Убей Лженебесного

      После трагичной гибели Самаэля мутная дымка укрыла сознание. Карен больше не возвращалась в оппозицию, но и не смела идти обратно к Роузу, несмотря на то, что у неё не оставалось иных вариантов. Она ждала чего-то неопределённого, искренне надеялась отсрочить неминуемое и считала, что сможет найти другой путь. Её уверенности в себе хватило всего на неделю. А затем мир пронзил гул. Из напуганных слов прохожих Карен удалось выяснить, что его слышала не только она: это не было плодом воображения, не было порождением безумного мозга. Он исходил будто из-под земли, которую безудержно содрогал, а после поднимался и разрастался по всему воздуху, до самого лженеба или же сквозь него — к настоящему, реальному небу. Снег таял, заканчивался первый месяц весны, и с каждой неделей мир стонал всё громче и тяжелее. Карен вновь голодала, изредка обворовывая невнимательных городских, коих в нынешних условиях, требующих особой осторожности, почти не осталось. Белые Полуночники стали патрулировать улицы, и она знала: они искали её, Роуза и прочих акроидных. Иногда солдаты попадали на след, а бывало, и преследовали по пятам, но каждый раз Карен удавалось сбежать от настигающего конца. У неё возникало странное ощущение цикличного повторения столь короткой истории, будто после смерти Уильяма она застряла в порочном круге, где каждый полный оборот делал следующий всё хуже. Карен всё так же, как и в оппозиции, понимала, что она должна сделать, дабы разорвать этот цикл; понимала, к каким условиям она должна прийти. Но что-то всё никак не давало ей двинуться в восточную часть города, перерезанную тонкими разломами в земле; затопленную у самой границы, где здания разваливались над головой, а асфальт расходился по сторонам. Со временем Белых Полуночников стало слишком много. Люди, всполошившись из-за низкого гула, тоже наводнили улицы и всё чаще оглядывались на Карен с подозрением. Звери, по словам тех, кто покидал Город, приближались к границе. Голод и усталость, как верные союзники, держались рядом вплотную, и Карен вспоминала годы, проведённые за пределами общества, хоть и маленького и неуклюжего. В загородных условиях, если хотелось жить, приходилось выживать, не пренебрегая худшими из человеческих качеств. Правил морали никто не писал: охоться, воруй, убивай, как одинокий призрак на кладбище человечества. Жестокость нового мира растила убийц лишь ради того, чтобы Город теперь пытался подавить дикую, а оттого и ныне самую искреннюю составляющую человеческого начала. Карен видела воочию, к чему приводили попытки приручить тех, кто привык лить кровь. В этот раз, когда дело достигло масштабов целого города, мало что менялось: люди безумны. Впрочем, рассуждения по поводу скорых перемен не удовлетворяли физиологических потребностей, и Карен отчаивалась всё больше, всё чаще глядела на восток. Вместе с этим, в отсутствии действа её вновь посещали мрачные мысли, от которых невозможно было бежать — только не в одиночестве, не наедине со своей головой. Каждое из условий настоящего толкало навстречу к неизбежному. В конце концов, она прекратила противиться и стала медленно, с опаской двигаться к восточной части Города. Белые Полуночники не позволяли ни оставаться на месте, ни бежать вперёд — только тихо и осторожно красться к последнему спасительному лучу света; настолько же спасительному, насколько деструктивному. Должно быть, только к середине апреля Карен оказалась перед дверьми склада, заросшего за это время плющом — сорняком, иронично захватившим Город. К этому моменту гул стал до болезненного громким, а солдаты двинулись прочь из Города — отстреливать зверей, пока они не подошли слишком близко. Только белые Полуночники остались внутри, что означало, о Городе теперь заботился мистер Радклифф, как последний из Тройки, кто не был занят защитой границ. Карен небеспричинно чувствовала, что все они двигались в сторону катастрофы. Стоя у входа в склад, будто ожидая знаков вселенной, она не заходила внутрь и не стучала в дверь. От волнения покалывало в груди, а предвкушение избавления от болезненного чувства одиночества нарастало с каждым мгновением. Карен только слабо занесла над дверью руку, как та открылась изнутри сама — наружу вышел парень с янтарным взглядом, имя которого забылось под тяжестью всего произошедшего. Он удивился, заметив её на пороге, неловко застывшую от терзающих сомнений. — Ты давно тут стоишь? — спросил парень неожиданно беззлобно. — Я только пришла. Отведи меня к Роузу. Он колебался, не зная, как лучше поступить. Лицом оставаясь безучастным, парень всё-таки кивнул и пригласил за собой. Карен заметила, что его правая рука оставалась неподвижной. Внутри, среди пустых стеллажей, расставленных ещё ближе друг к другу, чем раньше, никого не было, но, как оказалось, все укрылись на подземном этаже, в самом конце спирального коридора, в просторном зале. Присутствие уже знакомого лица не слишком удивляло головорезов; какая-то девушка в коридоре, освещённом фонарями, даже улыбнулась Карен, будто им вполне хватало знать, что гость знаком с лидером, дабы не опасаться его от слова совсем. Сопровождающий парень неловко постучал в самую дальнюю дверь, и тут же вошёл в полутёмное помещение, заваленное хламом. Карен протиснулась между ним и стеной и отчего-то замерла, когда её пронзил чёрный взгляд, будто твёрдый базальт пробил череп. Свет фонарей в коридоре лёг на пол, лёг и на лицо Роуза, и глаза устрашающе заблестели, как два глубоких омута. Удивление в них быстро сменилось облегчением, а пока то не переросло в слишком очевидное довольство, Роуз, сидя за столом, надел безразлично вежливую ухмылку. Карен сквозь усталость и убаюкивающую прозрачную дымку перед глазами не могла понять, что в нём поменялось, но ощутила разницу так явно, что меж рёбер засаднил неуловимый ответ. Роуз бросил короткое приветствие, и улыбка из вежливой всё-таки стала несколько дерзкой и самодовольной. Карен приосанилась и сообщила с напускной холодностью: — Я вступаю в твою шайку. Даже не так… — она прокашлялась. — Я согласна на твои условия. Мы… Роуз сделал короткий жест, и парень, сдержанно кивнув, вышел. Закрытая дверь погрузила комнату в тени ещё гуще, и только фонарь на столе излучал слабое, бледное свечение — последние выплески энергии. Улыбка Роуза при таком освещении стала угловатой, и Карен почти уловила ответ, но он вновь выскользнул, когда псих ехидно сощурился. — Мы на одной стороне? — закончил за неё Роуз. — А я всё ждал… — Белые Полуночники преследуют меня. И тебя ищут. Будет лучше, если мы будем держаться вместе… — Ты же знаешь, к чему это приведёт, бледная убийца, — Роуз задумчиво приложил палец к губам. — Ты же всё понимаешь. Карен, устало выдохнув, нахмурилась, а Роуз не сдержал полубезумный смешок, откинувшись на спинку стула. Теперь она осознала, что именно в нём поменялось за этот месяц; теперь она вместе с лёгким уколом страха ощутила, что псих с каждым прожитым днём двигался всё глубже в сторону абсолютного безумия. Ей казалось, времени было ещё много, но это не так. Ему оставалось совсем мало. — Нас ждёт война, Карен. Роуз говорил правду, которую никто не хотел озвучивать. Карен помрачнела и прислушалась к низкому гулу — звук медленных и могущественных движений под землёй, что совсем скоро выберутся наружу, как страшная истина и неизбежное будущее. — Просто подожди, когда все сойдут с ума. Тогда мы сможем бороться с ними на равных. С кем угодно, — Роуз процедил. — Я их ненавижу. — Так ты принимаешь меня к вам? — сменила тему Карен, устав от бессмысленного бреда. — Я слышал, ты ушла из оппозиции, никому ничего не сказав. Быстро же они объявили тебя мёртвой, — псих смотрел неотрывно. — Теперь ты призрак, бледная убийца. Пообещай мне верность, и я тебя никогда не брошу по правилам этой… сделки. На тот момент ничего не волновало: ни убившая Уильяма тень, ни гибель Самаэля и племянника лидера оппозиции, ни подозрительный Ян, ни правды мистера Радклиффа… Потому что Роуз пилил взглядом мучительно долго и ждал её ответа, зная, что с отрицательным Карен не пришла бы. Она не была уверена, насколько её решение благоразумно, но кивнула и ответила безучастно: — Как я и обещала, я не буду клясться тебе в верности, пока не увижу в руках мой револьвер, — Карен помедлила, наслаждаясь раздражённым видом собеседника. — Но это не значит, что мы на разных сторонах. Против тебя я тоже не пойду. — …Можно и так, — Роуз согласился неохотно. — Почему я должен верить тебе? — Потому что я хочу обезопасить себя от мистера Радклиффа и встретить его на своих условиях. Я хочу узнать его планы. Будущие, прошлые и вообще… Ты мне для этого нужен, как и я тебе — зачем-то. Достаточно убедительно? Роуз сделал вид, что задумался, после чего улыбнулся ей приветливо, как старому другу, но оставалось в его лице нечто хитрое и холодное, недосказанное. Он поднялся во весь рост и всплеснул руками. — Ну, добро пожаловать. Гул не умолкал.

***

      Такое количество людей знали, чем всё закончится, но никто не осмелился ничего сделать — никто не смог бы остановить то, что предначертано миру и этому городу. А оно произошло так же естественно, как идёт дождь или бьют молнии — произошло в один миг. Прошло чуть больше недели с прихода Карен к головорезам, как прекратился гул. Вместе с ним умолк всяк шум, будто вымерли люди, звери, деревья и ветер — всё укрыла гробовая тишина, за время которой Роуз не проронил ни слова. А за день до катастрофы исчез, оставив только записку, где просил не искать его. Эрик странно улыбнулся, прочитав её, а Карен помрачнела, даже не представляя, что могло прийти в голову психу. За день до катастрофы. А на следующий мир разошёлся по швам, перешитым сотни и тысячи раз после каждого землетрясения — после каждой полученной раны на земной коре. Тишина оборвалась, как струна, и из-под самых недр земли разразился треск, точно отчаянный крик чего-то особого. Первые землетрясения, которые Карен пережила в юном возрасте, деформировали землю до неузнаваемости; эти же, хоть и заставили вспомнить былой страх, ограничились одним материком или лишь его частью. Плиты нашли друг на друга не без посторонней помощи: изнутри на них давила прочная корневая система, сотканная из акроидов и осадков после Взрыва. Как живое дерево, корни тянулись от дна одного разлома к другому, питаясь осевшим излучением, смертельным ядом, остатками Чумы — всадника на белом коне. Однажды лживый Бог клялся, что выберется на поверхность и созовёт всех своих детей под крыло первоисточника их страшного дара и великого проклятия. Он клялся — это должно было произойти.       Небо с перерезанной глоткой кровоточило алым; живая кровь пропитывала собою ядовитую дымку лженеба, окрашивая её в тёмный и рдеющий, в бесконечно больной и тяжёлый, как последний вдох. Воздух будто сам стал кристальным; будто несчётное количество кристалликов в нём задребезжали напуганными крохотными созданиями. В разрушенные стены глубоко впечатался человеческий страх, но сами люди исчезли, укрывшись в непрочных зданиях от неизбежного. Они молчали, и каждому из них казалось, что беду он встречал в абсолютном одиночестве, в тишине, в пароксизме агонии, за которой вместо смерти следовало искажённое начало всего мирского. Только белые пятна мерцали на поверхности на длинных одеяниях особых Полуночников; они проникали внутрь укрытий и забирали больных в лаборатории, как инквизиция. Пламя их костра не гибло никогда. Крохотные толчки, в конце концов, сменились на могущественные, финальные, как последние два шага до двери. Чёрные птицы видели, не глядя, с высоты лженеба, как земля поднималась, как дыбом вставали здания, обрушивая на асфальт обломки. Мир обнажал свой хребет, и острыми позвонками уже давно перерезанный и разделённый на участки Город встал; северная его сторона стряхнула с себя пыль и под тяжёлый стон поднялась величаво на ноги. Громоздкое здание лабораторий встало вместе с землёй. Огромное и изуверское явление конца потянулось за ними: выползло своим длинным телом, объятым густым туманом на сотни метров вокруг себя, доросло до поднявшейся на позвоночнике мира северной части Города, оказалось выше, чем самые высокие здания. Кристальные плотные ветви, сотканные из отдельных маленьких наростов, объяли близстоящие бетонные обломки, коснулись лженеба и расползлись в стороны, как незаконченный купол над центром Города, сгущающий тьму. Корни оголились у земли, явив своё уродство: толстые и полупрозрачные, поблёскивающие в алой темноте. Пронизавшие весь материк, они вырастили своё тело здесь. Пронизавшее весь мир проклятье, как сгоревший феникс, положило начало своему перерождению здесь — в Городе, в последнем оплоте цивилизации. Воздух пропах пылью и кровью, а что важнее, пеплом; по пеплу били языки пламени, высекая искры последней жизни.

