконнику, оборачивались вокруг оконной рамы. Сосредоточившись, она поняла, что это не было галлюцинацией от болезни; она всего-навсего устала. Карен почти отошла от окна, но на широкую улицу перед зданием легла длинная, длинная тень. Опасливо оглядываясь, из-за поворота вышел Роуз. Он почти сразу бросил долгий взгляд точно к окну, где она стояла; долгий, долгий и измученный взгляд. Затем махнул рукой приветственно. Карен казалось, она несколько вечностей разглядывала довольно далёкий, а оттого совсем маленький силуэт, и малиновые узоры солнца в волосах, в беспощадно чёрных глазах и даже в кривой тени. На деле же это длилось не более, чем десять секунд, и Карен покинула здание, двинувшись навстречу психу. Роуз улыбнулся своей улыбкой, глубоко больной в кончиках губ, и протянул руку, которую Карен не пожала. Она их обоих увела обратно в здание, где ожидала знаков о приходе психа. Он остановился на пороге, как вкопанный, и спросил, не смывая напряжённой улыбки: — Кого ты убила? Карен опустила взгляд на пятна крови на перчатке. Свежие, но уже потемневшие, они почти сливались с чёрной резиной. Как ей и мечталось, больше она не осязала крови; больше не чувствовала ни её липкой текстуры, ни веса, ни багровой полосы собственной сущности в мире излишне белом, чтобы позволять убийцам, как она, существовать. Роуз склонил голову набок, и Карен почти слышала, как он повторял свои слова с той самой записки: она бы никогда не разрезала красную ниточку жизни кого-то идентично себе грехопавшего. Эта кровь на руках означала только то, что бледная убийца гораздо хуже.       Цветные пятна вытеснились под напором дня; теперь Город вновь абсолютно монохромный, как старое кино. Карен не помнила, что такое кино, слишком поздно родилась, слишком близко к катастрофе; в катакомбах, где она росла, царили бедность, страх и Библия. И никакого дешёвого кина на плёнке, которое ныне так напоминал новый мир. Если бы не разведотряды шайки Роуза, оба никогда так и не узнали бы, где искать Самаэля. Карен думалось, что зря людей психа прозвали «шайкой»; шайки, как правило, состоят из отбросов не настолько организованных, как организованна группировка Роуза. Может быть, псих смог бы стать вторым Самаэлем для Города, ставящим палки в колёса Тройки, вот только его интересовали совсем иные вещи, да и совершённые в будущем умышленные ошибки не позволили остаться на вершине. Пожалуй, можно было сказать, что Роуза слишком манило морское дно. — Самаэль у Тройки, я тебе клянусь в этом, — хмыкнул он, когда оба добрались до складов. До укрытия шайки Роуза, где люди оглядывались на Карен с подозрением. Особенно парень с янтарными глазами — его звали Эрик. Карен сразу поняла, чего он стоит; сразу ощутила странное напряжение меж ним и его лидером, и нескрываемое раздражение Роуза. Эрик внимательно за ней следил. Они ещё на входе встретились взглядами, янтарь по металлу; одинаково жестокие, расплавленные в пламени своей ненависти. Можно было догадаться, чем это закончится. - - -

***

      Грудь слабо, сквозь боль вздымалась, а веки были плотно закрыты, будто придавлены нечеловеческой силой извне. Края рассечённой плоти на ноге держались вместе скобами, но Бастер всё писал, что этого слишком мало, чтобы помочь организму Авелин справиться с ранением. Мужчина предполагал, что её сначала ударили чем-то тяжёлым, отчего по кости пошли трещины грубым узором, а затем оставили глубокий порез вдоль всей голени и разворошили рану. Остальные следы пыток в сравнении казались сущим пустяком, хотя на её ладонях прибавилось царапин, а по всему телу красовались уродливые порезы. Бастер беспокоился из-за того, что через открытую рану вызвать инфекцию — раз плюнуть, но Винтерхальтер и Кевин уверяли его, что сделают всё для того, чтобы помочь ей. Бастер даже написал список необходимых ему препаратов и материалов для лечения Авелин, и Кевин принял его, раздумывая, где он сможет раздобыть всё указанное. Конечно, в Городе было только одно такое место; конечно, ему уже давно пора было вернуться и отчитаться перед Крисом, своим братом. Кевин не задерживался рядом с измученной Авелин, в отличие от остальных приятелей, только замер в дверях перед выходом. Ответ не явился из ниоткуда, и Кевин ушёл, никого не предупредив — они и сами всё знали. До ангара он дошёл только спустя полдня, по дороге ловил на себе привычные для него любопытные взгляды. Внутри было светло и людно, отовсюду были слышны разговоры. Кевин незаметно свернул в здание поменьше, в казармы, где встретился взглядами с некоторыми давними товарищами, крайне удивлёнными его возвращению. Гарольд, крепкий парень, врезался в него у самого входа и с неожиданной ловкостью отпрыгнул, после чего качнул головой в