Убей Лженебесного

В прохладном летнем воздухе каждый звук оказался мёртв. Как и головорез за стеной, не выдержавший пыток. Оперевшись на дверь, Кевин стоял в тёмном коридоре, всё ожидая, когда лидер покинет комнату. Он постукивал ногой по полу и часто бросал взгляды по сторонам, сжимая меж пальцев сложенную несколько раз бумагу. Авелин стояла напротив него, уже успев ознакомиться с находкой друга. Обдумывать её значимость не давали затихшие крики пленника и то ли хрип, то ли истерический смех лидера Майера, который наверняка вытирал кровь либо проверял по сотни раз пульс умершего, снова и снова. Когда он всё-таки вышел, лучше не стало: бледные и безжизненные глаза глядели в никуда, отчего становилось не по себе, а дрожащие руки были окровавлены. Взбудораженный документом Кевин, старательно игнорируя чужое полубезумное состояние, не медлил в своём рассказе, хоть лидер и не слишком вслушивался в его слова. Авелин почти что могла разделить с ним его чувства: после смерти Винтерхальтера всё стало иначе. И дело не столько в том, что атмосфера стала гнетущей, или в горечи лидера, что лишился последнего родственника и члена своей былой группы; но по большей части в том, что друга потеряли все они. Авелин никогда не привыкла бы к их смертям, никогда не смирилась бы; они делали её только злее и она клялась себе, что не простит убийц и не опустит в смирении руки, как она сделала однажды. Разве в том одиночестве у неё были шансы на спасение? Нет, ей тогда очень повезло встретить Кевина и Винтерхальтера, оказаться втянутой в их попытки достичь правосудия и прощения, но не столько от окружающих или от высших сил, сколько от себя самих. Авелин не опустит руки, даже если потеряет многое — даже если уже потеряла, в частности, после недавней встречи ранним утром, в багровом мерцании вышки... Кевин и лидер отошли обсуждать документ, последний оживился после слов оппозиционера о возможности разрушить планы мистера Радклиффа. Авелин поплелась за ними, и хотя Майер попросил её уйти, Аддерли встал на её сторону. Дальнейшие полчаса в широком зале растворялись жестокие слова лидера, явное несогласие с ними Кевина и молчание Авелин. Затем в комнату ворвался один из оппозиционеров и смущённо спросил, что им делать с трупом пленника: его даже не удивил факт смерти головореза, потому что это произошло далеко не впервой. Признаться, Авелин начинала опасаться отсутствия тормозов у лидера — и по этой причине она и согласилась на недавнюю встречу с кое-кем... Украденые Кевином тексты представляли из себя документацию хода опытов по созданию некоторого вещества, целью которого было усмирение мутантов. Кевин задумчиво качал головой, встречаясь с незнакомыми терминами, лидер оставался нечитаем, а Авелин делала вид, что видит документ впервые. Слова использованы, конечно, напыщенные, как для описания настолько простого процесса. Хватило бы единственной строчки: мутанты реагируют на высокую концентрацию первоисточника. По этой же причине они сорвались, как одичавшие, в Город, когда подземный нарост прорезался сквозь плиты и частично деформировал улицы — через такое количество обломков, к слову, пробираться гораздо сложнее, а по склонам уж тем более. Новость об использовании первоисточника Бертрамом в своих целях совсем не удивила Авелин, чего не сказать про Кевина. При всём уважении к нему, девушка не понимала, как он мог не замечать столь очевидных логических связей. Если яма была, раз она была ограждена, значит её совершенно точно собирались использовать; если лаборатории работают с акроидами, значит совершенно точно именно они были сокрыты на дне. Иногда люди боятся предположить очевиднейшее, иногда требуют невозможного количества доказательств, только бы не оказаться неправыми. Кевин раздражённо упал в кресло, когда разговор закончился, а лидер Майер покинул комнату. Всё это время молчавшая Авелин задумчиво хмыкнула. Кевин воспринял её реакцию за удивление после полученной информации и ободряюще кивнул, затем почти сразу поинтересовался, как она себя чувствует, кивнув на протез ноги. Авелин отвернулась: порой от его заботы делалось только хуже, как будто Кевин выхватывал из рук друзей оружие и вонзал в себя, доказывая этим свою невинность и чистоту намерений. Пожалуй, клялась она не только в том, что никогда не сдастся, но и в том, что не позволит ни себе, ни кому бы то ни было ещё навредить почти что чистому, если бы не ложь, Кевину. Вечером вернулся патрулирующий Город отряд. Разведчики заявили, что заметили бледную девушку и Роуза ближе к лабораториям. У лидера Майера после этого заявления зародились злые намерения — Авелин читала их в мутных глазах, в жестокости в морщинах, в сжатых кулаках. По условиям недавней встречи с кое-кем Рейвен должна была оставаться в живых, потому она не могла позволить лидеру совершить вопиющую ошибку и убить головорезов так же, как он убил пойманных и оставшихся без лидера приспешников Самаэля. Зная, на что она идёт, Авелин длительное время стояла в дверях, наблюдая за единственными близкими ей людьми. Бастер, Бастеру так повезло дожить до своего возраста, он что-то показывал Роману в старой потрёпанной книге. Сам же парень так вырос за последнее время —сколько ему уже, шестнадцать?