***

      Враги затаились в смазанных тенях. Металл пуль и ножей блестел в блёклом яду лженеба, в глазах вспыхивал алый — под цвет тонких жил в густой пелене над землёй. Карен прошлась по осколкам стёкол, скрылась за стеной от взглядов врагов, объявленных таковыми по приказу Роуза. Она уловила движение сбоку и выскользнула из-под крыши, держащейся лишь на одной уцелевшей стене. Враг поднялся по обломкам на соседнее здание, Карен бросилась за ним. Стоило ей впиться мертвенной хваткой в прутья, поднимаясь наверх, как её за воротник оттащили обратно. Мари тут же их обеих укрыла за остатками мебели. Карен прошипела и мысленно назвала её по имени: ей оно не нравилось, слишком кое-кого напоминало. Девушка выстрелила наугад, выглянув из укрытия — попала. Карен насупилась и огляделась в поисках своих или, по крайней мере, чужих, но кроме подстреленного Мари человека никого не было слышно, не было видно. Та, будто сделав те же выводы, осторожно вышла. В то же мгновение пуля прилетела в ногу. Карен подхватила Мари и уползла с ней в переулок, за здание. Кью, наблюдающий за девушкой из невидимой позиции, отстрелял себе дорогу к ней. Он оттолкнул Карен в сторону, которая, прикрывая их спины, принялась с внимательностью убийцы оглядываться. Но слышались лишь выстрелы и редкие восклики; пустота поселилась в голове и ещё большая — в желудке, пожирающем самого себя. Карен опустила пистолет и облегчённо выдохнула, когда в переулке возник другой член шайки. Она хлопнула его по плечу и подтолкнула в сторону Мари, тем самым предлагая вместо неё охранять девушку и Кью, пока тот возился с раной. Возражений не последовало. Вместе с самыми могущественными толчками закончились и запасы. Роуз не возвращался, а его головорезы впадали всё глубже в панику. Карен разрывало между боязнью одиночества, появившейся после смерти Уильяма, и верой, что только это одиночество — верный способ выжить в подобной ситуации. В ответ на внутренний диссонанс она покорно проживала дни, пропитанные страхом и напряжением. Когда всё затихло, их чудом уцелевшая шайка оказалась не единственными людьми, ищущими оставшийся в Городе провиант. Но его не стало ни внутри, ни в соседних развалинах. Тройка не прекращала вести переговоры, думая, как им решить проблему настигнувшего голода. Полуночники восстанавливали порядок, нарушенный землетрясением; избранные лабораториями солдаты продолжали своё дело, как ни в чём ни бывало. Карен не знала и не хочет знать, как остальные члены Тройки отнеслись к решениям мистера Радклиффа, нацеленным исключительно на его интересы. Её тем меньше волновали подобные вопросы, чем сильнее становился голод, проделывающий в животе сквозную дыру и пускающий ужасающую слабость по всему телу. К началу мая вернулся Роуз, отощавший, как уличный пёс; вернулся и у самого входа, ничего не объясняя, бесцеремонно приказал нападать на соседнюю группу головорезов, поскольку, как он утверждал, у них оставались запасы. Никто не стал противиться приказу, но и особого воодушевления подобная перспектива не вызывала, наоборот — люди помрачнели, вновь упали духом, только восстановившимся после известия о возвращении лидера. Всем стало предельно ясно следующее: ради еды придётся убивать, ради безопасности не спать ночами, ради собственной жизни облекаться жестокостью до самых костей, совсем как за пределами Города. Тоненькая веточка, держащая неумелое общество над обрывом после конца мира, треснула. Карен старательно пыталась поймать хоть один взгляд Роуза с момента, как он вернулся, но псих, собирая своих людей для нападения, даже не смотрел в её сторону, а однорукого от неизвестной травмы Эрика попросил держаться вместе с ней в самом конце — для безопасности, добавил парню. Затем случилось то, что случилось: они перебили соседей, подавив их количеством. Мари получила пулю в ногу, Кью о чём-то ей шептал, перевязывая рану, а Карен оставила их на другого члена шайки. Сама же вышла из переулка, поняв по приторному смраду крови и смерти в воздухе, что всё кончено. Потемневшее небо давило на плечи, душный ядовитый туман из центра расползался по всему Городу густыми клоками. Карен только слышала про произошедшее там, но ещё не имела возможности покинуть восточную часть Города, поглощённую озером ещё больше, чем до катастрофы. Дни землетрясений прошли удивительно быстро, как вспышки страшного сна на обратной стороне век. Карен беззвучными шагами призрака, оппозицией объявленного мёртвым, вернулась в здание, где находилось укрытие соседей, и встретила Роуза, стоящего над трупом одного из членов соседской шайки головорезов. Даже в культе он не был таким ослабленным и отощавшим. Может, так лишь казалось, ибо в то время Роуз был совсем юным парнем, а сейчас же тяжесть собственной болезни и жестокой, холодной жизни заставляли за год вырастать на пять, если не на десять, лет; сейчас, когда он, упиваясь неизвестной печалью, выглядел на свой реальный возраст, невольно вспоминалось былое, исполненное этой же почти детской грусти, ни с кем не разделённой. Карен осторожно ступила ближе, но Роуз даже не шелохнулся в ответ на тихие шаги за спиной. Чёрный, глубоко больной взгляд впился в мёртвое тело, подстреленное на полу. Зрачок дрожал. Роуз смотрел в самую суть трупа, сквозь волокна мышечной ткани и стенки органов; смотрел со страхом, как заражённый бешенством пёс. Карен пыталась прочитать по нему ответ, но в согнутой стати, будто под невыносимым грузом, ютилось исключительно две вещи: неизменное безумие и голод. Она отшатнулась с опаской, когда псих присел ближе перед трупом, нечто замышляя. Его плечи мелко подрагивали, а на безучастном лице возникло ни что иное, как смирение. Он опустил руку на труп, ещё тёплый. Внутри Карен всё сжалось — она поняла. Но лидера позвали головорезы, вернувшиеся от осмотра здания, и Роуз поспешно поднялся, быстрым, напуганным и несколько смущённым взглядом уловив присутствие Карен. Головорезы не нашли никакого провианта.       От серых стен склада тошнило. Роуз по своим причинам вновь исчез, отправив своих людей с попусту окровавленными руками идти обратно самостоятельно. Теперь Эрик с ненавязчиво-драматичным видом грыз ветку, сидя меж стеллажей, на что одна половина закатывала глаза, а другая понимающе молчала. Более-менее знакомые Карен лица собрались в группу, о чём-то переговариваясь. И хотя она вполне естественно вошла в компанию схожих с ней убийц, Карен предпочла им тишину соседних комнат. Головорезы не боялись её лишь по той причине, что не знали всей правды; её было принято сторониться, как самой Смерти, о чём им было неизвестно — пока что. На нижнем этаже скрывалось меньшинство, включая Карен. Избегая взглядов, она укрылась в комнате Роуза. Он должен был вернуться — и объяснить своё отсутствие вместе со странным поведением. Часы ожидания скрашивал то беспокойный сон, то беглый осмотр всего того хлама, что псих принёс к себе. В один момент Карен ощупала под матрасами, где он спал, открытое лекарство, и вес подозрений сжал грудную клетку: всё это время Роуз пропадал невесть где без своих таблеток, относясь к ним бережливо. Карен прикусила губу и подошла ко столу, на котором он оставил потрёпанную тетрадь, что точно так же неестественно: Роуз, как правило, прятал за собой всё личное. Кто-то особо любопытный наверняка уже открывал её… Стоило и ей коснуться обложки, как Роуз распахнул дверь, замерев у выхода. И в это же мгновение обратно вышел. Карен подождала, когда он вновь зайдёт; и Роуз вошёл, но полностью проигнорировал её, сев за стол и ревностно схватившись за тетрадь. Она не нашлась со словами, но и коснуться его, дабы привлечь внимание, не могла, оцепенев от пятен едва потемневшей человеческой крови на груди у психа. Карен обошла его только для того, чтобы заметить эти же пятна крови на лице, на губах, едва заметные, размазанные. — Ты голоден? — спросила она настороженным полушёпотом. Роуз обернулся. В мёртвом взгляде не читалась ни одна из человеческих эмоций, только холодный базальт покрыл собою сетчатку. Он попытался улыбнуться, судя по дрожи в уголках губ, но мертвенный холод не покинул выражения лица. Псих не напоминал живого человека, но в нём затаилась живая сытость. — Уже нет, — исчерпывающе ответил он. Вверх по позвоночнику Карен пробежал холодок. Она отшатнулась ещё дальше, и только её понимание всей ситуации позабавило Роуза и заставило склонить голову набок, выражая интерес. Он тотчас одёрнул себя и прискорбно согнулся над столом. — Уйди из моей комнаты, Рейвен, — холод в словах. Карен встречалась с его ненавистью, с нежностью, с обидой, с печалью, но никогда — с холодом; Роуз, не понимая природы эмоций, предавался им всецело, теперь же… — Что случилось? Он прохрипел, пытаясь, кажется, рассмеяться. — Скажи, что это кровь зверей, а не… — она запнулась и прикусила губу. — Ты же не мог… Роуз не ответил, вновь полностью игнорируя её. Карен отчаянно пыталась заставить его сказать хоть что-то, но псих молчал, молчал и вновь молчал, находясь глубоко в своих мыслях. — Тебе что, одиннадцать лет? — вспылила она. — Очень по-взрослому с твоей стороны молчать и делать вид, что ничего не… Роуз поднялся резко и развернулся точно так, со смазанными полосами безумия в шлейфе движений. Он схватил Карен за воротник и уронил на пол, не давая ей даже возможности среагировать. Она вскрикнула и попыталась сразу же подняться, но Роуз и сам поставил её на ноги для того, чтобы прижать к стене. От него явно смердело кровью, и Карен морщилась, испуганно удерживая его на расстоянии выставленными вперёд руками. — Закрой уже рот, дура! — псих прорычал в лицо дрожащим голосом, тут же срываясь на жалобный скулёж. — Катись к чёрту, оставь меня в покое, оставь меня, ради Бога, ради всего…! Он осёкся и отошёл, качая головой из стороны в сторону, и Карен поспешно попятилась к выходу. — Иди к чёрту. Рейвен. Она хлопнула дверьми.