неверии. — Кевин! Как хорошо, что ты жив… — он хлопнул товарища по плечу. — Я слышал, оппозиция напала на твою группу, когда вы поймали их людей… — Да, — сдержанно подтвердил Кевин. — Мы должны найти их до Судного дня, — снова покачал головой Гарольд. — Не переживай. Их прервал другой солдат, проходящий мимо. Девушка с короткими тёмными волосами, заметив парней, бросилась к ним и с силой сжала Кевина в объятиях. Она радушно похлопала его по спине и улыбнулась: — Кевин! Какое облегчение! Твой брат чуть с ума не сошёл, когда узнал про нападение… Кевин виновато покосился в сторону и в ответ погладил девушку в объятиях. Она отошла и приветливо кивнула Гарольду, который в радостном возбуждении осматривался в поиске приятелей, кому можно рассказать слишком хорошую для жестокого мира новость. — Крис у себя? — спросил Кевин. — У него мистер Радклифф и мистер Лэйн. Они обсуждают Судный день, по-моему, — уведомил Гарольд. Девушка в подтверждение кивнула, а Кевин благодарно пожал им руки и, несмотря на предупреждения товарищей, прошёлся до лестницы ко второму ярусу; а уже там — до центра верхнего коридора. Второе здание ангара представляло из себя серые, кое-где молочно-белые казармы: длинный коридор с множеством свободных комнат, куда селили Полуночников на обучении, испытательном сроке или временно без собственного жилища в пределах Города. Некоторые двери вели в просторные белые залы, где проходили тренировки, а на верхнем ярусе расположился кабинет мистера Аддерли-старшего и пустые комнаты, напоминающие библиотеки без книг. Среди солдат ходило много слухов про спрятанные там документы, оружие и припасы, но Кевин достаточно долго рыскал в каждом из кабинетов, чтобы убедиться, что это было не более, чем домыслами. Казармы большую часть времени казались безжизненно опустевшими, особенно второй ярус, потому у Кевина иногда возникало ощущение, что преданые им стены глядели с молчаливым осуждением. Когда он, как и сейчас, подходил к серой двери, украшенной тёмной лентой, чувство вины взрастало всходами до самого неба. За этой дверью сидел его брат — самый дорогой человек; но даже он не знал всей правды, не догадывался про предательство Кевина и каждый раз, когда ловил его за подслушиванием или воровством, называл это простыми ребяческими проделками или любопытством. Кевин занёс руку над дверью, думая постучать, но уловил тихий голос мистера Лэйна и загадочный бас мистера Радклиффа. Он замер и припал к холодной поверхности, выслушивая слова. Сердце билось быстро, то ли упрекая его, то ли наоборот — поддерживая; расслоившееся на две стороны сердце стучало с множеством смыслов одновременно. До Кевина донеслось упоминание Судного дня, и он прижался к двери вплотную — опасно, так это было опасно. Он услышал имена, принадлежащие жертвам скорой расправы; он услышал имя Самаэля. Недавно «проблематичный головорез», на которого давно охотилась Тройка, к всеобщему удивлению, раскрыл своё настоящее имя, свою личность, когда его столько месяцев искали, и теперь, стало быть, глава головорезов оказался пойманным Тройкой — это с самого начала было одним из самых логичных предположений касательно его пропажи. Кевин задумался насчёт того, как вытащить Самаэля из ангара, но оказался так глубоко в размышлениях, что вовремя не уловил приближающиеся к дверям шаги. Мистер Лэйн открыл её, заставив Кевина отпрыгнуть, и удивлённо вытаращился на него. Солдат выпрямился и размял плечи, делая вид, что как раз хотел постучать. Мужчина нахмурился, скрестив руки на груди, и к нему сзади подошёл Крис, проверяя, что произошло. Заметив Кевина, он не сдержал радостного выдоха и, протолкнувшись через мистера Лэйна, положил руки на плечи брата и аккуратно потряс его, сильно удерживаясь от объятий, неуместных в компании остальной Тройки. — Ты жив! Боже, Кевин… — Крис сжал пальцы. — Что произошло? — Перенесите это на потом, мистер Аддерли, — строго отрезал мистер Радклифф. — Я не могу ждать. Бертрам Радклифф был мрачным человеком. Была в нём аура чистого высокомерия и холодная отстранённость. Он не проявлял ярких эмоций, в отличие от того же мистера Лэйна, и не позволял себе ни рассеянности, ни усталости, ни простоты, как то прощал себе Крис. Пожалуй, этот человек был создан для своей должности; создан, даже если у его становления был долгий и тяжёлый путь. Кевин недолюбливал его, потому с нескрываемой враждой косился в сторону мужчины. Мистер Лэйн вскинул руки и покинул кабинет со словами: — Ну! Если я правда больше не нужен, я пойду. Напоследок он демонстративно размахнул длинным пальто, которое никогда не надевал полностью, но вместо этого накрывал им плечи. Мистер Радклифф поднял одну бровь — и только это выдало в нём раздражение, которое