Убей Лженебесного

      По-весеннему снежные улицы мерцали не только белизной, но и тёмно-красным, и бледно-серым: то привычные пятна человеческой и звериной крови смешались с пеплом костров. Карен долго блуждала по дальней части Города, срывая со стен высохший и обесцвеченный плющ и добавляя его в палитру дороги. Ей не являлись после принятия лечения ни белый пёс, ни осязаемый собственный ворон, ни прочие образы, вплетённые в корни, пронизавшие мир на уровне выше физического. Лица прохожих оставались излишне точными, будто контуры навели чёрным углём. Иногда с их уст слетало имя Самаэля, раскрывшего себя после стольких лет жизни в тени; и чем чаще люди упоминали его, тем больше Карен размышляла по его поводу и решала, что им с Роузом теперь делать. Психа Карен обнаружила сидящим на треснувшем бордюре недалеко от складов. Он, ссутулившись, задумчиво водил пальцем по губам и со стороны казалось, что Роуза вновь сломало; однако он принял лекарство, замедляющее рост акроидов, не более, чем неделю назад. Карен с неосознанной опаской приземлилась рядом с ним, и всё внимание психа переместилось на неё: он всем телом повернулся, распиливая её глубиной чёрных глаз, и попытался по-дружески потрепать по плечу, но одёрнул себя. Карен, с осторожностью косясь на его движения, доложила о своём плане касательно похищения Самаэля. В течение всех её объяснений Роуз оставался сосредоточенным, а когда она закончила, он ненавязчиво бросил: — Знаешь, я бы хотел ещё что-то взамен. — Например? — Карен невпечатлённо вскинула бровь. — И потом, разве Самаэль не человек чести? Отблагодарит тебя — может, согласится заключить договор. — Он не идиот, Карен. Он гений. Я на его месте позволил бы себя поймать только для того, чтобы получить помощь от половины Города. С последующим актом признательности, — Роуз хитро сощурился. — Что означает подчинение себе большей части беззаконных. — И что ты хочешь от меня? Псих вновь задумался интриги ради, встав, принялся расхаживать туда-обратно. Под дуновениями ветра мех на воротнике колыхался, совсем как шерсть белой собаки. Когда Роуз остановился, его глаза предвкушающе блеснули. — У тебя в оппозиции ведь есть интересные мне личности, правда? Знаешь, какая-нибудь чужая тайна, напоминающая обо мне? О моём прошлом. Роуз смазанным жестом коснулся разорванной мочки уха, неназойливо намекая. Карен прикусила губу, догадавшись, о ком идёт речь. — Я не стану его убивать, — продолжил он доверительно. — Мне, как и тебе, хотелось бы кое-что прояснить. Ради будущего. — У тебя его нет, — мрачно напомнила Карен. — Ради достойного предсмертного мгновения, — пожал плечами псих. — Приведи его на встречу со мной. — Сначала Самаэль. Мы идём за ним завтрашней ночью. — Договорились, — Роуз протянул руку, но сразу убрал её и добавил с осторожностью. — Я и раньше хотел спросить… Как мне знать, что ты не обманешь меня? Правда устроишь мне встречу с тем парнем? Правда останешься со мной? Карен не раздумывала, когда её пронзила проницательная чернота взгляда психа. Не раздумывала, ибо видела за его спиной мутный белый образ, явившийся, несмотря на лечение; за его спиной или за своей — или везде, но и нигде одновременно. Он создавал в воздухе сияние, и Карен медленным движением стянула перчатку, обнажая мертвенно-бледную, тонкую кожу ладони, словно изваянную из мрамора. Она, подтверждая свою серьёзность, протянула Роузу руку, которую он с некоторым удивлением пожал. От его кожи исходило излишне реальное, осязаемое тепло, и Карен дёрнулась, будто давнее море крови вновь потянуло её на дно вместе с грузом мёртвых тел. Яростная вина сковывала, но она отмахнулась от неё одним лишь выдохом. Роуз не выпускал голую кожу из мягкой хватки, всё с тем же удивлением рассматривая тонкие венки и давние рубцы, и невидимые, но ощутимые пятна крови, как доказательство грешности и подтверждение статуса убийцы. Когда Карен заговорила, он резко выпустил её руку и с полной вовлечённостью кивнул, скрывая за этим внутренний трепет от подобных слов. — Я приведу Винтерхальтера взамен на твою помощь с Самаэлем. Я останусь с тобой, когда ты достанешь револьвер. Клянусь нашим Богом. …трепет от признания ею Бога.

***

      Стояла густая и склизкая темнота ночи, дополнительно укрытой душной дымкой под самым небом. Вдоль улиц редко встречались прохожие, но и те старались подальше обходить два темных силуэта. Карен натянула капюшон, а лицо скрыла чёрной тканевой маской; Роуз ограничился только последним, да и то лишь после её убедительных предостережений. Его присутствие рядом в течение всей дороги напоминало дни, когда они переправлялись через рифт, ища обходные пути. Тогда псих, правда, был куда более предсказуемым и ещё не разобравшимся в средствах достижения своей новой цели после освобождения от оков Феникса. Теперь же Роуз твёрдо знал, чего и как он хотел, но Карен не могла разобрать ни в его действиях, ни в словах точного ответа; только мутный, пропитанный сумасшествием бред, нечто слишком неопределённое для здорового человека. Может, что-то сломалось, когда она бросила его на корм зверям; может, трескалось задолго до того? Карен не поднимала эту болезненную тему с ним, хоть и понимала, что Роуз однажды сам выскажется по поводу стаи зверей и своего удивительного выживания — и лучше бы его слова не оборачивались чем-то металлическим, острым и холодным у шеи. Здание ангара выступало белым пятном из ночи. Величественное в своём кривом уродстве, оно было покрыто воистину божественными отблесками то ли снега, то ли воспоминаний о луне, когда она и звёзды ещё просачивались сквозь слой лженеба. Вечером Роуз организовал группу людей, которые должны были сменить патрулирующий местность у укрытия оппозиции разведотряд. Новая группа, исходя из полученных от предшественников на месте сведений, задерживала приход оппозиции, если они всё-таки решились на похищение Самаэля именно в эту благоприятную ночь. А они решились. Удалось ли отряду успешно остановить оппозиционеров, ни Карен, ни Роуз не знали; им оставалось лишь надеяться. Несколько человек из шайки пошли вслед за ними: прикрывать спину на всякий, на экстренный случай. Нет никакого смысла скрывать: этот случай действительно произойдёт. Может, даже чуть хуже, чем самые худшие представления о провале. Карен брела медленно, аккуратно и приближалась к ангару, не слишком переживая, покуда у них были продуманы отступные пути; и что важнее того, покуда она находилась под защитой Роуза и его шайки. Ангар становился всё ближе, но в один момент Роуз вырос совсем рядом и преградил дорогу рукой. Он внимательно осмотрелся и кивнул в западную сторону, отчего встретился с вопрошающим взглядом Карен. — Про белые камеры ты знаешь не понаслышке, — объяснял он заглушённым тканью маски голосом. — Тех, кого собираются казнить, переводят из белых камер в одно из зданий на западе от ангара.  — Чего? А ещё позже нельзя было сказать? — вспылила Карен. — Ты же говорил, он должен быть заперт возле казарм! — Это ты говорила, а я просто не спорил, — Роуз кивнул на запад ещё раз. — Да и ты не спрашивала ничего по этому поводу. Она не стала ни в чём обвинять психа, пусть и очень хотелось объяснить ему, по каким признакам он конченый идиот. Карен только раздражённо простонала, но поверила на слово и осторожно обошла ангар с расстояния подальше от широкого входа; широкого настолько, что в него вместилось бы несколько грузовых автомобилей, как те, что стояли внутри. Между стеной-баррикадой и одним из внушающих размеров отстроенных зданий с чёрной лентой были расположены пару небольших строений — и все устрашающе чёрные, будто политые чернилами и вместо снега посыпанные пеплом из-под мёртвого огня. Роуз осмотрел улочку с несдержанным интересом, но остановился, когда сделал один маленький шаг вперёд. Он обеспокоенно скользил чёрным взглядом по теням, не замечая в них ничего, и напрягся. Карен наклонилась к нему, чтобы никто из вероятных невидимок случайно не услышал, и прошептала: — Мы одеты в чёрное. Нас точно так не видно, просто веди себя тихо. — Я это знаю, — Роуз обернулся с раздражённым видом. — Не держи меня за идиота, Боже. Он с грацией гончей перепрыгнул через бетонный обломок и исчез в темноте, а Карен мешкала, переняв его паранойю. Когда она, убедившись в том, что никого из Полуночников рядом не было, легко вылетела из укрытия, Карен поняла, что не могла ни разглядеть, ни почувствовать Роуза вблизи, но не придала этому особого значения и подошла к стене первого по порядку здания. Подозрительно пустого, тёмного здания — даже воздух, густой от ночи, пропах отсутствием жизни. Карен заглянула внутрь через щели на задней стене, но действительно не обнаружила ничего стоящего: полки вдоль стен и прилавок, поглощённые теменью. Следующее здание было идентично пусто, будто Бездна просочилась в бетонное нутро, заполнив его собою полностью. Третье, четвёртое здания — точно так, бессмысленные прилавки. Карен внимательно изучала их и каждое из них с этой стороны улицы, а затем осознала, что Роуз так и не явился обратно, куда бы он ни отходил. Она настороженно обернулась в поиске движения или света на этой тёмной холодной улочке, но уловила только едва различимый гул из ангара, далёкий собачий лай и хруст снега из-под собственных ног. Вышка над ангаром включилась и принялась моргать алым, озаряя краснотой контуры крыш и сверкая в сугробах. Карен запрокинула голову, настороженно вглядываясь в свечение под низким лженебом, но её заставили вновь сосредоточиться завывания ледяного ветра. Он умолк после нескольких вырванных из приюта зданий бумаг, как и каждый прочий звук. Карен перешла на другую сторону улицы, вслушиваясь в затихший и покрасневший мир. В центре дороги её не укрывали полумраком тени зданий, только пепельный снег контрастировал с чёрными одеяниями. Она уязвлённой птицей дошла до особо крупного сугроба; дошла — и услышала, как вместе с её шагами снег стали сминать и чужие ботинки. Карен обернулась в попытке обнаружить опасность воочию. Прозрачная тень соскользнула со стен, проползла по дороге неуловимой вспышкой и возникла прямо за спиной. Карен ударила назад наугад, но попала по ножу, подставленному к спине, и вскрикнула, сразу закрывая рот рукой. Несколько теней окружили её, один схватил и свернул, с лица спала чёрная маска. Другие глядели отсутствием глаз, изучали острые черты лица. Карен тихо выругалась, ощутив у горла нож. Тень за спиной уволокла её в сторону, болезненно сжимая плечи. Контуры были озарены алым свечением, но тела черны, как будто сотканы из смолы, давящей не только на сжатые руки, но и на мозг. Карен рыпалась и в панике цеплялась взглядом за черноту одного из зданий; в панике почувствовала человека внутри него и ещё истеричнее задёргалась, ослепляясь эфемерной белизной снега. Неопознанная тень нажала лезвием совсем уж аккуратно, и по глотке растеклась тонкая кровавая дорожка. Карен, сжимая зубы, качала головой и искала спасение в окружающей густой тьме, в отсутствии Роуза и в присутствии человека в здании, но всё было тщетно: её тащили в тёмные переулки. Она почти испытала достаточно отчаяния для того, чтобы позвать на помощь Роуза, точно на кону стояла собственная жизнь. Этого не потребовалось: груз с плеч пропал, а щеку обожгло тепло. Горячее, алое пламя укусило её, а тень за спиной пала на землю. Судорожный вдох стал последним моментом его существования, смерть стянула когтями с глаз всю жизнь, а нечто раздробило череп у виска. Пока остальные тени замерли в ступоре, Карен сразу рванула вперёд и только тогда осознала, что в мёртвого бесшумно выстрелили; Полуночники — а кто бы ещё? Она направилась в сторону здания, где ощутила жизнь, на ходу размышляя: её схватили другие головорезы или оппозиция? Ответ пришёл ударом со спины. — Стоять, — прорычал Винтерхальтер. Он точно так, как и тени, поволок её во мрак, повторяя неразборчивые слова, но Карен отбилась и попыталась дотянуться до пистолета в кобуре. Винтерхальтер, уловив щелчок, резко толкнул её в снег, и совсем рядом пронеслась пуля. Полуночники их обнаружили. Карен, не поднимаясь, на четвереньках сорвалась в сторону здания, отмеченного предчувствием. Винтерхальтер наступил на ногу, не позволяя убежать, но Карен ударила его второй, не показывая своего лица; парень никак не отреагировал, только наклонился, чтобы её поднять. Он оказался так близко, что различил в темноте безжизненный металл глаз; лицо его исказилось в удивлении. Но не успел он ничего сказать, как на парня наставили дуло с обеих сторон. Карен крепко сжимала пистолет обеими ладонями, как и Полуночник, явившись за спиной Винтерхальтера. Он обескураженно замер и вскинул руки, в поиске чего-то оглядываясь. Он выглядел нервным только одно мгновение, а после толкнулся назад, прямо на солдата, испуганно сверкая глазами в темноте. Разнёсся выстрел, а Винтерхальтер, с простреленной спиной, обернулся и с размаху вмазал обескураженному солдату по нижней челюсти. Через ещё несколько ударов Полуночник оказался то ли без сознания, то ли убит. Со спины хлестала тёмная кровь. Карен подскочила, окрашенный мерзким теплом снег резонировал с пепельным небом, украшенным алыми полосами, точно жилами чего-то особого — Бога ли? Она хотела рвануть к зданию, но её остановила единственная фраза Винтерхальтера: — Я умру. Он упал на колени, содрогаясь от боли. Тёмные ленты топили тонкий слой снега. Карен обернулась медленно, осмотрелась с осторожностью, но никого вблизи не было; на самом деле не было, остальные члены оппозиции увели солдат за собой по их плану. Карен приземлилась перед парнем. Он не смотрел на неё в ответ, слишком смущённый своей фатальной ошибкой. Карен за всю свою жизнь так и не сможет дать себе ответ, почему он предпочёл броситься на солдата, а не на неё, когда выбирал меньшее из зол; когда выбрал смерть. Не сможет, потому