***

      Злость заставила бежать, несмотря на вызванную голодом слабость. Карен остановилась, только подобравшись ближе к центральному скверу, где воздух казался тяжёлым, будто пропахшим металлом; будто попадая внутрь, он оставался ядовитым осадком на лёгких. Карен быстро пришла в себя и натянула капюшон, заметив, как на неё смотрела незнакомая группа людей где-то сбоку. Она прислушалась: совсем недалеко выли звери, рядом с ними другая стая или несколько одиночек тяжело ступали. Слышались выстрелы — скорее всего, по мутантам. В полупрозрачном тумане, что укрыл, как тонкая клеёнка, большую часть Города, Карен испытывала неживой холод. Тёмные силуэты являлись то тут, то там, но она не могла сказать, мерещилось ли ей или то прохожие тенями передвигались по Городу. Группа людей, что не прекращали бросать настороженные взгляды на неё, о чём-то переговаривались. И поспешно скрылись, как только Карен подобралась ближе к ним. Она из нездорового любопытства свернула за людьми в переулок. При блёклом свете дня в нём, укрытом и туманом, и слоем лженеба, и тенями зданий, царил полумрак. Люди исчезли из виду, и Карен выбралась из переулка по их следам. Туман поглотил их силуэты, она оглянулась с осторожностью: высокие бледно-голубые разрушенные стены, осколки окон поблёскивали молочным, лучи солнца вспышками алого расползались по низкому лженебу, отражались в тумане… Её позвали по кличке. Карен замерла. Обернувшись, она встретилась взглядом с Романом из оппозиции. Он глядел обескураженно, но взял себя в руки и подбежал. Мальчик казался гораздо выше, чем два месяца назад; когда он подошёл совсем близко, Карен пришлось поднимать голову, чтобы посмотреть на него. В нём тоже что-то изменилось. — Я даже не знаю, что сказать! — воскликнул он взбудоражено. — Можешь ничего не говорить. — Где ты была всё это время? Мы думали, ты и Ванесса… Где Ванесса? Холод возник под сердцем и расползся по жилам по всему телу, как парализующий яд. Карен нашла ложь для Романа быстрее, чем успела бы задуматься об истинных причинах своего поступка. — Я не видела её, — она качнула головой. Роман болезненно поморщился. Во всей этой ситуации—и с оппозицией, и с лабораториями—оставалось что-то подозрительное с самого начала. Если бы была возможность вывести лидеров на чистую воду… Роман насторожился, когда послышались человеческие голоса, и, кивнув в сторону переулка, скрылся там. Карен пошла за ним, с опаской оглядываясь: белые Полуночники далёкими тёмными фигурами стали блуждать неподалёку, выискивая акроидных и наверняка её. — Что случилось с Ванессой? — спросила она. — Наверное, её поймали лаборатории… Всем так кажется, но я надеялся, что хоть ты что-то знаешь, — вздохнул Роман. — Это ужасно. — Мне жаль. Он остановился, когда ему показалось, что полумрак укроет их от опасности, и спросил: — И всё же, где ты была? Почему ты ушла? — Я убийца, — она криво улыбнулась. — Ну и что? А как же раскаяние? Карен ответила прямо: — Это уже неважно. Я с Роузом. Роман тут же прикусил язык и опустил взгляд разочарованно. Ему понадобилось некоторое время, чтобы сказать: — Я не буду ничего спрашивать… Авелин выжила, если тебе интересно. А Винтерхальтер… Он умер на вылазке за… Это просто ужасно. Карен мрачно кивнула и в наступившей неловкой тишине выждала самый последний момент, чтобы сделать предложение: — Мне нужна еда. Ты не выглядишь голодающим. Что я могу дать взамен на что-нибудь? Вопрос ввёл Романа в ступор, будто он не знал точно, как ему стоило поступить, когда перед ним стоял человек с вражеской стороны; но человек, заслуживающий помощи. Он вцепился в свой кулон на запястье и постарался звучать твёрдо: — Ты должна понимать, что я расскажу остальным про то, что ты ушла к Роузу. Для тебя больше не будет дороги обратно… — Я не вернусь, — бросила Карен. — Просто помоги мне с едой. Больше я не побеспокою никого из вас. Роман не поднимал взгляда с пятен на асфальте, но даже сквозь густые ресницы она заметила, как потемнели глаза парня. — Кевин думает, что лаборатории ограбил Самаэль. Но я знаю, что это был Роуз. Приходи сюда же завтра утром и принеси одну или две… — он смутился от своей же серьёзности и добавил. — Ну, если несложно… Это для моих… друзей. Можно и позже, если хочешь. — Я принесу. Они попрощались быстро, ибо теперь мысли Карен занял только голод и возникнувшая возможность его удовлетворения.       Таблетки хранились в нескольких местах: в сумке Роуза, в соседней от его комнате и в укрытиях, про которые никто, кроме него, не знал. Карен опёрлась на стену коридора и закурила, выжидая, когда псих, как возможный свидетель, покинет свою комнату. И хотя он мог часами смотреть в потолок, Роуз вышел достаточно скоро. Бросив недовольный взгляд на Карен, курящую на подземном этаже, где воздух и без того затхлый и душный, он легко отобрал сигарету и ушёл. Карен только бросила убийственный взгляд ему в след, а спустя пару минут подобралась к двери, где под охраной в ящике находились таблетки. Она прислушалась к тишине, сердце билось быстро. Роуз не убил бы её, если бы поймал, конечно, но в его нынешнем состоянии в больную голову могло прийти буквально что угодно. Карен коснулась дверной ручки невыносимо медленно. На неё легла тень. — Что ты делаешь? Она прикусила губу, мысленно проклиная его, и обернулась. Приосанившись, Карен надела непроницательно холодное лицо и сделала вид, что она знала, что за ней следил Эрик. — Как раз думала, подойдёшь ли ты… — Хоть бы постеснялась. Ты не знала, что я смотрю, — Эрик фыркнул с издёвкой. — Ты можешь выманить Кью из комнаты? — не медля, попросила Карен шёпотом. Парень нахмурился с сомнением. В грязно-янтарных глазах возникли легко читаемые вопросы, на которые она точно так не отвечала вслух, но подумала, что, раз возникла возможность, ей очень нужно было сбросить с себя подозрения на всякий случай. Кью не должен был видеть её. — А зачем тебе таблетки? Просто попроси у Роуза. — А ты не понимаешь? Не видел, как он себя ведёт? — Ладно-ладно, уж я-то точно понимаю, о чём ты, — согласился Эрик. — Но ты будешь мне должна. Он сузил глаза, и Карен засомневалась. И хотя парень уже знал часть её плана, следовательно отказываться было поздно, она всё равно помедлила, точно зная, что Эрик был жестоким человеком, и ему на ум могли прийти самые отвратительные затеи, участвовать в которых Карен не захотела бы даже с позиции наблюдателя. Она согласно кивнула, и Эрик постучал в дверь. Когда он и Кью вышли, Карен убедилась, что никого рядом нет, и пробралась внутрь. В ящике она быстро нашла пластмассовые баночки. Касаясь их, её одолевал странный трепет, будто шероховатая поверхность представляла из себя куда больше, чем средство выживания. Карен спрятала в глубокие карманы куртки пару баночек и скрылась.

***

      Холод пропитал собою ночь, тяжёлые дождевые облака ползли под лженебом медленно, мучительно содрогаясь от неласкового ветра. В недавнем вечернем полумраке волосы Романа казались густой смолой, и Карен косила лицо от неприятной ассоциации. Чуть позже, когда она в абсолютной темноте возвратилась в убежище, ей встретился Эрик, разъярённо ступающий прочь. Они зачастили врезаться друг в друга во входных дверях. Парень толкнул её в сторону и исчез, а Карен не стала ничего по этому поводу думать: Эрик с Роузом отчего-то не могли найти общий язык, их вражда уже никого не удивляла. Когда она вернулась, то первым делом ворвалась в комнату Роуза; тот выглядел крайне удручённо, и бросил неприветливый взгляд на вошедшую, что только убедило её в том, что они с Эриком вновь повздорили. Карен достала из кармана рыбную консерву и без каких-либо слов поставила её на стол. — Откуда это у тебя? — псих помрачнел. — Нашла. — Так это ты забрала таблетки… — быстро сообразив, вздохнул он. — Из-за тебя я… Я думал, это был Эрик. — Что ты ему сделал? — она ощутила вину. Роуз отвернулся и попросил позвать Мари и Кью. Карен перепрятала остальные две консервы из карманов в рюкзак, не планируя их кому-либо отдавать на случай, если голод затянется. Но Эрик вернулся и узнал, что Роуз решил накормить лишь свою элиту; ведуемый обидой, он рассказал об этом остальным, и недовольные, голодные люди обвинили лидера в эгоизме. Роуз растерялся, когда его многое обещающие слова обесценились поступками, и Карен, на мгновение исчезнув, вставила ему в руку одну из припрятанных консерв. Псих среагировал быстро и крайне естественно; ему поверили. Люди успокоились, стали делить незначительные запасы на двадцать с лишним человек — жалкое зрелище. Роуз, проходя обратно к себе мимо Карен, бросил короткое и озлобленное: «Мне не нужна твоя помощь». Она сразу пожалела об этой жертве, отданной почти без раздумий. Псих, впрочем, не стал ей докучать по поводу украденных лекарств, а в рюкзаке осталась последняя консерва.       На следующее утро, в душном зале, расположенном в самом конце спирального коридора, Роуз объявил охоту на зверей. Их больная плоть, пронзённая акроидами, оставалась единственной возможностью утолить голод; вчерашняя скудная трапеза только лишь напомнила о нём. И хотя головорезы сомневались в безопасности как самого процесса охоты, так и употребления заражённого мяса, иного выбора никто не видел. Карен не смогла не отметить, как горячо Роуз доказывал, что это безвредно, и совсем на мгновение ей показалось, что в первый день после его возвращения на нём темнели пятна звериной крови, и он всего-навсего проверял, насколько их плоть безопасна; вот только псих способен скорее на безумное зверство, чем на подобную заботу о своих подопечных. Глядя на людей, слушая их, Карен всё больше убеждалась, что они и сами понимали его отношение к ним, и именно поэтому оставались здесь, как одиночки, позволяющие Роузу пользоваться их помощью взамен на укрытие, организацию и питание, в лучшее время. — Роуз попросил передать, что ты не пойдёшь на охоту, — сообщил кто-то из головорезов, возникнув из ниоткуда. — Не ему это решать, — Карен фыркнула. Человек пожал плечами и вернулся к остальным, а Роуз, нечто обсуждая с группой подчинённых, бросил через весь зал провоцирующий взгляд. Карен ему в ответ оскалилась с пренебрежением. Ей не давал покоя вопрос о причине такой перемены в отношении Роуза к ней; он с самого начала, ещё до Города, зная, что она планирует бросить его на полпути, всё равно сохранял самообладание и вёл себя крайне обходительно, подтверждая полученный этим лицемерием статус великодушного человека, от которого ждёшь удара в последнюю очередь — но от которого он обязательно последует. Карен верила, что её задевала не холодность Роуза, но иррациональность его исчезновения и последующих поступков; хотела в это верить, но нервы в опровержение натягивались каждый раз, когда псих откровенно издевался над ней своим равнодушием. Немногочисленная группа особо отважных людей, включая Роуза, двинулась по следам зверей, вооружённые до зубов. Карен осталась вместе с большей частью головорезов в складах, а раненая Мари должна была проследить за тем, чтобы она не сбегала. Не ощутив никакой причины слушать приказ, Карен без особого труда покинула укрытие и обнаружила маршрут, по которому головорезы двигались. Она следила за ними долго; они, в свою очередь, наблюдали за двумя крупными псами, за которыми могли бы явиться Полуночники. Пока этого не произошло, головорезы разделились и напали. Карен чувствовала от обезумевших псов нечто странное и новое, нечто манящее к себе; чувствовала, с каким наваждением звери глядели в сторону центра, и не могла не разделить с ними этого зова. Оторвав от них взгляд, в первую очередь Карен выискала в сражении Роуза, растерянного и почти напуганного; она знала, что его одолевало это же чувство от близости мутантов, но помимо него, его стать пропитало и нечто ещё, нечто не совсем ей ясное. Псих поймал её взгляд с безошибочной точностью, по уставшему лицу прошлась целая гамма эмоций, наконец настоящих. Карен едва заметно кивнула ему, вооружилась и несколько раз выстрелила в зверей из безопасной позиции. Знакомые головорезы отметили её присутствие. Кью, под напором отчаянной смелости схватившийся за челюсти зверя, поднял его на задние лапы и выкрикнул её кличку. Карен выстрелила в брюхо мутанта, тот отпрянул от парня. Меж уродливых наростов, покрывающих морду и впившихся в псовые губы, вытекла ярко-алая кровь. Один из людей оказался за зверем и вонзил нож ему в спину; мутант заскулил и набросился на него, но Кью снова схватил его за челюсти, решив, что это сработает и во второй раз. Зверьё встало на задние лапы, и ноги парня оторвались от земли. Мутант опрокинул его и впился в руку зубами; послышался приглушённый крик, свободные люди стали стрелять в зверя, но он даже не содрогался от попаданий в естественную броню из акроидов. Кью ловил смыкающиеся челюсти предплечьем, не позволяя зверю впиться в глотку. Его рука обратилась в кровавое месиво. Карен прицелилась точно в череп мутанта. Сделала глубокий вдох. Рваный от волнения выдох. Она зажала спусковой крючок. Зверь, вцепившись в руку Кью, подпрыгнул. В момент прыжка пуля подлетела к ним и попала в спину парня. Он оцепенел от неожиданности и разразившейся боли. Ослабленные руки опустились, зверь впился в глотку с тяжёлым, будто металлическим, рычанием. Роуз бросил второго мутанта и подбежал ко Кью отчаянно; остриё кинжала вошло в бок зверя несколько раз, всё с большей жестокостью. Внутренности превратились в кашу, с ран хлестала кровь, она же и со рта вместе с попыткой проскулить. Зверь пал замертво рядом с разорванным телом Кью. Второго мутанта, напуганного после смерти сородича, добили головорезы. Все чуть более пяти человек собрались вокруг убитого товарища. Карен вышла к ним, её мутило от кровавой картины и от отвратительного запаха — отвратительно знакомого. Кто-то со слабой надеждой проверил пульс Кью, но покачал головой с сожалением. Головорезы прискорбно опустили плечи, кто-то из них тяжело вздохнул. Роуз обернулся на Карен с горящей ненавистью в глазах и в порыве злости грубо схватил её за плечо, притягивая ближе к себе. — Зачем ты пришла?! — крикнул он. — У меня не было причин оставаться, — она ответила тихо, малость осипшим голосом. — Ты попала в него! Я видел! Карен вырвалась из хватки и в неверии качнула головой, кривясь лицом. — Какая тебе разница? Тебе же насрать и на него, и на остальных, — она и сама почти удивилась непроницательному холоду в голосе. — Не в этом дело! Не в этом! Господи, ты ничего не понимаешь! — Так объясни мне. Роуз сжал руки в кулаки, отвернулся, ожесточённо скалясь, но не сдержался и толкнул Карен в сторону; она устояла на ногах и попятилась. Остальные головорезы смутились, но молча ждали, когда лидер скажет, что теперь делать с трупами. — Как же ты мне надоела! Ты пойдёшь к Мари и скажешь лично ей, что подстрелила её дорогого возлюбленного, — Роуз сплюнул последнее слово. — Если после этого она позволит и дальше спать у неё в комнате, сядь там и не высовывайся, если нет — свали к чёрту, спи где тебе, чокнутая, угодно, но не смей приходить. Иначе я лично выпну тебя, и дай Бог, чтоб не на тот свет. — Ты клялся, — Карен вложила в это слово множество смыслов. Роуз уловил каждый из них. Он приблизил к ней кинжал, окрашенный кровью зверей. — И что? Мне можно верить? — Я верю. Псих тут же выдохнул обессиленно и приосанился, пряча оружие в ножны. Он ответил равнодушно: — Мы договаривались иначе. Когда всех настигла неловкая тишина, густая и липкая, как смола, сжимающая тело и голосовые связки, Роуз тихо добавил: — Просто уходи, Рейвен. Она ушла. Сообщила о случившемся Мари, максимально отбеляя своё имя, но несчастная девушка, сначала не поверившая ни в одно слово, залилась рыданиями. На что и рассчитывал Роуз, знающий её в достаточной мере, Мари прогнала Карен из их комнаты. Только покидая склады до утра или позже, —пока Роуз не успокоится— она осознала, что Эрика не было ни в укрытии, ни с охотниками, но не придала этому должного значения и скрылась в гнетущем полумраке кроваво-пыльных переулков.