он испытывал по отношению к своему товарищу. Крис завёл Кевина в кабинет и сказал Бертраму: — Я подумаю над твоими словами. Спасибо. Однако мистер Радклифф пропустил мимо его очевидное предложение попрощаться и обратился к Кевину, вежливо улыбнувшись: — Аддерли-младший, вы слышали про побег акроидного-убийцы из лабораторий почти месяц назад? Кевин с достоинством выдержал тяжёлый взгляд, приосанившись. Он почти незамедлительно ответил, сохраняя хладнокровие: — Какого из? Когда я ушёл из лабораторий, пропали двое. — Один из них убит, — напомнил Бертрам. — А вторую вы зачастили навещать, когда она была на месте. Крис не вмешивался, но обеспокоенно изучал эмоции Кевина — или их отсутствие, поскольку все свои силы он направил на сохранение холодности. — Верно, мистер Радклифф. Я навещал её по просьбе Яна Моррисона. Можете поинтересоваться у него или его помощников, — чуть помолчав, Кевин добавил. — Я понимаю ваше беспокойство. И если бы только мистер Радклифф знал, что Рейвен исчезла не только из лабораторий; пропала, как тени при восходе солнца, а вместе с ней исчезла и Ванесса. Кевин ощущал, как сходил с ума: сначала Роман, потом Авелин, а стоило им вернуться, один напуганный до безумства, другая при смерти, как пропали иной его почти друг и подозрительная Рейвен. Мистер Радклифф сощурился, что-то в Кевине высматривая, но, не заметив ничего, что могло бы выдать солдата, молча развернулся. Он невнятно пробормотал слова прощания и деликатно покинул кабинет. Когда его громкие шаги удалились, Крис развалился на стуле, тяжело выдохнув. Его растрёпанные светло-рыжие волосы, собранные в короткий хвостик, совсем выбились из неаккуратной причёски. Серо-бирюзовые глаза были точной копией глаз Кевина, только взгляд был уставший и тяжёлый; но такой же виноватый. Кевин приземлился на другой стул, с жалобным видом косясь на брата. Тот только устало улыбнулся, покачав головой. — Ты кого-то навещал в лабораториях? — он хмыкнул. — Подкармливал? — Да, — Кевин неловко засмеялся и с плохо сокрытой горечью продолжил. — Ты хорошо меня знаешь. — Конечно, — Крис покачался на стуле, нежно улыбаясь, и встретился взглядом с братом, тут же посерьёзнев. — А теперь расскажи, что произошло с твоей группой? Кевин лгал ему почти по привычке, потому что сам начинал свято верить в альтернативную правду, ступая в ангар. Каждое слово он переворачивал с особой аккуратностью, чтобы не повредить ниточки паутины, привязанные к нему. Эти ниточки были верными товарищами; в ангаре, в лабораториях и в оппозиции всегда находились люди, что прикрывали ему спину, находясь в курсе каждой сказанной им лжи. Кевин боялся только двух вещей: предательства товарищей, таких же запуганных и виноватых, как и он, и момента, когда Крис узнает правду и глубоко разочаруется в нём. Сейчас он кивал, вслушиваясь в каждое слово, и смотрел с особенной нежностью; однако это не продлится вечность. Рано или поздно все убитые на дне правды всплывут, как мёртвые рыбы. Кевину было больно ловить на себе заботливый взгляд, потому он глядел в пол, ссутулившись, и с настолько посерьёзневшим лицом ещё более напоминал уставшего брата. Крис угостил его и долго ностальгировал по былым временам.

***

      — Самаэль у Тройки, — заявил Кевин, оперевшись на стол. Оппозиция оживлённо зашумела, но он жестом попросил их помолчать. На Романа это не подействовало, потому Винтерхальтер прикрикнул на паренька, мгновенно насупившегося. Бастер похлопал его по плечу, бросив недовольный взгляд на Винтерхальтера, но тот только закатил глаза. Кевин продолжил делиться информацией, не упуская ни одной из деталей, и озвучил свой план, который присутствующие принялись дорабатывать. Если бы с ними была Авелин, она бы быстро нашла все спорные моменты, но девушка так и не очнулась; хотя, Бастер написал, сегодня она на пару минут пришла в сознание. Из ангара Кевин смог принести только самое банальное для её лечения. Пока он говорил, его не покидало ощущение пронизывающе холодного взгляда. Но стоило обернуться, как Кевин никого не заметил за собой. Он знал Рейвен совсем недолго, но сполна ощутил исходящий от неё неживой холодок; и теперь он преследовал неугомонно, как осадок после невыносимо долгого кошмара. Кевин почти мог увидеть, как Рейвен молча стояла бы в дверном проёме, анализирующим и несколько заторможенным взглядом изучая всю комнату, и выскользнула бы прочь. Когда солдат закончил собрание, он из несколько наивных суждений направился на её поиски, но вблизи здания не нашёл; а вернувшись, узнал, что Авелин снова очнулась, и побежал к ней, выбросив из головы тонкую стать Рейвен, пропитанную подозрительными намерениями. И нескончаемо кровавыми — как всегда; иные пути убийцам чужды. - - -