что никогда не почувствует то, что испытывают остальные, в особенности чувствительные люди, в её присутствии — мертвенный холодок, пробирающий до костей. Винтерхальтер верил, что это предчувствие подсказывало ему, какой из выборов страшнее, — и выбрал обратный ему. — Откуда на твоём ухе метка? — процедила Карен. Винтерхальтер рвано дышал, тщился закрыть рану; он не поднимал молящего взгляда, а потому Карен не помогала ему сохранить ещё хоть единственную лишнюю минуту жизни… или агонии. Она, надменно приподняв подбородок, схватила его за волосы, откинула голову, заставив посмотреть на себя снизу вверх, и повторила: — Метка на ухе, Винтер. — Откуда столько жестокости? — с горечью улыбнулся парень. Карен сардонически ухмыльнулась в ответ. Её действия не были пропитаны безумием, мир не плыл, голова не кружилась и почти не болела; просто на кончиках пальцев поселилась страстная жажда ответов и готовность пойти на слишком многое. Роуз мог сколько угодно винить в переменах новые таблетки. — У акроидных из Феникса такая же метка. Винтерхальтер мягко засмеялся. — Вот оно что… Да, акроидные украли название и символику у нас… с моим дядей. — Кто ещё состоял у вас? — Ты не найдёшь их. Остальных убил Бертрам, — прохрипел Винтерхальтер. Карен выпустила длинные волосы, спутавшиеся меж пальцев, и голова парня опустилась ослабленно, почти безжизненно. — Оппозиция создана ради мести ему, — вздохнула она. Парень измученно хмыкнул. Поскольку Карен его не держала, обмякшее тело безвольно согнулось пополам, и только мышцы спины периодически сокращались от боли. Карен перевернула Винтерхальтера лицом во лженебо; кровь стала хлестать ещё быстрее засчёт земного притяжения. Парень нашёл в себе достаточно отчаяния для того, чтоб посмотреть ей в глаза; тогда он и увидел всю мерзость её душонки. — Рейвен, даже если ты больше не с нами, скажи Кевину и Авелин, что они мне… — он, с закрытыми глазами, замялся. — В общем, что я их люблю. И моему дяде, если ты когда-то его встретишь, и Роману, и Бастеру, и Ванессе, если она вернётся, и ещё… Винтерхальтер перечислял имена оппозиционеров, казалось, целую вечность. Постепенно они становились всё тише и тише, перешли в слабый шёпот, слившийся с гулом генераторов. Карен не стала ждать, когда парень умрёт; не стала скрашивать последние минуты его жизни. Вряд ли он мечтал провести их в одиночестве; скорее всего он понял, что его оставили одного. Хорошо то, что мёртвые ничего не чувствуют, не хотят и не скорбят. Ни о чём они не жалеют, больше никогда. Когда Карен развернулась и ушла, перед ней, возле линии зданий, вырос Роуз. Она мучительно долгие несколько секунд глядела на него удивлённо, а после ударила ногой по животу. Псих прохрипел, но очень быстро оклемался; он увернулся от ещё одного удара и успокаивающе помахал ей руками. — Не будет тебе встречи с Винтерхальтером, — прорычала Карен. — Неважно! Нет, важно, но… У меня нет времени объяснять, пошли скорее! Роуз потянул её к тому же зданию, в котором Карен ощущала человека. По лженебу текли алые полосы, будто артерии; будто они были готовы вот-вот разорваться и обрушить на землю поток крови густой и липкой, слишком живой. Карен первая коснулась холодной ручки двери; и последняя. На психа напрыгнул солдат с ножом, повалил в сугроб, нанёс несколько ранений; Роуз ловко сбросил его с себя и вооружился. Карен не знала, что было с ним дальше: она заперлась в здании, не оборачиваясь на темноту внутри. Кто-то сиюмитно же ожесточённо постучал в старую дверь так, что она едва не слетела с петель. Карен не отпускала ручку, тянула на себя и чувствовала, как быстрое сердцебиение ударяло под самыми ногтями. В следующий раз, когда на улице послышались выстрелы, давление на дверь пропало, и Карен сорвалась в темноту небольшого коридора, ощущая тонкие нити в воздухе. Они безошибочно вели её в одну из трёх комнат. Всё точно, всё так, как должно было быть: в пол был вонзён штык, а к нему привязан человек. Он смотрел осознанно, он тонул в лучах луны, которой не было — как и лучей, собственно; всё мерещилось в силе большей, чем то можно было подавить. Человек поднял голову, рассматривая укрытый мраком силуэт. Карен обессиленно упала на колени — открывшаяся рана на плече оставила тёмно-алое пятно на одеждах. Она подползла к человеку и схватилась за верёвку, а он безучастно рассматривал её; и если бы не движения зрачков, человек казался бы мёртвым. Карен остановилась и тихо спросила: — Самаэль? — Карен, — хриплым, усталым басом ответил он, узнав её сквозь пелену на глазах. — Ты убила Уильяма… Ей хотелось зарыдать: если бы, если бы его убила она! Карен пыхтела, с трудом держала себя в руках и, не раздумывая, перерезала верёвку, тонкие волокна рвались под лезвием. Она с надеждой впилась взглядом в самую душу умирающе слабого человека напротив, почти полностью навалилась на него, как на единственное спасение из всего этого кошмара. — Самаэль… вы должны остаться, пожалуйста! Мы уйдём… На задворках сознания проскользнуло ощущение дежавю; со враного вечера? Карен потрясла мужчину почти ожесточённо, лишь бы он поднялся на ноги. Но Самаэль не вставал, всё смотрел безотрывно и обездоленно. Только тогда она заметила кровь на полу, стенах, в каждой щели… её густой запах, металлический привкус на языке. Ниже колена у Самаэля не было ноги. Истощённое тело не способно было подняться на уцелевшую. Карен в ступоре застыла и расслышала наставленную на неё пушку со спины; слышала лязг ножа, выстрел, крик. Человек, явившийся из ниоткуда, упал безжизненно, а Роуз подбежал, схватил за предплечья и потянул в другой угол комнаты, пытаясь спрятать их обоих за длинным прилавком. В комнату проникли ещё трое человек, сопровождаемые безразличным взглядом Самаэля, и в первую очередь заметили, как Роуз тщился засунуть брыкающуюся и напуганную Карен в укрытие. Вошедшие открыли огонь по нему, попав лишь раз, и псих тяжело простонал, сгибаясь от боли. Кровь длинными змеями стекала с тела, он метался убийственными зрачками по людям, ловко перепрыгнув за прилавок. Карен, также укрывшись от недругов и бросая настороженные взгляды вправо, на Роуза, перезарядила пистолет. Но их готовность к битве не пригодилась: в людей, явившихся за Самаэлем, выстрелили Полуночники. Выстрелили в ноги и свернули головорезов, а сами оглядывались в поиске других присутствующих. Карен затихла, а Роуз сдерживал болезненные стоны и заметно дрожал. Полуночников отвлёк новый человек, явившийся будто из самой тьмы в углах. Он тут же, с нескрываемый ужасом, с бездумной верностью, бросился к Самаэлю, безучастно наблюдающему за происходящим, и наклонился к верёвке, но обнаружил, что она уже разрезана; тогда тщился поднять своего лидера, но Полуночники, излучающие волнами дикий страх, убили его рядом выстрелов. Труп лёг на Самаэля, а тот слабым движением сбросил его с плеча. Карен закрыла рот рукой. Полуночники медленными, дрожащими