***

      Сон был прозрачный, полумёртвый, неуловимый, как касание крыла мотылька к бледной коже. Звуки стекали с каждого тела, ползли по асфальту, вонзали в мозг, по которому били, как в колокол. Мир был поразительно молчалив, но в этой тишине было проще улавливать присутствие посторонних; их существование само собою приближалось, заявляло о себе гордо и не давало покоя, как и чёрные мысли. Карен вздрагивала от малейшего звука, малейший звук тонул в молчании, оставаясь без ответа. Весенний асфальт холодил сквозь одежду и некое подобие лежанки — собранные в кучу лоскуты ткани. Карен вглядывалась во лженебо, надеясь рассмотреть настоящее сквозь эту толстую, густую, душную дымку, но видела лишь сплошную черноту, не нарушаемую всполохами ушедшего за серый горизонт солнца. Ей вспоминался наблюдаемый в детстве безразличный лик луны, мраморный, как собственная кожа. Сквозь толщу воспоминаний в его холодном изяществе Карен узнавала черты Бога. Он, бывало, украдкой выглядывал из-за теней, такой же кроткий, или возникал белым псом, в присутствии которого появлялось ощущение близости знакомой души — она даже знала чьей, но не называла себе его имя. Он не терпел своё имя так же, как и Карен ненавидела нелепые поиски настоящего неба, потому что где-то в нём дремал слишком безропотный Бог. Она никогда не полюбит Бога, Он забрал у неё ладонь — или чужая отчаянная вера в Него отобрала её тогдашнюю надежду в первый раз. Карен укрылась от ветра нежной тоской и жестокими, но неосуществимыми затеями. Её настигла полудрёма, и мир исказился в каждом своём проявлении, будто она осознавала его через стеклянные стенки банки или со дна колодца. Словно лишь на мгновение поглотила абсолютная темнота, но, очнувшись от тихих шагов, Карен заметила, как посветлел горизонт, окрасившись бледно-алым. Едва начало светать, а кто-то уже блуждал неподалёку. Карен могла бы ощутить недовольство от недостатка сна, но хромые шаги показались ей знакомыми, её одолели любопытство и лёгкий страх. Наперекор последнему Карен покинула своё укрытие и оглянулась, выискивая длинную утреннюю тень. Она падала со стены недалёкого здания на асфальт и исчезала за поворотом. Карен аккуратно следила лишь за шлейфом её движения, подбираясь всё ближе. Тень человека вела её через восточный Город к центральному скверу. Бледные клоки тумана касались кожи, неосязаемые, но видимые. Карен шла сквозь них, завернула на последнюю улицу, ведущую напрямую к центру. Она очень поздно поняла, что тень уже давно исчезла из поля зрения, а фантомное чувство было всё ближе, нарастало в груди дребезжащим стёклами. Карен встала на дорогу центрального сквера. Его здесь не было: перед ней были движущиеся корни, подползали к ногам, оплетали голени. Нечто голодное и злое, нечто особое, разворошившее асфальт, тянуло её дальше, на север по скверу. Карен слушала и шла. Из тумана выступили тёмные силуэты нерабочих уличных фонарей; на них качались мёртвые тела. Она приблизилась с опаской, почти вплотную, но они были так высоко — приходилось задирать голову, оставляя шею незащищённой. У них не было лиц. Мёртвые тела, бездушные, выглядели знакомо. Тень на асфальте, своя собственная, тянула руки; Карен не успела отпрянуть или опустить голову, как она ударила чем-то холодным в шею. Шумно выдыхая, она открыла глаза у стены здания, холодящего спину. Карен оторвалась от него и огляделась по сторонам: утренняя длинная тень на асфальте, даже несколько, приближались к кому-то, за кем она шла. Ей вспоминались разбудившие её хромые шаги, и Карен выглянула, зная, кого она преследовала и кого она увидит. К Эрику подошли белые Полуночники. Четверо, все с молочными повязками на плечах без каких-либо символов, вышитых на них. Один из солдат похлопал парня по плечу, тот качнул головой. Карен не слышала, о чём они говорили, но лица Полуночников лучились знакомыми ей горделивостью и жестокостью: точно так смотрел и сам Эрик. Солдат, чья рука всё ещё лежала на его плече, с силой надавил, и парень послушно приземлился на колени. С некоторой неловкостью он сложил ладони в молящий жест. Полуночники с насмешкой наблюдали за ним, продолжали что-то говорить — Карен не слышала, ничего не слышала. Она пыталась подобраться поближе, но солдаты настороженно подняли в сторону едва уловимого шума взгляды, после чего пришлось замереть на месте. Эрик встал с колен, и солдат бросил ему в лицо полупустой пакет. Парень поймал его с жадностью и протянул руку. Стоящий спереди Полуночник пожал её с пренебрежением. Карен прочла по губам слова благодарности. Они заключили сделку. Она ушла в сторону складов, увидев достаточно. Ей потребуется битый час, чтобы наконец добраться и озлобленно хлопнуть входными дверьми. Отчаянное бесстрашие возникло в груди, как и желание решить все существующие проблемы прямо сейчас; Карен искала взглядом Роуза, спрашивала про него у головорезов, но те пожимали плечами. Одна девушка предложила посмотреть за зданием. Соседние строения своими стенами ограждали некоторое пространство за складами, образуя небольшой двор. Груды пустых металлических ящиков были вывалены здесь друг на друга. Карен быстро обнаружила, как один из головорезов и сказал, тёмный силуэт Роуза, что сидел на ящиках, обняв себя за колени. Бледно-алое утро окрашивало его волосы в малиновый, глаза в кровавый, кожу в тёплый лилово-пепельный цвет. Карен поднялась на несколько ящиков, пока не оказалась аккурат у него за спиной, но Роуз резко спрыгнул с верхнего и оглянулся с холодной насмешкой. Его тёмно-синяя тень растягивалась по поверхностям. Карен нахмурилась и неловко подобралась ближе, переступая через металлическую коробку, но псих поднялся на другую гору ящиков. Теперь он позволил приблизиться, планируя, судя по озорным огонькам в глазах, в самый последний момент спрыгнуть. Карен сделала рывок и до того, как Роуз, стоя выше, спрыгнул, схватила его за ногу; он потерял равновесие и упал наземь, потянув её за собой. Карен приземлилась на собственную руку, но тотчас со стоном поднялась на колени, отряхиваясь от пыли. Роуз не сдвигался с места, глядя на неё, а когда она подползла, лениво приподнялся. Игривое выражение лица тут же сменилось, и стоило лишь моргнуть, как псих распиливал уже холодным и безразличным взглядом. Карен схватила его за запястья, ощущая сквозь перчатку слишком медленный для человека пульс; вцепилась в них хваткой убийцы и прижала к грязной земле. Роуз никак не реагировал, оставаясь безучастным внешне, но не спускал с неё черноты изучающих глаз. В них отражалось тёмное лженебо, погибали всполохи солнца, точно тонули в густой смоле. Меж ресниц застряли пылинки, такие же рыжие, как и земля в утреннем свету. Карен рассматривала спокойное лицо, точно принадлежащее мертвецу, и давила на запястья. Она медленно сократила дистанцию меж ними, пока с удовлетворением не отметила ускорение в слабом биении под её пальцами. Для этого пришлось наклониться над психом до некомфортного близко, до ощущения слабого дыхания на своём лице — и только это подтверждало тот факт, что Роуз всё ещё был жив. — Лучше уйди, — бросил он малость растерянно. — Я хочу объяснений. Объясни мне. Хоть что-нибудь, как угодно, но объясни. Карен сжимала ладонь до дрожи, замечая, как краснела кожа; сжимала протез до образования гематом, и Роуз вздрагивал, пронизанный болью — такой незначительной в сравнении с причинами его шрамов. — Что ты хочешь? Боже, что мне объяснять? — процедил он сквозь зубы. — Что происходит? Что с тобой не так? Прошло достаточно времени от землетрясения. Мы можем… Мы можем сделать то, ради чего вообще объединились, но ты всё усложняешь своим… — Карен скривилась. — поведением. Роуз смотрел раздражённо и попытался подняться, но она не позволила ему, не разжимая хватки и не снижая давления. — Я больше не хочу тебя видеть, — ответил он. — Почему это? — Просто не хочу… Это всё очень сложно, а ты человек. Карен вновь наклонилась, Роуз задержал дыхание, прикрыл веки, будто потяжелевшие. Она сощурилась со злостью и протянула: — Хочу посмотреть, что произошло в центре. Псих попытался пожать плечами. — Возьми кого-нибудь из наших для безопасности, в… — Пошли со мной, — перебила она. — У меня хорошее предчувствие. Роуз растерянно моргнул. Карен отпустила его и села на землю, внимательным взглядом наблюдая за тем, как псих поднимался на слегка дрожащие ноги и отряхивался от пыли и грязи. Он бегал взглядом по горам ящиков, будто выискивая правильное решение за пределами головы; собственное сознание солгало бы. — Я подумаю. Это почти означало положительный ответ. Роуз направился в сторону складов, а когда Карен окликнула его, желая ещё кое-что добавить, он двинулся дальше чуть быстрее, не оглядываясь. Монохромность дня, как чешуя, рассыпалась по лженебу и земле. Карен застыла в сомнениях: она не успела ничего сказать про Эрика, но раз возникла возможность провести время с психом, в скором времени она во всём ему признается.