— и больше Авелин не узнавала в нём прежнего трусливого мальчишку. Особенно в день, когда он смог самостоятельно найти Рейвен и заставить её помочь ему доказать свою правоту — доказать, что лаборатории ограбил Роуз. Тогда всё произошедшее встало на свои места, точно только этот напуганный, всеми когда-то брошенный мальчик знал, где искать и как использовать последний кусочек пазла. А когда всё прошлое представило из себя цельную картину, единственной дорогой осталась лишь дорога вперёд. Авелин болезненно поморщилась, когда поймала себя на поиске Винтерхальтера, который наверняка царапал бы на бетоне рисунки или болтал бы без умолку, даже понимая, что никто его не слушал. Ни он, ни Ванесса более не вернутся, а она ведь многое отдала бы, чтоб послушать пустую болтовню, которая так раздражала, или чтоб вновь обсудить с Ванессой такие масштабные вопросы, что собственная жизнь казалась бессмысленной; теперь это невозможно — от этого факта она только злее, только злее и беспощаднее. Авелин оставила Бастера и Романа и направилась за Кевином, но врезалась в него в коридоре. Солдат тут же вскинул брови опечаленно и обнял её, прижав к себе. Сначала Авелин обескураженно вздрогнула, но после в тепле рук стало так уютно, что затоптанные ею переживания сами вернулись. Захотелось зарыдать и захлебнуться в солёных слезах. А ещё она вспомнила того, кого больше нельзя вспоминать. — Ты выглядишь такой грустной, — вздохнул Кевин, не разжимая объятий. Авелин осторожно выбралась и сказала, не беспокоясь, что кто-то мог быть рядом, потому что никого точно не было: — Я хочу поймать эту парочку психопатов до того, как до них доберётся Майер. Ты пойдёшь со мной? На лице Кевина отразилось явное неодобрение, и Авелин прервала его до того, как он начал бы поучительные речи: — Подумай. Майер просто убьёт их точно так, как тех ребят. — Ну, как бы, это, может, и к лучшему, — замялся парень. — Не то, чтобы я... но... — Мне нахер не сдалась твоя мораль, ты сам прекрасно знаешь это, Кевин. Я предлагаю тебе сделать это, потому что это будет правильнее... логичнее, ты понимаешь? Рейвен нужна мистеру Радклиффу, ты помнишь? Её жизнь для нас — отличная возможность убить его и прекратить все наши страдания. Кевин задумался над этой небольшой ложью, прикрывающей истинные её намерения, на долгие несколько минут, но и этого времени ему оказалось мало. Он ответил: — Я не могу быть неосторожным. Это будет стоить жизни не только мне. — Если ты не пойдёшь, я уйду сама. А тогда вини в моей смерти только себя, — Авелин фыркнула. Решив склонить Кевина к этой авантюре ещё больше, она продолжила: — А как же справедливость? Ты пойдёшь за Майером, даже если его поступки идут врознь с тем, что допустимо для тебя? Тогда Кевин вздрогнул; девушка не заметила этого и не задумалась о том, о чём говорила. Но у солдата возник болезненно явный образ перед глазами: Крис пожал мистеру Радклиффу руку. Да, с того момента всё пошло наперекосяк, но было слишком поздно осознавать свою ошибку. Оставалось только платить за неё, до последнего выдоха. До Кевина донеслись слова лидера Майера из дальней комнаты, и озлобленные фразы так плавно обратились в бас мистера Радклиффа, что Кевин вздрогнул ещё раз. На этот раз Авелин заметила его внутренний конфликт и вопросительно хмыкнула. Солдат вытолкал её к выходу. — Это сложный вопрос, очень сложный. Пожалуйста, дай мне всё обдумать. — Только побыстрее. Иначе будет слишком поздно, Авелин не добавила этого, но фраза пронеслась в голове парня. Крис говорил это без условия, говорил в настоящем времени: "Уже слишком поздно". Конечно, в итоге Кевин согласился пойти против лидера Майера. Оба, за его спиной, ушли в сторону, где патрульные обнаружили психопатов, и скрылись в удобном для наблюдения здании. Прямо под ними, к удивлению оппозиционеров, через некоторое время прошли Рейвен и явно ослабленный