движениями выводили головорезов из здания, но несколько из них остались, приближаясь к прилавку. Роуз застолбенел, как псина со вздыбившимся мехом на холке, и хищным взглядом впился в никуда перед собой. Его безумные пальцы сжимали рукоять кинжала, лицо трогала напряжённая до предела зверская улыбка, как перелитая за края чаши кровь — его кровь, которую он с запястий лил во всё ту же чашу в культе. Карен прикусила губу до мяса и крепче вцепилась в пистолет, принимая бой, как и Роуз. Их опасения в тот миг были напрасны. В комнату проскользнул высокий силуэт в медицинском халате с разорванными полами; в крови и с до безумства спокойным взглядом — это было ощутимо даже во мраке. Он приказал Полуночникам немедленно тащиться наружу, упомянув, что их товарищей убивали. Солдаты, мрачные и усталые, выбежали, один из них напряжённо охнул. Человек в халате смотрел точно туда, где Карен и Роуз прятались, и оба чувствовали песчаное дно каньона в его глазах — дно, изувеченное чужой болезнью. Псих отчего-то вздрогнул, испытав на себе его взгляд, и невнятно, едва слышно зашептал, но звук его голоса слился со звуками злого мира. Лицо человека в белом халате тронула улыбка, он лёгким движением приземлился перед Самаэлем и коснулся краёв его отрезанной ноги. Человек без всяк церемоний положил обессиленную руку мужчины подальше от остального тела и поднял из дальнего угла старый топор, облёкшийся ручейками засохшей крови. Он подошёл обратно, встречаясь с безразличием Самаэля, и замахнулся, а Карен закрыла глаза и уши, вжавшись лбом в холодное дерево прилавка до судороги. Она не слышала, как Самаэль кричал или стонал, но, в следующий раз осторожно выглянув, заметила ещё больше крови, льющейся отовсюду. Человек приостановил кровотечение и поднялся, подцепив и отбросив бесполезную конечность. Карен больше не слышала в своей голове мыслей, переключившись на единственный инстинкт — самосохранение. Роуз же замер в необузданном ужасе, не поднимая глаз на человека в белом халате, как запуганный пёс. — Я знаю, что вы здесь, — приветливо улыбнулся пустоте человек. — От вас жутко воняет. И я серьёзно, вы моетесь раз в год? Он подошёл ближе, и Карен предупреждающе выстрелила в потолок, отчего на голову посыпалась белая краска, как тяжёлый снег. Роуз дрожал, почти бился в судорогах, и ловил краску в ладонь, рассматривая её с немыслимой тоской и невыносимой болью. Кровь более не стекала по потемневшим одеждам, но они, мокрые и тёплые, потяжелели. — Цвет некоторых пятен крови заметно отличается от остальных, — размышлял вслух человек. — Но я прекрасно знаю, как в сравнении выглядит кровь человека и алых акроидных в темноте — это не она. А в Городе не так уж и много смешанных. Тем более… таких. Он подошёл ещё ближе и положил руки на ту сторону прилавка, отбрасывающего густую тень на усталые лица. Роуз резко замер, прекратил дрожать, вытаращившись на затхлый, кровавый воздух перед собой. — Ты говорил, тебя нумеровали семнадцатым. Псих не сдержал болезненный стон и спрятал в ладонях лицо, цепляясь за кожу ногтями. Карен сохраняла хладнокровие по крайней мере пока что, но внутри всё трепещало от отвращения; голова шла кругом от пропахшего смертью воздуха. — Я заметил, что акроидные, как правило, либо сдаются болезни, тогда не представляют из себя ничего толкового; либо борются с ней, а тогда… тогда это очень занимательно — столько напрасных воли и желаний, столько воли, как для человека. Неудивительно, что тебе страшно, — он полминуты молчал и добавил. — А кто с тобой? Роуз, не выдерживая затянувшегося монолога, резко встал под ошеломлённый взгляд Карен. Напряжённые плечи вновь дрожали от страха, но стоял он ровно, почти что величественно нависал над тенью человека. Карен не двигалась, внимательно вслушиваясь и делая выводы: они уже виделись, и псих страшился этого человека, этот человек пытал полумёртвого Самаэля и ведал многое, многое… Он наклонился к Роузу в ответ. — Все так и знали, что вы, дикие, придёте за Самаэлем. Достаточно простой способ обнаружить потенциальных врагов; слабаки не станут лезть на рожон, — человек наигранно засмеялся. — О чём это я? Вы подписали себе смертный приговор. — Твоё имя, — выдохнул Роуз, сжимая кинжал до побелевших костяшек. — Ян Моррисон. Доверенное лицо мистера Радклиффа, — с гордостью ответил он. — Буду ждать тебя и… того, кто с тобой, в гости. Лаборатории заинтересованы в таких волевых акроидных. Ян вновь сдержанно спросил у Роуза, кто прятался вместе с ним. Псих молчал, опустив взгляд. Столько искреннего несчастья было в его стати, ошейник так жал на шею, а пальцы бессмысленно впивались в рукоять кинжала, кажущегося глупой игрушкой. Он не смотрел вниз на неё, но Карен чувствовала каждой частицей молчаливую просьбу не выдавать себя; чувствовала, что это плохо кончилось бы, доверься она своему больному нутру, а не этой просьбе. Но её всё равно настигло странное ощущение, где-то глубже, чем в рёбрах. Оно кричало чёрной птицей и рвалось наружу сквозь больную плоть. Руководствуясь этим неназванным порывом, Карен точно так встала и бросила твёрдый взгляд на Яна, пока Роуз с сожалением выдохнул, стоя рядом, как на расстреле. Она ещё долго, долго будет об этом жалеть — и кто бы знал, как через злополучные полгода всё обернулось бы, если бы она не раскрыла себя, оставшись призрачной тенью, пропавшей пленницей лабораторий? Ян не выдал удивления, но молчал слишком долго. Карен успела узнать в нём человека, который утешал её после пыток, получая все ответы лишь потому, что она ломалась и отзывалась искренностью на любую ласку — только бы ощутить тепло, даже если им, лживым, была обёрнута нетающая глыба толстого льда. Ян улыбнулся после затяжной тишины. — Как приятно, когда стадный инстинкт сгоняет дичь в кучу — и прямиком в ловушку. Карен дрожащей рукой подняла на него пистолет. Роуз глядел на неё со скромной надеждой, надеясь, что из них двоих хотя бы ей хватит сил. — Не выйдет. Попробуй — и узнаешь почему. Да и разве тебе не хотелось узнать всякое про доктора Ливингстона? Узнать, что он с тобой сделал — и к чему это приведёт? Она мешкала, но опустила пистолет, а псих разочарованно отвернулся; они оба робели перед прошлым, слабые и ничтожные. Ян ободряюще кивнул головой. Самаэль подал признаки жизни, тяжело прокашлявшись, будто раздирая сокращениями мышц всё нутро и покрывая трещинами лёгкие. Карен, не спуская взгляда с Яна, твёрдым голосом крикнула достаточно громко для того, чтобы её услышало всё здание: — Самаэль. Ты принадлежал Воронам. Ян вооружился и развернулся легко и изящно, как длинная лесная кошка. Холодный ветер выл особенно громко. Самаэль глядел особенно осознано. Дуло по-особенному чернело, направленное на человека, потерявшего чуть больше, чем сердце; как и каждый, кто пережил враной вечер. Хотя Самаэль, право, не совсем участвовал в нём; по крайней мере, не так, как остальные Вороны. Мужчина слабо улыбнулся.