***

      Если бы солнце касалось земной поверхности и лиц не одинокими слабеющими лучами; если бы луна и звёзды освещали дорогу вночи, не оставляя людей наедине с беспощадным мраком, то они, право, были бы чуточку счастливее. Чуть больше надежды роилось бы в груди, вера не была бы столь отчаянной, как вонзённые в ладони колья, а боль казалась бы самую малость незначительнее. И даже повиснув на распятие, навсегда оставшись в петле или испытав грудью всю горечь холодной пули, живым оставался бы разум, нетронутым безумием; и дотлевала бы глубоко в сознании благодарность за каждый прожитый день. Но солнце не касалось лиц с нежностью — оно прожигало сосредоточенными лучами слой лженеба и полосовало жёлтыми пятнами землю. Луна не даровала покоя — она сводила с ума, слишком далёкая и невидимая, чтобы быть правдой. Звёзды не указывали верного пути, ибо любая дорога вела изо мрака во мрак. На распятье, на расстреле и в петле — где угодно смерть становилась отпущением, концом неравного боя человека с жестокостью. Была ли она, жестокость, детищем безумия или его первопричиной? Звери подступали. Раньше многие из них, как и акроидные, сторонились Города; в конце концов, в них оставался инстинкт самосохранения. Но когда произошло неизбежное и желаемое, когда загорелся для мутантов первый и последний лжебожий маяк, своры диких собак, волки и крупные кошки сорвались с цепей собственного мозга. И если с одиночками, как последние, проблем не возникало, то расплодившиеся до катастрофы псы, мутировавшие ныне до размера автомобиля, представляли большую опасность. Несчастливые лица Полуночников оглядывались друг на друга и каждый из них ждал страшного момента, когда назовут его имя, — тогда приходилось всё бросать и рваться в бой за территорией Города. Мистер Лэйн как раз закончил собирать ещё один отряд бойцов и, пожелав им удачи, приказал сторожам открыть ворота. Оставшиеся в ангаре Полуночники облегчённо выдохнули, но мрачное понимание сохранилось в безжизненных глазах. Когда мистер Лэйн вернулся к остальным членам Тройки, на втором корпусе казарм, те напряжённо молчали. Кристиан Аддерли бросал косые взгляды на мистера Радклиффа, отчего напоминал последнему младшего Аддерли, смотрящего на него точно так в течение всей командировки солдата в лабораториях. Бертрам задумчиво облокотился на стену, сделав отсутствующий вид, стоило лишь заметить фигуру мистера Лэйна в дверях кабинета. Младший по званию из Тройки отчитался перед мистером Аддерли, уверяя его, что всё идёт по плану мужчины. Тот вежливо кивнул и перевёл взгляд на Бертрама. Мистер Радклифф скрестил руки на груди. — Мы справились бы гораздо быстрее, если бы вы разрешили использовать ваших солдат… — заметил Кристиан, вернувшись к недавней теме. — Заметьте, моих солдат, — отрезал Бертрам. — Мистер Аддерли прав, — вмешался Мистер Лэйн. — Ваши солдаты опытнее Полуночников… Можно было бы поскорее закончить всю эту суматоху. — …и избежать жертв, — обеспокоенно добавил Кристиан. Бертрам ничего не сказал в ответ, что заставило мистера Аддерли напряжённо приподняться в кресле. Третий член Тройки с лёгким сомнением сосредоточил всё своё внимание на управляющем лабораториями. — Бертрам… — Помолчите, — прервал его он. Мистер Лэйн всё равно попытался настоять на своём, но Бертрам тут же оживился, перевёл выразительный взгляд из никуда перед собой точно в глаза мужчины. Он сощурился — и Роберту Лэйну, живому лишь по милости Бертрама, хватило этого короткого жеста, чтобы заткнуться. Кристиан, всё это время метающийся в сомнениях, резко поднялся. — Жаль, что вы не идёте нам навстречу, — холодно сказал он, не оборачиваясь на Бертрама. — В таком случае, я сам помогу Полуночникам. Мистер Аддерли гордо прошёлся до дверей и остановился, как будто ожидая, что Бертрам передумает, побоится за его жизнь — всё-таки их связывало кое-что. Однако мистер Радклифф остался непроницателен, как глыба синего льда; он почти не смотрел на выходку Кристиана, только в последний момент поднял одни лишь зрачки в тёмном океане радужки, весело сощурившись. Мистер Аддерли пробормотал ещё что-то саркастичное, чего мужчина не расслышал, и вышел, переполненный яростным желанием доказать свою верность принципам и человечеству. Мистер Лэйн помрачнел, оставшись наедине с Бертрамом; вся его напускная спесь и видимая легкомысленность сползли, как снятый со старого поломанного механизма шёлк. — Не отчаивайтесь, Роберт. Мне больно видеть такие печальные лица. — И как вы тогда смотрите на всех наших людей? — огрызнулся мистер Лэйн. Быстрее, чем Бертрам отреагировал бы, Роберт сбежал из кабинета. По дороге, судя по возмущённому вздоху и удару стопки документов о пол, он в кого-то врезался. Мистер Радклифф задумчиво прикрыл веки, ожидая, пока человек в коридоре подберёт бумаги и войдёт. Настольные часы Кристиана рвали тишину вклочья резкими ударами, точно нанося полотну воздуха ножевые. Бледная белая лампа на потолке периодически мигала со знакомым потрескиванием. Дверь беззвучно открылась, и лёгкие шаги ступили внутрь кабинета. Ян Моррисон бедром прикрыл дверь обратно и с самодовольной ухмылкой, не спуская с Бертрама рыжего взгляда, подошёл ко столу, на котором оказалась стопка бумаг. Мистер Радклифф лениво хмыкнул. Прикрытые глаза Яна резко распахнулись, когда он сказал: — Я придумал! Бертрам выжидающе посмотрел на ближайшего ему подчинённого. Ян вальяжно приземлился в кресло, где сидел мистер Аддерли. — Хочу сказать, это сработает только в том случае, если твой предыдущий… — Ваш, — поправил его Бертрам. — Конечно, если ваш предыдущий план приведёт нас к тому, чего мы от него ожидаем. — Не переживай по этому поводу, — мистер Радклифф чуть потеплел. — Всё закончится так, как будет правильно. — Не знаю, что насчёт правильно, — усомнился Ян, отчего член Тройки скептически вскинул брови. — Но как скажете. Касательно моей идеи… Бертрам с полной внимательностью опёрся руками о стол, рассматривая документы, которые принёс Ян. Учёный поделился результатами восстановления вещества Фишера в отсутствие мистера Радклиффа в лабораториях. И хотя он уже был осведомлён о большом прогрессе, мужчина вежливо выслушал подчинённого, а в конце его речи сдержанно кивнул. Ян продолжил, перескочив сразу на тему своего плана касательно четвёртой подопытной пятого спецотряда, перебитого в ходе несчастного случая… — Мы переписали всё содержимое листа на аж несколько бумаг. Этот старый и потрёпанный, вряд ли он нам пригодится… — Они должны остаться в изначальном виде, — отказался Бертрам. — Конечно! Но придётся рискнуть, это единственная возможность выйти на контакт! Вы же помните, каким был пятый спецотряд. Мистер Радклифф болезненно сощурился. Ни один из его отрядов не приносил столько же бед, сколько последний; и столько же результатов. Успех прямо пропорционален жертвам на пути — к такому выводу можно было прийти, и то звучало довольно справедливо. Бертрам верил. — А что насчёт дела на… — мистер Радклифф с подозрением оглянулся. — Ты понял, о ком я. Ян на мгновение задумался, но быстро достал необходимую бумагу. — Честно, я никогда не видел, чтоб человек у всех на виду был настолько скрытным! Кроме факта о его небольших посещениях пленных в лабораториях почти ничего нет… остальные детали ничего никому не докажут, особенно его, простите меня, упрямому братцу. — Ты пробовал установить за ним слежку? В дверях кто-то пренебрежительно фыркнул. — Слежку за кем? — спросил Аддерли-младший. — И где Крис? Ян резко поднялся с кресла и с невинным видом сложил раскиданные по столу бумаги. Он прикрыл их собой, не позволяя Кевину заглянуть внутрь, хоть солдат и щурился, нечто высматривая. Учёный лучезарно ему улыбнулся. — Приятная встреча! Извини, что сел в кресло твоего брата, я просто очень устал! — Ян пожал ему руку, жалобно вскинув брови. — Ничего. Думаю, он не был бы против, — Кевин дружелюбно ухмыльнулся. — А где он? — Мистер Аддерли ушёл помогать Полуночникам, как он выразился, — сухо объяснил Бертрам. Даже Ян не смог сдержаться от удивлённо вздоха, однако ни один из присутствующих не был слишком поражён подобным решением: это было вполне характерно для Кристиана. Кевин раздражённо выругался, а после поучительного замечания Бертрама извинился. — Как будто нам мало жертв! — воскликнул парень. И вылетел за дверь так быстро, что никто и моргнуть не успел. Бертрам только открыл рот, желая продолжить разговор, как Кевин вновь ворвался в кабинет и воскликнул, взбудораженный: — Извини, Ян, но спустись, когда освободишься, нам срочно нужно поговорить! Бросив недоверчивый взгляд на мистера Радклиффа, солдат окончательно ушёл. Лучезарная улыбка Яна мгновенно сползла с лица и он устало потёр переносицу. — Вот и возможность кое-что узнать, — хмыкнул Бертрам. — От этого человека нельзя ничего узнать! Клянусь, некоторые люди… Он не закончил мысль, заметив, что один из листов в стопке документов пропал.