***

Нет ничего глупее веры

во благо, что стоит за зверством.

      Как изумруды под слепящим солнцем, как капли яда на молодых побегах, зелёные глаза, смущённо опущенные в неопределённую сторону, поблёскивали чуть ярче, чем блестят человеческие. Тонкие и уставшие пальцы были вцеплены мертвенной хваткой в белоснежные листы, исписанные дрожащими буквами. Мистер Фишер убрал руки за спину, пытаясь унять тремор, когда к нему подошёл чёрный широкоплечий силуэт, точно принадлежащий самой Смерти или Её проводнику. Мрачный Самаэль смягчился, стоило Уильяму уязвлённо покоситься на него, будто страшась. Он несколько фамильярно похлопал учёного по плечу, отчего тот сжался. Мистер Фишер выглядел не слишком здоровым: бледный, будто обескровленный, с тёмными кругами под глазами, в контрасте с которыми живые глаза загорались ещё более неестественным зелёным оттенком. К тому же, Уильям шарахался от каждого резкого движения и вздрагивал от касаний; когда он протянул Самаэлю листы, тот по почерку и самим рукам понял, что потихоньку у учёного сдавала нервная система, но ничего по этому поводу не подумал. Он прочёл протянутые ему тексты и нахмурился так, как никогда раньше, до напряжения в мышцах лица; или так, как только однажды, в месяц катастрофы. Уильям в небывалом предвкушении замер, согнувшись вбок, и ожидал, когда Самаэль вновь поднимет на него осознанные карие глаза. Однако когда мужчина посмотрел, учёный тут же отвернулся, точно выдерживать зрительный контакт было невозможно, болезненно. — Это серьёзное обвинение, — пробасил Самаэль. — Я это осознаю. — Извините, Фишер, вы выглядите… странно, — он сделал шаг назад. — И то, что вы написали… как бы сказать помягче… это не совсем человечно, вы понимаете? Уильям обречённо захихикал, с трудом приволокся к стулу и уместился в нём, всё не поднимая на Самаэля глаз. — Перейдите черту отчаяния, и вы поймёте меня. У меня, знаете, ничего не осталось, кроме этой возможности… — Но это чужие жизни, — сухо и неожиданно холодно бросил Самаэль. — Иногда даже так. Самаэль счёл его за безумца тогда и ушёл, глубоко разочаровавшись в человеке, которого Бертрам звал их «надеждой с нестандартным мышлением». Однако его не покидали некоторые правды, написанные кривыми чёрными буквами по белоснежным, непорочно чистым листам; Самаэль и сам не заметил, в какой момент стал смотреть на свою рутину сквозь призму тех слов. Действия других Воронов, особенно послушного Рейвена, приказы Бертрама и безумие их подопытной сходились со словами Уильяма до одури идеально. Учёный глядел сквозь факты реальности, Самаэль тогда осознал это; мистер Фишер видел чуть больше, чем они, потому что позволял себе допускать невозможное.       Солнце млело за густой дымкой, расплывалось красноватым пятном, как кровь сквозь бинты на раненом небе. Тяжёлый осадок после выбора остался где-то меж рёбрами, но Самаэль никогда не менял своих решений. Будь что будет, он думал, когда добирался по пустырям до убежища Фишера и вспоминал неодобрительные взгляды Рейвена, что отказывался отпускать его в одиночку, потому что это было не по правилам. И всё-таки Самаэль ушёл. Телохранители Уильяма Фишера и его подопечные встретили мужчину радушно, будто долго его ждали. В лагере пахло медицинским спиртом до выступивших слёз на глазах; густой, невыносимый смрад, Самаэль прокашлялся. Небольшое здание, где временно жил мистер Фишер, было затянуто тканью в местах отсутствия бетона стен. Перед зданием хвостом виляла белая собака, с преданностью заглядывала внутрь, но не смела делать ни шагу, точно несколько раз уже побитая за это. Самаэль потрепал животное по голове, входя внутрь, где его тотчас пронзила чернота; излишне проницательная, живая и бурлящая, сознательный взгляд запуганного щенка. Мальчик с не по-настоящему чёрными глазами, которого Уильям забрал с собой, покидая лаборатории, сидел на столе послушно. С сожжённых предплечий сочился гной. Уильям расположился перед подопытным и с полной вовлечённостью обрабатывал ему раны, что-то приговаривал нежным голосом, ободряюще кивал головой; мальчик молчал и не шевелился, будто отсутствовал, будто бежал от реальности внутрь своей головы — это было самую малость знакомо. Уильям принялся бережно обматывать бинтами предплечья подопытного. Самаэль при виде этой картины фыркнул пренебрежительно, а на вопросительное мычание учёного ответил коротко: — Это же акроидный. Мистер Фишер только пожал плечами. Лишь закончив перевязывать ожоги мальчика, он обратил внимание на Самаэля; где-то глубоко в своих мыслях, учёный смотрел прямо в глаза, но собственные были помутневшими, блёклыми, как сухие листья. Оба мужчины обсудили слова с его текстов, обсуждали длительное время, что даже пятно солнца успело приблизиться к горизонту. Следовало огромное количество предложений со стороны Самаэля, но Уильям возможность каждого из них отрицал, вцепившись в свою бесчеловечную, однако эффективную идею. Учёный не спускал взгляда с мальчика, который что-то приговаривал белой собаке, будто с помощью одного лишь факта существования этого несчастного получеловеческого создания Уильям собирался доказать свою правоту. Самаэль, как и он, в глубине души понимал: был только один достаточно действенный план для того, чтобы им хватило времени и на следующий шаг. В по-вечернему жёлтом воздухе на обратном пути за Самаэлем увязалась белая собака, а за ней сбежал и мальчик, раненый и напуганный. Подопечные Уильяма нашли его, тянущего на себе подстреленную белую собаку, недалеко от территории Воронов. Самаэль обнаружил пропавшую в это же время подопытную своего спецотряда на самой границе.       