***

      Тонкие корни выглядывали из-под асфальта, оплетали груды бетона — то, что осталось от зданий. Они словно светились бледно-аметистовым в сером тумане, окровавленным слабым излучением; словно от них исходил мертвенный холод, как сквозь дымку сна. Корни тянулись вдоль дороги, тянулись и наверх — по резкому склону высотой с десяток этажей. Из него торчали металлические прутья, трубы, куски глины и даже кости однажды погибших здесь созданий. Наверху были обломки, мёртвая пустыня на сотни метров; за ними здание лабораторий ледяным безразличием наблюдало за миром из маленьких окон, а ещё дальше растянулась северная часть Города, уцелевшая, но поднявшаяся на земной плите. Корни сплетались в массивное тело, сродни продолговатому камню, из нутра которого поблёскивали кристаллы. Оно тянуло отростки в стороны, как ветви с острыми углами; некоторые из них пересекались и вместе взростали ещё выше, до самого лженеба, как тонкие пики, проткнувшие его. Ближе к вершине отростки разделялись или пускали свои веточки, что сгибались и расползались вдоль небесной дымки. Туман, впрочем, скрывал подробности от взора. Только лишь контуры темнели сквозь него. Большая часть корней были намертво вплетены в склон: когда земля поднялась, образовавшийся в глубокой яме нарост потянулся за ней и выбрался наконец на поверхность. Под влиянием внешней среды ему потребовался всего месяц, чтобы пустить вверх ветви — и это был не предел его роста. Карен не могла приблизиться — она задыхалась от душного воздуха, будто насквозь пропитанного ядом с тяжёлым запахом металла. От высокого давления раскалывалась голова, слышался гул, а на языке возникал привкус крови. Тело одолевала слабость, напоминающая истому из сладких снов; слабость, что набивала собою каждую клетку. Карен сжала зубы крепко и, пошатываясь, подошла ближе к густой стене тумана, но за рукав её потянули назад. Роуз прикрыл нижние веки, выразительно подняв брови, и она прочла по выражению его лица: «Лучше не надо». Карен отвернулась, нахмурившись. Где-то недалеко, судя по постукиванию акроидов по асфальту, пробежала небольшая свора зверей, и псих невообразимо напрягся, правой рукой схватившись за противоположный бок. Ощутив внимание Карен на этом жесте, он молча отвернулся и отчего-то похромал в сторону. — Где ты был во время землетрясения? — заполнила тишину она. Роуз, не оборачиваясь, двинулся дальше в сторону далёких тёмных улиц. — Не разговаривай со мной, пожалуйста. Я просто сопровождаю тебя, на всякий случай. Меня здесь нет. Карен подумалось, что это очень нелогично, но она не стала комментировать поведение психа. В вечерней полутьме он отходил всё дальше, пока Карен, игнорируя невыносимое головокружение, изучала стену тумана. Его клоки держались на месте, закручиваясь от порывов ветра, как опавшие листья ранней осенью танцуют по асфальту. Внутри нечто изуверское спокойными, глубокими пульсациями подзывало к себе; грубыми толчками оно выбивало сознание из-под контроля и тянуло на себя, точно поймав в рыболовную сеть. Карен с трудом держалась от того, чтоб зайти внутрь. А зов становился всё мощнее. В конце концов, она обернулась за Роузом, дабы поинтересоваться у него, чем может закончиться вхождение внутрь тумана; но псих стоял, не двигаясь, в другом конце улицы. С почти что ужасом он глядел перед собой. Тогда Карен и услышала низкое рычание, доносящееся будто из утробы. Не раздумывая, она рванула к Роузу, а тот всё не находил в себе сил сдвинуться с места; и держался за бок. Карен вооружилась и выстрелила вовремя: она предотвратила прыжок зверя. Ей очень повезло попасть крупной псине меж глаз. Та проскулила, ослеплённая на короткий миг, за который Карен потащила Роуза в северную сторону. Псина оказалась раненной и принялась медленно, будто бы излишне самоуверенно, приближаться. Роуз расслабился всем телом, сжался от приступа страха; Карен удержала его от падения и, не тратя времени на попытки привести его в себя, потянула почти на руках ко склону. Роуз резко открыл глаза на полпути, нечто невнятно пробормотал, попытался вырваться из рук; вновь провалился в паническую темноту. Псина ускорилась, когда расстояния меж ними почти не осталось. Карен не выдержала и ударила Роуза головой о ближайшую стену. В тот момент ей померещился силуэт за туманом: огромный, каких не бывало прежде, зверь приблизился, остановился, смотрел долго и вкрадчиво, а после растаял, будто его и не было — или действительно не было? Роуз, тяжело дыша, панически бросился ко склону; после жестокого, но действенного удара он пришёл в себя, в той или иной степени. Карен помогла ему подняться по корням и трубам, торчащим из склона, и только наверху, где их не мог достать раненый зверь, поняла: он и не пытался. Мутант широкими зрачками глядел на них, будто точно осознавая все их желания и мечты, точно понимая, кто они и откуда. Неожиданно для Карен, он вошёл в туман. Она по привычке обернулась на Роуза, словно он мог ответить на все её вопросы. Но псих, согнувшись чуть поодаль, шумно и поверхностно дышал, почти задыхался. Когда Карен сделала обеспокоенный шаг вперёд, он упал на колени спиной к ней, хватаясь за лицо и волосы. Стоило ей попытаться подойти ещё ближе, как Роуз, резко замерев и прекратив дышать, рванул стремглав вперёд, ещё севернее. Карен побежала за ним, на ходу несколько раз особенно изощрённо выругавшись. В сложившейся ситуации ей не нравилось абсолютно всё, но в особенности сторона, в которую Роуз бежал. И хотя до лабораторий оставалось ещё приличное расстояние, ещё полдня ходьбы, Карен казалось, она уже видела блёклые контуры, выступающие на фоне тёмного лженеба и сливающиеся с горизонтом. Уставший и напуганный, Роуз не мог бежать долго; и хотя Карен была идентично обессиленной, ей хватило выносливости догнать его, когда псих стал замедляться. Она схватила его за шиворот и уронила себя наземь, потянув и Роуза. В лежачем положении он перестал брыкаться и пытаться сбежать, только закрыл лицо, точно не хотел смотреть на то, что предстало перед взором — беспощадный, жестокий мрак лженеба. Ныне редкие всполохи за ним напоминали куда более корни, сродни тем, что проросли из особой ямы. Карен поднялась на ноги, настороженно оглядываясь: всё-таки они вызвали много шума этой погоней. — Что происходит, ебанутый? — прорычала она, убедившись в безопасности. — Что это за… — Я же говорил, что будет лучше, если ты оставишь меня в покое! Ты совсем ничего не понимаешь, никто из вас не понимает! Роуз истерично завертел головой, не убирая с лица ладоней. Карен попыталась ещё что-то сказать, но он прервал её болезненным стоном и вновь вцепился в бок. Она приземлилась рядом и только протянула руки, чтоб задрать рубашку, как Роуз вскочил на ноги и поспешно захромал к зданию за спиной. Однако у самого входа он остановился, прислушиваясь, и трусцой побежал на другую улицу; Карен устало поплелась за ним, но через пару шагов и сама услышала доносящийся из здания шум. Внутри кто-то был. Они укрылись в полупустом просторном холле подальше. Роуз прошёл глубже, пока оба не оказались в неосвещённом коридоре с двумя пустующими дверными проёмами. Приземлившись на пол, спиной к угрожающе наклонившейся полке, псих вцепился взглядом сначала в пол, а затем и в Карен, то ли с решительностью, то ли с ужасом в глазах. — Таблетки перестают работать. — Но они… — Послушай, меня слишком часто ломает, — Роуз болезненно ухмыльнулся, прикрыв веки обессиленно. — Я слишком часто подавляю рост акроидов. Это становится бессмысленно. Карен неловко перемнулась с ноги на ногу. Он поднял на неё озлобленный взгляд; так смотрят загнанные в угол звери. Горечь ударила по всему нутру, и Роуз поддался ей полностью, полностью острому чувству обиды и несправедливости. — Это всё из-за вас, из-за вас, Боже, всех! — дрогнувшим на выдохе голосом проскулил псих. — Для вас и для тебя тоже, для тебя, Карен, я не человек, вы, никто из вас, ни один, не испытываете ко мне никакого сочувствия, никакой любви… Всего лишь занятная псина, правда, Карен? Просто псих. Она не была уверена, как ей стоило поступить: пожалеть Чарли или оставить его в покое. Во всяком случае, хотелось уйти, не участвуя в чужой боли, но Карен совсем ничего не смогла сделать. — Я всё помню, — прорычал Роуз. — Особенно тот день. Когда ты бросила меня. Она с самого начала хорошо понимала, что к этому разговору они оба пришли бы, рано или поздно, но всё равно испытала ползущий вверх по позвоночнику холод после едких слов, после обвинения. Роуз поднялся и подошёл, и с каждым его шагом Карен пятилась назад, к стене. — Я долго думал, насколько это было заслуженно. Я много чего понял. Мне стоило бы поблагодарить тебя, Карен, за твою поразительную жестокость. Ты должна и сама знать, что ничем не отличаешься от Уильяма. Она могла бы глубоко оскорбиться, могла бы разозлиться; могла бы обидеться или уйти. Но Карен только покачала головой, с абсолютной пустотой внутри груди, с невыносимым безразличием под черепом, будто мир больше не касался её, будто жизнь принадлежала ей лишь косвенно — только через нелепое материальное тело, слишком тяжёлое и грубое для чего-то настолько же утончённого, как сознание. Роуз в порыве плохо сдерживаемой злости одним движением стянул Карен перчатку и, сжимая руку до хруста, запустил чужую ледяную, безжизненную ладонь себе под рубашку. Карен обожглась горячей кожей и умирающе медленной пульсацией, как будто сердце билось в каждой клетке тела. Она почти не испугалась резких движений, сразу нащупала под пальцами длинные рубцы, следы от глубокой раны, слишком тёплые. Роуз, не прерывая зрительного контакта, скинул рубашку полностью; должно быть, впервые перед кем-то. Только краем глаза Карен видела изуродованную кожу. — Вот, что вы все сделали. Я назвал бы каждый шрам именем того, кто его нанёс, я всё помню, каждый из них, — он оскалился. — Ну же, посмотри, Карен, что ты и такие, как ты, наделали! Пришлось переступать через себя, чтобы опустить взгляд. Вряд ли увиденное было подвластно описанию: на некоторых участках кожи не оставалось ни одного живого места. Отчего-то настигла тошнота, и, должно быть, отвращение слишком явно отразилось на лице, потому что Роуз горько улыбнулся, до дрожи. Пальцы Карен всё так же касались рубцов на боку: от клыков зверей, длинные рваные раны, будто мутанты разрывали тело на грубые куски. Вот, что произошло тогда, когда ничего не оставалось — только молиться за свою жизнь. Карен виновато покосилась на мученическое лицо Роуза. Алая опухшая кожа под её пальцами — изнутри на неё давило нечто твёрдое и острое, точно осколок стекла. Карен надавила из любопытства, но Чарли тяжело простонал и отошёл, стараясь унять боль от разрывающего плоть акроида. Спиной к ней — Карен помрачнела. Вдоль всего позвоночника полз сплошной шрам, растягивался и по лопаткам, будто в этих местах кожа расходилась точно так, как земные плиты, когда они двигались, сдавливаемые корнями глубоко внутри. Она попыталась подойти, но Роуз и сам приблизился, за одно мгновение, как вспышка, оказавшись перед ней. С небольшим ножом в руках — из ниоткуда; конечно же, из сумки. Чарли вставил его в ладонь Карен. Она не поднимала вопросительного взгляда; Роуз ничего не объяснял. Только осведомил её: — Другого выбора нет. Пожалуй, Чарли просто знал, до безумия точно знал, что ей хватит бессердечности стерпеть и липкую кровь, и невыносимо громкие крики над самым ухом, и вжатые в плечи до крови ногти; хватит терпения и точности вонзить нож внутрь, раздвинуть края живой, тёплой плоти, хватит хладнокровия срезать под корень акроид, не переживая, что она почти наверняка заденет что-нибудь ещё, что-нибудь жизненно важное. Она не побоится ни искалечить, ни случайно убить, а Чарли не побоится умереть. Если бы это произошло, смерть была бы в высшей мере справедливой — о, будь это на самом деле так.

***

      Медленное, глубокое дыхание доносилось где-то снизу, под боком. Пятна тёмно-малиновой крови намертво впечатались в деревянный грязный пол, точно так они пропитали и бинты, обёрнутые вокруг тела Роуза, от области под рёбрами и до бедренной кости. Он лежал неподвижно, но конечности слегка дрожали то ли от боли, то ли от нервного напряжения сквозь полудрёму. Карен убрала с лица Чарли кудрявые пряди и осторожно коснулась старых ожогов, полностью покрывших всю правую скулу. Шероховатая кожа показалась ей болезненной на ощупь; собственные пальцы закололи, будто по ним пустили электричество. Карен поспешно покинула здание, убедившись, что обессиленный Роуз уже достаточно глубоко спал — или же находился в бессознательном состоянии, не стерпев боли во время неосторожной операции. Она честно не планировала уходить далеко. Правда думала, что ничего не произойдёт, если она ненадолго выйдет из душной, пропахшей терпкой кровью комнаты. В кромешной темноте ночного Города вспыхивали алым вышки, озаряя контуры всех близстоящих строений; и силуэты белых Полуночников, тянущих за собой нечто огромное, обёрнутое белой тканью. На их лицах читалось выражение мучения и отчего-то даже страха, руки крепко держались за верёвки, привязанные к чему-то большому. Оно точно дышало, точно живое: поднималась и опадала ткань, от шумных выдохов дрожал её край. Группа белых Полуночников двигалась в сторону лабораторий вместе с пойманным и связанным зверем. Карен не думала, что уйдёт далеко, её совершенно не посещали подобные мысли. Однако в тот момент, будто в очередном помутнении, она не испытывала ни беспокойств, ни переживаний. Карен видела свою новую маленькую цель, на которую толкало любопытство и что-то ещё, —может, ненависть к лабораториям, невыносимое желание сорвать им планы, испортить жизнь— и непередаваемый описанию зов толкнул её за ними. Она бросила короткое извинение воздуху, когда ушла уже довольно далеко от места, где оставила истощённого Роуза. Ей и самой, право, хотелось передохнуть: подкашивались ноги и беспокоил голод. Но подобные физиологические потребности не были важны, никогда; Карен ставила всё на собственную выносливость и, казалось, способность получать жизненную энергию из одного лишь пламени ненависти. Только за это она и благодарила прозрачные акроиды в теле. Фигуры белых Полуночников и связанного огромного зверя не становились ни дальше, ни ближе. Карен брела тихо, как ей то всегда удавалось; её не беспокоили мысли о Роузе, который очнётся в одиночестве, обессиленный, раненый и наверняка голодный. Должно быть, чем-то глубоко внутри Карен до одури точно знала, что Роуз выживет независимо от того, будет она рядом или нет; в конце концов, его рвали на части звери размером с автомобиль — а он ушёл, накормив их молитвой своему Богу. И ныне Бог, ни на мгновение не бросая никого из них, в какой бы тьме они ни блуждали, бледным силуэтом возникал в алом мерцании вышек. Казалось, Он звал к себе то ли белым псом, то ли истинной формой, но Карен не смотрела, не видела — она упрямо шла за белыми Полуночниками. Каково было её удивление, когда солдаты обернулись на неё, беззвучную и незаметную тень. Сначала они вглядывались молча, будто с опаской, а затем один из них сделал шаг вперёд, прямиком к ней. Карен не осталось ничего, кроме как попытаться сбежать. Она только начала пятиться, всё дальше, всё глубже в почти багровое, густое мерцание, как тело под белой тканью зашевелилось, точно ощутив отсутствие охраны. Лицо сжатого в пасти солдата не выражало особого удивления; на мгновение Карен даже показалось, что он улыбнулся перед тем, как череп раскрошился от давления. Белые Полуночники ошарашенно замерли, и Карен, как и они, первую секунду боролась со рвотным рефлексом, пусть подобное ей виделось далеко не впервой. От усталости в ней проснулась особенная восприимчивость. У зверя не было одной из передних лап, а вместо задней — костыль из акроидов, длинный и тяжёлый отросток. Зверь влачил его по земле со скрипом, мохнатая и окровавленная грудь почти касалась асфальта, когда он припадал на отсутствующую лапу. Несмотря на очевидную слабость, челюсти щёлкали яростно, с изуверской силой дробили кости, стоило мутанту лишь сомкнуть пасть вокруг тел солдат. Они пытались отбиваться, но пушки нисколько не играли роли в борьбе с кем-то настолько старым, так тяжело мутировавшим, с прочной бронёй почти по всему телу. Карен окружила яростная схватка, борьба за жизнь, и ноги сами бросились по единственной свободной дороге — к северу, к белоснежному молчанию громоздкого строения. Смерть гналась за ней по пятам, пропитала её одежду, осталась холодом кожи, запахом пепла и крови... крови разорванных солдат. Карен не оборачивалась на приглушённые крики. Не останавливалась, дабы отдышаться. Она вглядывалась в кровавые линии на асфальте, будто здесь точно так, как и пару улиц назад, тащили раненого зверя. На миг её посетила безумная мысль, что полосы были нарисованы умышленно, но Карен тотчас отогнала подобную глупость; такое, право, мог бы сказать только душевнобольной Роуз с его навязчивым бредом. А потемневшие полосы крови были весьма реальны, слишком реальны для того, чтобы быть бредом. Карен наступила на них, и на подошве ботинка остались багровые частицы — ей вне всяк сомнений не мерещилось. Алая дорожка вела к лабораториям — это было довольно очевидно; нечто почти ироничное, невесёлая символическая картина, в которой бледно-белое создание, всё в крови, по пятнам оной двигалось в сторону обители идентичных ей людей: тоже белых, тоже холодных, как самое жаркое пламя, тоже жестоких до искр перед глазами. В какой-то момент Карен обречённо вздохнула. Она ненавидела это рвущее её в клочья наваждение, которому было невозможно противиться. В первую очередь ей вспомнился двор за складами, окружённый незамысловатым забором, с горами ящиков внутри. Строение за лабораториями напомнило ей его и формой, и предположительным содержимым, только ограда была высотой с двухэтажное здание и поразительно прочная, точно сплавленная из металлов. Изнутри, из маленькой дверцы в углу, вывалились двое белых Полуночников, один из них потирал руки предвкушающе. Они прошли мимо. Карен прошмыгнула ближе, к самому краю ограды, но перед ней, точно из ниоткуда, вырос другой солдат. С направленным на неё пистолетом. Ни сочувствия, ни задней мысли, только запах смерти от собственной умершей кожи, от собственного сгнившего нутра; только неожиданная ловкость тела и точный выстрел. Капля багровой крови стекла вниз по серости ограды. Карен размазала её чёрной, сотканной из Бездны, перчаткой. Входная дверь скрипнула отчаянно. И на кладбище Карен тоже смотрела отчаянно. Перед взором раскинулась безобразная общая могила всех экспериментов, выброшенных за ненадобностью, как сломанные игрушки. Чёрное, алое, бледно-аметистовое, как гниение; пахло сгнившей кровью и плотью, пахло подожжённым мясом, и Карен видела обугленные тела зверей где-то в углу, привязанные к металлическому штыку, что тянулся выше ограды. Она вышла из недолгого ступора и сделала неуверенный шаг вперёд. Под сапогами хрустели обломки костей, осколки акроидов, прогибались высохшие куски плоти со следами звериных зубов на них. Чья-то пасть слабо сомкнулась у голени. Собачий взгляд смотрел на Карен снизу вверх, с мольбою; он не напоминал мутанта, не выглядел, как обезумевшая псина, больше нет, только не при смерти. Это была несчастная собака, сражённая паразитом. Карен присела и милосердно избавила её от страданий точным ударом короткого лезвия. Оторванные куски плоти со следами зубов: полумёртвым зверям приходилось рвать друг друга, спасаясь от голодной смерти. Карен думалось, где-то она уже слышала о подобном, в чьей-то памяти уже бывала — и чувствовала в ней нескончаемое бессилие от самого наличия факта каннибализма. Чуть поодаль одно из тел значительно выделялось: из рёбер торчали мелкие полупрозрачные камни. Карен пронзила труп зверя ножом так глубоко, как позволило лезвие, схватилась за края кожи и оттянула их, сорвала, как лист с дерева. Срезала красноватую, сухую, холодную мышечную ткань. Избавилась от всего лишнего и вонзила ледяные пальцы в тонкие, хрупкие рёбра. По грязно-молочной их поверхности тянулись кристаллы, наросты бледно-аметистового оттенка. Почти белые, почти бесцветные, но Карен ощутила, неожиданно для себя, нечто ещё, что резонировало с кристаллом на шее; аметистовый. Кости были облечены им, больные кости; повторяя их контуры, акроиды лизали их, цеплялись за клетки крови, точно дополнительный скелет. Нет, Карен точно знала, в естественных условиях акроиды никогда не смогли бы заменить кости, никогда; только уничтожив организм полностью, но для этого понадобилось бы больше вечностей, чем человеческий, а уж тем более звериный, срок. Она схватилась за странно вывернутую ногу зверя. Кость подозрительно легко отломилась, будто высохшая; из мёртвого мяса неестественно вывалилась трубчатая кость. Карен озадаченно подняла её, та мягко легла в ладонь; внутри нечто билось о стенки. Точно так о стены заднего двора стучались Полуночники, словно опасаясь войти без разрешения кого бы то ни было, кто должен был находиться на кладбище. Карен хмыкнула, с некоторым мёртвым холодом в ощущениях и на устах; она привыкала к нему. Мёртвый холод вывел её с кладбища неудачных экспериментов: по обугленным телам, вверх по штыку, уклоняясь от выстрелов. Балансировать на краю ограды было сложно. Карен спрыгнула на землю так, будто её тело совсем ничего не весило. И бежала, будто воздух и лженебо не давили, будто земля не подзывала к себе глубоко на дно, будто далёкое озеро не плескалось о затонувший берег Города. Карен не испытывала совершенно ничего, как в безболезненных, принявших её объятиях Бездны, и не заметила песчаного взгляда где-то за стеной: он щурился самодовольно, потому что всё шло по плану.