Он сам спутал карты Воронов, сам заставил их оказаться в том амбаре в ночную бурю; сам дал Уильяму их местоположение. Самаэль не присутствовал, когда всё происходило, когда слышались крики и лай бешеных псов, но знал: Марк больше не вернётся к берегу, Аллен не отомстит этому миру за дочь, а Рейвен, человек без цели, перестанет противоречить себе, упрямо следуя приказам, но допуская слишком много человечности по отношению к их подопытной... и многие другие Вороны, их было четырнадцать человек, навсегда забудут, что заставило их согласиться с просьбой Бертрама пожертвовать своей честью и заняться подобной глупостью, как миссия их специального отряда, названного Воронами за чёрную униформу и мрачные лица. Самаэль первое время старался не думать о последствиях. Только перед уходом его остановила белая девочка, преградила дорогу, безжизненно-холодная — очередной ребёнок со сломанной жизнью. Она, будто почувствовав все его намерения, долго глядела в самую душу своими мертвенно-серыми глазами, совершенно без бликов света, точно они были матовыми. Затем Карен, на мгновение выбравшись из плена препаратов, пропищала: «Самаэль… вы должны остаться, пожалуйста. Мы уйдём… мы уйдём утром, вы же потеряетесь». Мужчина почти растрогался. И без её вмешательства он заранее жалел о том, что собирался сделать; но всё равно сделал это, всё равно расслышал в шуме ветра отчаянные крики приятелей, ощутил, как внутри что-то умерло — больше, чем просто сердце, мешок с кровью. Он надеялся, ему казалось, он закрывал себе уши и ещё мгновение прошло бы, он бы вырезал их, чтобы больше никогда не слышать зла, сотворённого им же. Хоть самую малость утешал тот факт, что мистер Фишер должен был привести к нему белую девочку, и хотя уже было довольно поздно спасать её, они всё обсудили бы, они всё ей рассказали бы и перешли бы ко второй стадии плана. Должен был. Однако Уильям вернулся без неё, безумный, хромой, он тяжело дышал и трясся. Самаэль никогда не лгал себе: он правда был напуган, честно напуган, когда слушал слова учёного, нездоровый бред. После этого провала из них выбрался сухим из воды тот, кто первый вернулся к лабораториям — и это был Самаэль, а мистер Фишер получил своё заслуженное наказание, по крайней мере, так говорил Бертрам. Самаэль же понимал, что управляющий использовал настигнувшее учёного безумие в своих целях. В итоге, никто по заслугам не получил, пролилось слишком много напрасной крови, а виноватые в инциденте убийцы выжили. Самаэль взял роль правосудия с кровавыми руками на себя. Он не хотел убивать людей Бертрама, но жестокость сама полилась с кончиков пальцев, так естественно, как дыхание; мистер Радклифф не смог поймать предателя, а Самаэль остался в тени, выжидал подходящего момента, пока образовывался Город.       Тикали часы — только в собственной голове, только в воспоминаниях о своём кабинете в пустырях. В зимнем воздухе застывали выдохи; кровь на асфальте быстро остужалась, а убитые тела гнили чуть дольше, чем обычно. В кресле напротив расположилась женщина с меткой на ухе. Сначала Самаэль перепутал её с членом того самого культа акроидных, но позже ему разъяснили, что произошло на самом деле. Он и не думал, что человек, на которого охотился Бертрам, окажется большой проблемой не только для них; как шторм, он нёсся по хаотичному маршруту, двигаясь всё ближе к центральному рифту и ничего не оставляя по дороге. Женщина рассказывала про то, как её группа впервые вошла на территорию Города, задолго до мистера Аддерли; их почти всех перебили, будто стайку беспородистых кроликов. Услышав про возникновение Города и Тройки, выжившие трое вернулись с не самыми добрыми намерениями. Самаэль, может, и не слишком разделял с женщиной её гнева, однако понимал, что им стоило объединить усилия в борьбе. Он поднялся со своего места, прошёлся по комнате туда-обратно; в чёрных волосах играли белые блики дня. Женщина, представившаяся как Джаннетт, наблюдала за каждым его движением. Насквозь пропитанная решимостью, она сидела с абсолютно прямой и напряжённой спиной, будто готовая согласиться на любое предложение, покуда её удовлетворял исход. Про неё уже ходили разговоры в Городе: люди говорили, она серьёзно нацелена забрать себе место мистера Лэйна в Тройке. Может, это было бы и к лучшему. Самаэль остановился и пробасил: — Я предоставлю вам свою помощь. И помощь своих людей. С одним только условием. — Что угодно, дорогой, — Джаннетт самодовольно ухмыльнулась. — Я хочу, чтобы моими последними словами было «Ты убила Уильяма», ясно? Уильям Фишер вернётся в Город через месяц или несколько, и его должна встретить верная смерть. — Почему бы вам не убить его самостоятельно? Самаэль нахмурился. Он не ответил ей тогда, потому что не мог дать ответ даже себе самому; он не мог убить Уильяма, он не смог бы поднять на него руку. Самаэль слишком ярко вспоминал заботу, с которой мистер Фишер перевязывал своего подопытного, —казалось, всего лишь акроидный, а он, как и всегда, видел чуть больше— вспоминал и то, с какой страстью Уильям говорил о своих идеях; и ничто в этом чёртовом мире не даровало ему столько возбуждения и вместе с тем спокойствия, сколько его даровали планы, на первый взгляд совершенно бесчеловечные. На второй тоже, на самом деле, Самаэль понимал, что его ничто не оправдывало. Только глубинные мотивы, однако же благими намерениями вымощена дорога в Ад. Он не смог бы убить настолько отчаявшегося человека, как Уильям, но прекрасно понимал, что тот должен был заплатить за смерти невиновных и в особенности за резню во враной вечер, где погибли его приятели и пропала белая девочка. Самаэль жалел, что согласился на стоящее за зверством благо; они с Уильмом провалились в чёрную пустоту этой реки, а желанный финал так и остался на другом берегу, невыносимо далеко. — Я возьму место мистера Лэйна и первым же делом займусь вашим Уильямом, — пообещала Джаннетт. — Я бы потребовал обратный порядок. — Нет, вы не потребуете. Это было бы глупо, — она хмыкнула. Самаэля пришлось долго убеждать, но, в конце концов, он сломался по мнению Джаннетт и пошёл на уступок по своему мнению. Одно жаль: Бертрам всегда был хорошо осведомлён о всех событиях, слишком хорошо. Иногда казалось, он знал о происходящем даже в самых дальних уголках Города, будто его глаза наблюдали из-за каждого поворота. Люди говорили, что произошёл несчастный случай, когда специальные солдаты лабораторий сожгли Джаннетт живьём; но Самаэль был уверен, что это не так. Самаэль был готов на всё. Через полгода вернулся Уильям Фишер. Через четыре дня при загадочных обстоятельствах он был убит.