***

      Комната пропахла кровью и спиртом. На половице остались следы пальцев — тех же, что впивались в плечи, раздирали ногтями шею, хватались за одежды в порывах боли. Рваное, тяжёлое дыхание Роуза тогда опаляло ухо, и Карен отвлечённо думала о том, что ей щекотно, пока руки резали область над бедром живьём. Она сказала бы, что замечала тогда не самые подходящие под ситуацию детали: например, родимое пятно на животе, не затронутое шрамами, или приятное тепло, возникающее в местах, где тела соприкасались. Сейчас Карен думалось, что то был исходящий от Роуза жар, пока он боролся с невыносимой болью; сейчас ей казалось, что было бы проще, если бы он сразу потерял сознание, а ей не пришлось бы терять рассудок и хрупкий контроль над собой из-за отчаянных криков. К счастью, даже так всё прошло довольно гладко. И снова в этой комнате Карен изучала оставшиеся на полу пятна крови. Она не ошибалась: их стало гораздо больше, чем в момент, когда она оставила Роуза. Должно быть, рана открылась, когда он вставал. Теперь Карен беспокоил только вопрос о том, где его искать. Но совсем недолго. Потому что на неё наставили оружие. Что поразило Карен больше, так это отсутствие привычного ощущения взгляда, как будто чутьё хищника или добычи —разница не велика, так подумать— притупилось. Человек за спиной улыбнулся довольно, но натянуто и словно через силу. Он быстро приблизился, прижав пистолет к затылку. Карен не делала резких движений и раздвинула пустые руки в стороны, демонстрируя неимение плохих намерений. Трубчатая кость в кармане, с чем-то ещё внутри, показалась ей очень тяжёлой. — Не напрягайся так, — бросил высокий голос. Карен вздрогнула и опустила одни только глаза, пытаясь рассмотреть, что стало с Авелин после её спасения месяцами ранее. Но даже контуры фигуры девушки не попадали в поле зрения. Она вжала пистолет сильнее, седые волосы на затылке задрожали, точно от ветра. Авелин прекратила натягивать улыбку, судя по её уставшему голосу. — У нас нет времени. Говори быстро: где Роуз? — Кто с тобой? — спросила Карен. Авелин, исходя из отдалившегося её дыхания, повернула голову назад и, должно быть, кивнула кому-то. Много ума не надо было, чтобы догадаться, что этим кто-то был член оппозиции; и скорее всего Кевин. Карен спрятала в рукаве нож, пока Авелин не видела, и приняла более удобное для нападения положение под дулом. Но слева от неё вырос ожидаемо Кевин, точно так наставивший на Карен винтовку. Он процедил: — Нож бросай. Она послушалась. Лезвие ударилось о половицу. Авелин повторила вопрос: — Где Роуз? — Как вы здесь оказались? — Хватит тянуть! Я пристрелю тебя нахер! — рявкнула девушка. Как и всегда, Кевин оказался настроен дружелюбнее, чем она, но ответил коротко: — Мы здесь случайно. Зашли и увидели кровь. Решили, как бы, подождать. Большую часть произошедшего Кевин благоразумно опустил в объяснениях. Авелин покосилась на него с неодобрением: ей явно не нравился тот факт, что солдат-оппозиционер находил то ли наглость, то ли глупость говорить с их неприятелями. — Я не знаю, где Роуз, — всё же ответила Карен, и это даже не было ложью. — Роман нам всё сказал. Ты ушла к нему. Я даже больше скажу, — Кевин подошёл ближе. — Вы ведь с самого начала были на одной стороне, да? Я думал, что тобой воспользовался Самаэль, чтоб ограбить лаборатории, честно считал тебя жертвой. А Роман доказал мне, что это не так. Карен поёжилась: от голода она совсем не думала об истинных мотивах парня, когда он просил таблетки. — Вы с Роузом по вашему ебучему плану пробрались в лаборатории, украли препараты и убили Самаэля. А встретив по дороге Винтерхальтера, убили и его, просто ради... ради чего? — Кевин прорычал. — Это всё не так, — Карен процедила. — Вы хоть понимаете, что наделали, Рейвен, скажи? В месте, которого касалось дуло, заискрилось напряжение, будто череп был готов в любой момент разойтись по швам. Авелин, точно ощутив это, снова убрала и вжала пушку. — Зачем вы убили его?! — его голос надорвался. — И Ванессу тоже небось, да?.. Мы-то думали... её забрали лаборатории. А я уже ни во что, нихера не верю, Рейвен. — Я не грабила лаборатории и никого не убивала. Карен глядела перед собой, точно подсудимая. На расстреле. — Я не смогла никого убить, — с горечью прошипела она. — Довольно лирических отступлений, — прервала Авелин. — Тебе не понравится ни один из исходов, за свои поступки надо платить, Рейвен, дорого платить. Но если скажешь сразу, твоё наказание может даже смягчиться... Где Роуз? Карен не хотелось верить, что всё закончится именно сейчас. Она сотни и тысячи раз пожалела о том, что посмела бросить Роуза: если бы они вместе ушли, оппозиция не напала бы на них, да даже будь наоборот, у них было бы чуть больше шансов вместе, пусть Чарли и был ранен, а она была уставшей и голодной. Авелин взвела курок — щелчок где-то над ухом, звук будто проник в самый мозг и исполосовал его, как нещадно пламя рвёт волокна на обугленные куски. Кевин кивнул девушке уверенно, и день, казалось, загорелся алым, чуть явственнее и живее, чем ранее. Горизонт утонул в линии разрушенных крыш, ветер прошёлся отцовскими касаниями по молодым листкам на деревьях, с их неукротимой жаждой жизни, и Кевин сдвинул брови к переносице, напрягшись. Мгновением позже уже не только он слышал лёгкие, слегка хромые шаги и тихий хрипловатый напев незнакомого мотива. Карен почти улыбнулась его удачному появлению. — Ищете меня? — Роуз спесиво ухмыльнулся. Кинжал в сжатых пальцах был обагрён пятнышками крови, они же впечатались и в незаправленную рубашку. Стройная стать психа лениво облокотилась о дверной проём. Он с нотками самолюбования щёлкал пальцами второй руки в ритме всё того же незнакомого мотива. Когда Кевин перевёл винтовку на него, улыбка стала только шире, а в самой глубине зрачка вспыхнул блеск амарантовых молний. Роуз вставил кинжал в ножны и потёр кровавые ладони. — Боюсь, больше некому прикрывать вам спину. Но вы ещё можете посмотреть на них, они там, Боже, снаружи, — он кивнул в сторону входных дверей. — Кстати, мисс Авелин, я удивлён. Она сжалась в напуганный комок, в светлых глазах застыл страх: девушка слишком хорошо помнила о том, что происходило в плену у головорезов. Протез на месте ноги, ей казалось, потяжелел. Карен воспользовалась колебанием Авелин и вниманием Кевина к психу, чтобы выйти из-под дула и обезоружить девушку. Когда та вновь подняла пистолет, уже Карен угрожала ей пулей. Кевин, испугавшись за жизнь подруги, не растерялся и крикнул: — Стоять! Я выстрелю в него! Он показательно прижал палец к спусковому крючку. Роуз улыбнулся пустоте дула. Руки Карен не дрожали, пока она держала пистолет над головой у Авелин, а в глазах ничего не осталось, кроме мёртвого холода. И пусть он не отражал истинных её эмоций, бледная убийца ответила так же холодно, как и выглядела: — Попробуй. Роуз довольно сощурился сначала ей, а затем и солдату-оппозиционеру, но уже с некоторой угрозой. Карен напала на Авелин быстрее, чем та успела бы защититься. Это сработало сигналом для Кевина, но он промазал, поскольку его толкнула Мари, взявшаяся, казалось, из ниоткуда. А вместе с ней и Эрик вальяжно вошёл в комнату, прошёлся снисходительным взглядом по происходящей сцене и сам тоже бросился на помощь девушке. У Кевина не было и шанса против двоих головорезов, в отличие от Авелин. Но в Карен уж больно громко разыгрались ненависть и обида, ей вспомнилась первая их встреча; она била ожесточённо, не беспокоясь, что может убить Авелин, которую ещё не так давно защищала от смерти вместе с Романом. Отношение к людям быстро меняется, для того хватает всего одной угрозы. Карен сломала ей нос. Девушка прекратила отбиваться так активно и сдалась, здраво оценив ситуацию: даже если она освободится от бледной убийцы, у дверей всё ещё стоял довольный Роуз, а Эрик и Мари заканчивали с Кевином. Девушка со злобным видом связывала его, пока Эрик явно наслаждался обращённой на него ненавистью в грязно-бирюзовых глазах. — Что вам нужно? — прохрипела Авелин. Мари с верёвкой переместилась и к ней, ловко завязывая на скрещённых запястьях узлы. Карен не могла не оценить её мастерство в этом. — Надо было подумать перед тем, как нападать на меня или бледную убийцу, — Роуз подобрался ближе к пленным. — Как ты говорила, Авелин? "Тебе не понравится ни один из исходов"? Знаешь, да, не понравится. Он с трудом приземлился на колени, чтоб сравнять их рост, и растянулся в хищной улыбке. Должно быть, Авелин попыталась плюнуть ему в лицо, потому что Мари предусмотрено толкнула её в пол. Девушка была совсем низкая и тоненькая и со стороны даже забавно было видеть, как она с подобной лёгкостью повалила крупную Авелин. Карен впервые за всё время ощутила себя на своём месте среди шайки Роуза, как будто даже подозрительный Эрик, излучающий явное раздражение в присутствии остальных, стал ей близким товарищем; как будто даже обвиняющая её в смерти Кью Мари прекратила избегать Карен, и они обе вновь ночевали в одной комнате, в которой девушка тихим голоском рассказывала свои истории про жизнь до Города. Связанных подняли подопечные Роуза. На их лицах застыл не то, чтобы страх, — скорее смесь из неприязни и разочарования. Когда Мари и Эрик вывели их наружу, до Карен донеслись ругательства Кевина, и она почти смогла увидеть, как Авелин с отвращением отводила взгляд от мёртвых тел товарищей. На мгновение ей стало не по себе от содеянного, вернулась хоть толика человечности, но просьба Роуза помочь ему подняться вновь вернула Карен в экстаз от их общей победы над оппозиционерами. Она поспешно предоставила Роузу плечо, опираясь на которое, он поднялся на ноги. Чёрный, безнадёжно безумный взгляд впился в Карен, и глядя в ответ, она всё пыталась понять, что в нём в подобные моменты менялось. Он с аккуратностью обхватил тонкое запястье и вновь запустил её руку себе под рубашку, точно на рану, сощурившись с некоторой долей удовольствия от болезненного касания. Будто даже сквозь перчатку Карен осязала мокрые бинты под пальцами, а также странное, манящее напряжение в глазах Чарли. Их окликнул Эрик.

***

      Моросил дождь. От асфальта пахло влажностью, а ближе к центру и бензином, словно сам воздух был покрыт его тонкой клеёнкой. В утреннем свете она поблёскивала, отчего контуры зданий казались туманными и размытыми, как расплывшаяся от влаги краска на стене. Горизонт и вовсе обратился в сплошную светлую полосу, в которой без следа утонули все фигуры. Капли дождя собирались в небольшую ямку на крыше складов, а оттуда падали редкими ударами и на пол через крохотную трещину. Каждый раз звук эхом разносился в голове и медленно, но беспощадно проезжался по сознанию, точно обрубая то хрупкое нечто, держащее его в теле. Сигаретный дым собирался под потолком и полз, как ползёт в неопределённую сторону жаждущий жить зверь, покуда у него есть малейшая надежда. Карен потушила драгоценную и труднодоступную ныне сигарету и убрала окурок обратно в коробок, на следующий раз, потому что в комнату вошёл Роуз. Он даже не глядел наверх, на дым, только поморщился от запаха и подошёл ко столу. Карен спросила, что они теперь будут делать с оппозиционерами, и добавила, что у неё есть пару идей, даже планов. Роуз попросил повременить с подобного рода вопросами. Он перекинул через плечо свою сумку и с трепетом коснулся чего-то внутри. Карен заинтересованно хмыкнула. В будущем она много раз возвращалась к этому моменту и задавалась разными вопросами, но в основном только одним: а что произошло бы, поступи она иначе? Закончилась бы их история так же трагично, удалось бы узнать чуть больше правды, смогли бы они сохранить те жизни? Право, ты никогда не знаешь, чем обернётся самый простой выбор. В этом, должно быть, и есть интрига жизни; когда-то была. В комнате Роуза всегда было довольно темно. Но в тот момент Карен казалось, что с самих стен лились бледные лучи, а на потолке вместо дыма кучерявились тонкие облака. Они быстро обратились в режущие глаза осколки, стоило только Роузу полезть обратно в сумку, схватиться за нечто особое и с необычайной осторожностью вытянуть знакомые безумные формы. — Я помню твоё последнее обещание, — сказал он, кивая. А Карен помнила тень: тень за углом лабораторий, что выстрелила в Уильяма, тень, что преследовала по пятам, и тень, что прижалась к спине, зажимая спусковой крючок одновременно с ней. И если последняя была наваждением, а вторая была ею, Карен, то первая не поддавалась ни единому объяснению. Однако Карен точно знала, как знала, что за лженебом есть неощутимая луна и бледные звёзды, что ответ Бертрама Радклиффа на её вопрос откроет ей чуть больше, чем значение своего отражения; он скажет, чем была тень, заставившая её утонуть в своих грехах за шаг до искупления. Он всё скажет, особенно теперь, когда Карен одними лишь кончиками пальцев касалась того, что стало символом проигранной её битвы и нескончаемой войны. Роуз рукоятью вперёд протянул старый револьвер. Сначала неуверенно дотронувшись до него, а после с дрожью впившись, Карен разглядывала оружие с необузданным ужасом. Полностью в её протезе, револьвер призвал мёртвые тела, привязанные к шеи, броситься вниз с обрыва, и они уронили Карен на поверхность багрового моря. Сначала, ей казалось, она балансировала на плотной клеёнке. С абсолютно чёрного неба на щеку упала капля чистейшей, хрустальной воды, и Карен под её весом пошла так глубоко на дно, что не смогла даже шелохнуться, противясь течению событий. Багровое море и тянущие всё ниже мёртвые тела, чёрные тени и бледные следы в памяти, хрустальная чистота чего-то в ней особого — револьвер поблёскивал в несуществующих нежных белых лучах, а Карен сжимала его до дрожи. Роуз приблизился и одним касанием к щеке —туда же, куда упала капля— вернул к реальности всецело, но чуть сильнее, чем хотелось бы. Вырезанные лезвием контуры, излишне настоящие цвета и формы; тепло руки на щеке, прежний странный блеск в глазах Чарли, сбитое его дыхание. Он почти улыбнулся и наклонился к бледным губам, отдавая чуть больше, чем у него просили; чуть больше, чем только револьвер, чуть больше, чем просто псина. Тогда-то Карен и выбирала; и от её выбора зависело многое, она чувствовала всеми фибрами тела, что судьба, Бог или случайное стечение обстоятельств дали ей возможность свернуть с намеченного пути. Карен в излишнем спокойствии отошла на шаг назад. Чарли с тем же, что и у неё, хладнокровием склонил голову набок, что-то спрашивая без слов. Она убрала револьвер в рюкзак, убедившись, что он не выстрелит, потому что не имела более сил держаться за болезненно громкие, ужасающе отчаянные крики в самой сути этой формы. Когда Карен снова подняла безжизненный взгляд, Роуз задумчиво глядел в стол, объятый мягкой темнотой комнаты, безо всяких ненастоящих лучей света, безо всяких облаков — даже дым под потолком, реальный, исчез. Карен стало до одури ясно следующее: больше она не боялась Чарли. — Я хочу сдержать обещание, — сказала она. — Теперь я могу поклясться, что никогда... больше никогда не брошу тебя. Обещаю. Не размышляя и не догадываясь, что это было ложью, Карен, человек, способный пойти на всё, добавила: — Потому что мы очень похожи. Несомненно, ложь. Роуз улыбнулся и приосанился, ответил: — Я рад. Он ничего более не говорил и совершенно ничего в нём не переменилось, только безумие в прежней мере продолжило скапливаться в уголках губ; только баночка из-под таблеток всё пустела, всё быстрее, потому что ничто уже не могло предотвратить неизбежное.       В комнате с пленниками Роуз проявлял жестокость. Авелин и Кевин пытались несколько раз бежать, но у них не выходило. Карен понимала, что ей нужно было делать с найденной на кладбище костью и кое-чем, что она достала оттуда, а потому не спускала с солдата-оппозиционера взгляда. Когда ей выдалась возможность и когда план окончательно созрел, бледная убийца заявила Роузу: — Я кое-что тебе покажу. После этого мы доберёмся до мистера Аддерли-старшего.