***

      Самаэль слабо улыбнулся. Ян развернулся легко и изящно, как длинная лесная кошка с бездонным каньоном в глазах. Стрелял он точно так — легко и изящно. Бесхитростная пуля. Холодный ветер выл особенно громко. Последний выдох Самаэля напоминал облегчение, а в уже давно застекленевших глазах предателя застыло отпущение. Мёртвые люди больше не жалеют, не просят о ещё мгновении жизни ради свершения блага, не прекращают сердцебиения в грудных клетях, но платят по счетам. Что хуже того, мёртвые не отвечают на самые откровенные вопросы. Карен отшатнулась, в неверии глядя сквозь Яна — на труп Самаэля. — Очень наблюдательно. Ты права. Самаэль принадлежал Воронам, но никто этого, конечно, не знал. Кроме тех, кто был там, — Ян ухмыльнулся. — Никто ничего никогда не знал, кроме выживших свидетелей. Никто и не узнает. Карен не двигалась, в ужасе рассматривая контуры мёртвого тела. Она слишком явно помнила те белые коридоры, слишком явно чувствовала выстрел у виска и тень, что легла ей на спину, будто своя собственная набралась сил и восстала; будто она и являлась собственной тенью, как и сейчас — сжимая, но не поднимая пистолет, с мёртвым, вновь убитым спасением из тьмы в голове. Уильям, держа в себе ответы, был убит; Самаэль, обещая всё те же ответы, мёртв. Карен перевела взгляд на психа, поражённого услышанным. Вместе с ним они знали слишком много и в той же мере непозволительно мало; вместе с ним у них были правильные вопросы без одного определённого ответа — так ли должна ощущаться собственная скорая смерть, уже настигнувшая этих людей? Роуз открыл было рот, пытаясь что-то сказать, но не нашёлся со словами. Затем он яростно воскликнул, вонзая кинжал в прилавок: — Уильям обуздал Бога! Бог наказал Воронов за их могущество над смертью, всем им воздалось, все они… — Мертвы, — окончила за него Карен и перевела тяжёлый взгляд исподлобья на Яна. — Только не я. Мгновение продлилась тишина. Роуз перепрыгнул через стол и набросился на Яна, повалив его на пол. Он занёс над ним кинжал резким движением, а в дверях появился Полуночник и открыл по психу огонь. Роуз проскулил и прыгнул уже на него, вонзая длинный кинжал сквозь весь бронежилет. Карен бросилась за ним и выбежала наружу, ничего вокруг не замечая. В последний момент она поймала вкрадчивый взгляд Яна — и всё было предельно ясно, все угрозы и обещания очевидны без лишних слов; в последний момент она уловила смазанные контуры мёртвого тела Самаэля. Роуз догнал её в дальних улицах, а Карен всё бежала, на этот раз от него и всего того несчастья, что псих за собой нёс. Когда она выдохлась и упала в снег на колени, истерично впивая пальцы в череп, он приземлился неподалёку, истекая кровью, и на четвереньках подполз. Карен от отчаяния сдавленно закричала и окунулась в сугроб лицом, ощущая болезненный холод, будто сжигающий тонкую кожу и выжигающий символы, взявшиеся в голове из ниоткуда. Роуз положил тёплую окровавленную руку ей на спину, но ничего не говорил, с трудом вдыхая раненой грудью ледяной, такой же больной, как и они, воздух. Он держался до последнего, но крови утекло много; она траекторией всего его движения от тёмной улицы и до сюда тянулась по бело-пепельному снегу. Роуз упал без сознания, перед этим то ли что-то невнятно бросив, то ли простонав от боли и невозможности умереть с такими ранами — теперь акроиды внутри попытаются заделать дыры в плоти собою, теперь он лишится ещё стольких лет жизни. Карен, дрожа, приподняла безвольно расслабленное тело за окровавленные плечи и склонилась над ним, не различая черт лица из-за застывших на морозе слёз. По тёмным липким следам за ними пришли чёрные жестокие тени — люди Роуза, которых он взял с собой, чуть больше, чем ему пригодилось бы; но они не смогли прорваться в здание, не смогли, им не было приказано. И глядя на то, насколько головорезы были вооружены, Карен спрашивала у себя: хотел ли Роуз предать условия сделки и забрать Самаэля себе? Всё плохое у него точно вышло бы, всё зло осуществлялось одним лишь взмахом ресниц, всё иное неизбежно кончалось одинаковым несчастьем — для людских добродетелей из старого мира не был создан никто из них. Головорезы пригрозили Карен оружием, но она, бросив сквозь них глубоко печальный взгляд, одним уколом ощутила всё то родство с Роузом, которое он постоянно упоминал. Оно растеклось от кончиков пальцев, держащихся за его плечи, и по всему телу теплом, слабой надеждой, одинаковым горем, идентичными потерями, общими тайнами, взращёнными вместе и врозь. И Карен прижала Чарли к себе, вцепившись пальцами в неестественно твёрдую, окровавленную кожу и зарывшись в грязные волосы носом. Сейчас он не мог возразить, как не мог и очнуться в ближайшие часы, обессиленный. Никогда раньше подобного не происходило, как бы тяжело им двоим ни было, — никто не позволял объятий, никогда. Карен ещё крепче сжала безвольное тело, и головорезы опустили оружие — человечности в них всё-таки больше, чем в бездомных и больных псах. Один из них сел рядом и ободряюще похлопал Карен по спине, называя её по кличке, которую, должно быть, сказал им Роуз. Она аккуратно отпустила Чарли на снег и отпозла; а затем поднялась и ушла. Никто её не останавливал. — — -

***

      Если бы смерть имела запах, она бы пахла человеком. В частности, пахла бы металлом, пеплом, кровью и естественно людским смрадом; пахла бы белыми лекарствами, грязью под ногтями, воспалёнными ранами и жестокостью, рождённой войной или породившей войну. По мнению Роуза, запаху гибели нельзя дать точную характеристику, но он явно осязал её близость всеми органами чувств, когда к нему прикасался Бог, сжимая ошейник, а рядом дышала Карен. У неё было странное дыхание: медленное, хриплое, будто хронически нездоровое, оно резко обрывалось лишь для того, чтобы в следующее мгновение она глубоко, с некоторой жадностью вдохнула. Должно быть, убийца и сама не замечала этого, слишком поглощённая своими мыслями. Роуз, впрочем, не желал про неё думать — он был несколько задет её грубостью пять дней назад, у особой ямы, когда он спас её от солдат с нехорошими намерениями, очень нехорошими; то было бы хуже, чем смерть. Чарли ненавидел вещи хуже, чем смерть, ненавидел. Он выбрался из черноты подсознания, где его окружили надоедливые мысли, и ощутил боль, что укрыла всё тело, как нежное одеяло, сплетённое из вырванных жил.       Очнувшись, Роуз обнаружил себя в своей комнате, на жёстких старых матрасах. Элегантная чернота рассеилась от реальности, ветром сдувающей с мозга сны. Он привстал на локтях, раны отозвались на движения терпимой болью, и заметил рядом Мари, которая стояла с бутылочкой спирта. Она часто моргала, встретившись взглядом с очнувшимся лидером и предложила помощь с ранами. Роуз напуганно застегнул верхние пуговицы рубашки и поднялся, принявшись разминать заледеневшие кости. На повторное предложение Мари он пренебрежительно махнул рукой, не без благодарности бросив короткий взгляд, а после покинул комнату. Тёмный спиральный коридор встретил его привычным холодом, и Роуз поёжился, думая вернуться за курткой, но заметил на лестнице Эрика. Он поднимался наверх, выглядел несколько удручённо и отчего-то побито — с кем-то подрался? Чарли направился вслед за ним, думая про то, что он, должно быть, ничем не лучше: в порванной окровавленной одежде, с ссадинами и ранами по всей грязной коже, с тёмными кругами под глазами от непрекращающейся усталости. Роуз пригладил кудрявые волосы рукой перед выходом в склады, простодушно надеясь, что они не выглядели слишком нелепо. Мысли о произошедшем ночью не досаждали ему: пока есть такая возможность, Роуз предпочитал не вспоминать и не обдумывать, а иначе сошёл бы с ума… ещё больше. Наверху его встретили пару человек с подозрительно напряжёнными лицами и Эрик, не оборачивающийся, но взнявший плечи. Роуз поприветствовал их, и парень тотчас бросил на него обиженный взгляд. Когда Чарли, не придав этому значения, прошёл мимо, он прихромал и схватил его за локоть, за что получил этим же локтем под дых. — Извини, — пробормотал Роуз. — Ты ничего не хочешь сказать? — обиженно проворчал Эрик. Чарли склонил голову набок, а когда парень с нетерпеливо приподнятыми бровями скрестил руки на груди, с очевидным непониманием спросил, что произошло. Но в ответ получил только фырканье, и Эрик развернулся спиной. Он что-то прошептал ближайшему из подчинённых, тот убрал глаза в пол. Роуз развернул парня к себе. — Говори прямо, — попросил он. — Я не понимаю. — Ты у всех за спинами организовал вызволение Самаэля! — возмутился Эрик. — Как это, у всех? В этом участвовала, как минимум, большая часть наших. — Ну… — парень оглянулся. — Я ничего не знал! Да и Кью тоже, и другие ребята, кто точно смогли бы прикрыть тебя! Ты отобрал самых, простите, беспомощных! — Мне не нужна была помощь. Эрик оскалился. Остальные чуть меньше десятка людей либо наблюдали с интересом, либо отводили взгляды; с последним зачастил парень, которому Эрик что-то прошептал. Они никуда не уходили, и Роуза напрягала именно эта подозрительная внимательность, сродни ожиданию, когда жертва покинет своё укрытие и окажется на мушке у охотника. — Ну конечно! — с явным сарказмом воскликнул Эрик. — Какая помощь, когда тебя навещают убийцы, побывавшие в лабораториях, да? — Я не хочу никого вмешивать в свои личные дела, — Роуз ответил достаточно громко для того, чтобы все присутствующие в складах услышали его. — Какие к херам личные дела? — огрызнулся Эрик. — Что с тобой не так? Почему ты пропадаешь, появляешься с кучей проблем, но снова исчезаешь и решаешь их хрен знает с кем и где? Ты думаешь, достаточно раздать всем работу, чтобы мы не нуждались в лидере? Он скривился и отвернулся, после чего бросил искренне обиженный, почти уязвлённый взгляд. Роуз не понимал такой реакции, но догадывался, в каких моментах ошибся. — Может, тебе и не нужна наша помощь, но нам… — Эрик закрыл глаза, с трудом выдавливая из себя слова. — Нам нужна твоя. Кто-то из присутствующих активно закивал, соглашаясь со словами парня, а Роуз окончательно понял, в чём дело. Понял — а потому надел игривое лицо и с молчаливой холодной насмешкой неспешно прошёлся по складам меж людей. Эрик следил за ним спиной с долей непонимания, а подчинённые ощутили дискомфорт под безумным чёрным взглядом; может, даже вспомнили, что их лидер акроидный, которых было принято сторониться, на которых открыли охоту. Должно быть, Эрику многого стоило заставить их остаться здесь и принять участие в его нелепом спектакле, в котором он возомнил себя хоть сколько-нибудь значимой фигурой. Вот только Роузу была глубоко безразлична власть; а соответственно, и мнения пешек в его руках, в руках точно такой пешки, — но с достаточной смелостью для того, чтобы начать собственную заведомо проигранную игру. Он драматично вздохнул и приосанился в противоположной от Эрика стороне складов, нарочито заметным движением касаясь рукояти кинжала. — Всё равно не понимаю. С чего ты, Эрик, взял, что я, Боже мой, добрый и милосердный? С чего все вдруг решили, что я вам приятель или товарищ? Люди потупили взгляды. Нет смысла заслуживать их уважение, когда его порождает страх; а разве не Бог дал ему эту характеристику — внушающий ужас псих? Не судьба ли тогда намекает на единственно верный путь — человеческое зло? Роуз осознавал, к чему приведёт такой подход, но к моменту, когда подчинённые наберутся сил для протеста, он уже давно достигнет своего — ему уже будет неважно. Он так думал, по крайней мере. Роуз свято верил в свои убеждения, потому по высокому потолку складов пронеслось эхо лязга лезвия. Он подкрался к ближайшему человеку и прижал к его глотке тупую сторону кинжала, легко улыбаясь. Эрик округлил глаза, а присутствующие напряглись; особо наблюдательные восприняли действие за блеф. Несчастный парень остолбенел от ужаса, а Роуза это только веселило. — Напомни, как тебя зовут? Хотя нет, не говори, — он хихикнул. — Что поменяется, если я тебя прирежу? Не ощутив в достаточной мере всеобщий человеческий страх, Роуз перевернул кинжал и коснулся заточенным лезвием хрупкой шеи. Человек резко втянул воздух и попытался схватиться за руку с оружием, но Роуз прервал защитное движение. — Правильно. Ничего, — он поднял спесивый взгляд в лица остальных. — Сегодня ночью в меня попало пять пуль. Я напоминаю несчастного и больного? Роуз вспомнил, что он и несчастный, и больной; к тому же, порванная грязная одежда и неотмытая кровь не гармонировали со всем напускным пафосом, нелепым, если бы не нож и скользящая меж слов угроза. Он прокашлялся и сказал иначе, не удержавшись от утрирования: — Я даже не почувствовал ничего. Роуз отпустил парня под его облегчённый выдох, но неожиданно прилёг к спине и, задрав одежду, вонзил кончик кинжала в мягкий живот. Он вскрикнул и замер с таким видом, будто встречал смерть; от таких ран не умирают. Вся смелость, все возмущения тут же пропали, и только Эрик до сих пор глядел с вызовом: неужели ему хватило нескольких ночей, проведённых вместе из скуки, чтобы потерять и уважение, и совесть — и приравнять себя к лидеру? Роуз стал медленно подходить к нему, не спуская взгляда, как и Эрик. Последний, в конце концов, не выдержал и отвернулся, а затем оказался прижат локтем к стене, с кинжалом в миллиметре от лица. — Поверь, у меня нет жалости, — сплюнул Роуз. — Ни к тебе, ни к кому-либо ещё. Помни об этом. Эрику хватило наглости взглянуть в глаза, в чёрный омут, лишённый света и человека в нём. Больная, безумная псина смотрела на него, но парень не отводил взгляда, проявляя скорее глупость, чем смелость. Роуз таращился на него широко раскрытыми сумасшедшими глазами, но прикрыл нижнее веко, поразившись бездумному бесстрашию. И вонзил лезвие Эрику в руку, в плечо, глубоко в плоть. Он постарался не кричать, но тяжело простонал, сжимая челюсти до слёз в уголках глаз. Роуз опрокинул его на пол, и парень не выдержал, проскулив и впившись в рану дрожащими пальцами. Кровь окрасила его тёмную одежду. Штора, закрывающая дверь на подземный этаж, тотчас раскрылась. Мари вышла и напуганно осмотрелась. Не успела она что-либо сказать, как Роуз поднял в её сторону руку с кинжалом и сказал: — Мари, теперь ты заменяешь меня в моё отсутствие. А этот, — он пренебрежительно кивнул на Эрика на полу, сжимающего кровоточащую рану. — …не сможет сражаться ближайшие полгода. Бесполезный. Никто ничего не сказал, а Мари сначала испуганно замерла, а после согласно кивнула, опустив взгляд в пол. Остальные головорезы поспешили скрыться, но кое-кто остался на месте, не находя сил двинуться. Пару человек подошли к Эрику, который пустым взглядом уставился в потолок, сквозь боль вдыхая холодный воздух. Он совсем не мог шевельнуть раненым плечом. Роуз спустился в свою комнату, довольный собой, и заметил на потолке едва различимые контуры глаза его Бога. Он сыпал искры в комнату, и Чарли достал из-под матрасов пустую тетрадь, в которой записал три последних слова молитвы, они же краткая её версия: Свобода, покой, прощение.       А через неделю вернётся бледная убийца. Она встанет на пороге, в сопровождении Эрика, и скажет то, что станет самыми желанными словами из её уст. Через неделю мир окажется пронзён страшным гулом, знаменующим очередной переворот мира и всех его нелепых истин. — — -