Роуз, планируя укрыться от усталости, но кто-то из них уловил чужое присутствие в здании. Психи ушли подальше. Оставалось только ждать подходящего момента; Кевин просил ждать, хотя Авелин чувствовала, как бурлила кровь, умоляя её сорваться в бой, схватить обоих и заставить заплатить за всё, за каждый из их грехов. Не ради правосудия, но из личной обиды, а она горит уж точно ярче общего пламени, разожжённого для всех несчастных. А парой дней позже шёл дождь и дотлевали угольки в груди. Верёвки сжимали и запястья, и всё тело, чтобы они с Кевином больше не брали на себя наглость попытаться сбежать. Авелин думала только о том, что предчувствие не подвело её: в ближайшее время ей не вернуться... /домой, пожалуй. *** Кристиан Аддерли не брал с собой солдат, не защищался оружием, не угрожал и не бросал косых взглядов. Мученические черты лица отражали всю искренность его намерений, а за плечами тяготили душонку страшные грехи, невыносимая ответственность за чужие жизни и обременительная — за чужие смерти. Ещё одна глубина отчаяния: готовность отдать свою жизнь, принять любой исход, если только выбранное действо позволит доказать всему миру свои идеалы, свою невиновность пред сложившимся ходом дел. Мистера Аддерли-старшего часто называли дураком, как и его брата, но когда дело касалось их жизней и безопасности, находилось множество добровольцев и благодетелей; чувство долга руководило ими или жажда наживы — никто не сказал бы наверняка. Но чистота, которую оба Аддерли выставляли напоказ, заставляла людей не только тянуться к ней, но и стараться уподобиться им. Конечно, далеко не все были согласны с их старомирской идеологией. Карен точно так не могла разделить с обоими их убеждений, но не ударялась и в иную крайность — это она поняла, когда Кристиан ответил на провокацию искренностью. Нет, всё-таки он дурак, так Карен могла бы подумать, но она и сама, должно быть, слишком большое значение уделяла морали, она и сама дура; она точно такая, Роуз точно такой. Это было их единственным оплотом в мире безнаказанного безумия; собственного яро оправдываемого безумия. Вблизи мистер Аддерли-старший обезоруживал одним только взглядом. Карен почти поддалась этим чарам, но Роуз стоял рядом, а пальцы его намертво впились в оружие. Лист с давними текстами напоминал о себе жаром, отчего чесался язык прямо сейчас спросить, что всё это должно значить. Но Карен действовала исключительно по плану. Псих попятился обратно к зданию, поволок за собой связанного и ослабленного Кевина, подальше от направленных на них оружий. Кристиан Аддерли взмахнул рукой. А за пару дней до этого Роуз оттягивал Карен от пленников. Кевин ругался на психопатов матом, пока не лишался сил, а стоило им вернуться, как он печально глядел на них, особенно на Карен, и старался достучаться до её человечности, потому что прекрасно чувствовал, чего она на самом деле стоила. Авелин же не проронила ни слова и отказывалась от сотрудничества. Если бы она проявила содействие, план сократился бы раза в два, но, увы, Роузу пришлось прибегнуть к более радикальным методам. Он говорил: "Ты сама выбрала это, Авелин". Эрик мельтешил в дверях, будто бешеный пёс, ожидая, когда его спустят с поводка. Он всё ещё не мог полноценно двигать рукой, но даже так Роуз смог найти ему применение и всё ещё держал поближе к себе. Когда Эрик остановился, и Авелин получила последнюю угрозу, а Кевина оттащили в другую комнату, тогда Роуз и выпроводил Карен подальше. Она видела нечто странное в янтаре глаз Эрика, видела весь ужас во взгляде пленёной девушки и некоторое осознание своей участи, но никак не смирение. Карен совершенно не понимала, к чему всё шло, но по спине полз холодок. Роуз настойчиво вывел её за пределы складов. Бледные, монохромные улицы, с желтизной старости в кронах надломленных деревьев, в траве и плюще, в линии горизонта — точно старое кино, Карен продолжала сравнивать, всё не помня, что такое кино, снова и снова. Роуз остановил её, положил тёплые руки на плечи, глядя точно в глаза, и сказал: — Карен, не считай меня жестоким из-за этого. Это вынужденная мера. Она с непониманием попятилась, на всякий случай, но Роуз, весь взбудораженный и будто даже напуганный, схватил её за руку и повторял, слишком долго повторял: — С тобой никогда, никогда не случится этого. Клянусь. — Да о чём идёт речь? Ты же не собираешься убивать её? Карен вырвала руку из хватки, начиная волноваться. Роуз только склонил голову набок мучительно медленно, губы неопределённо дёрнулись, пытался он улыбнуться или скривиться. — Нет-нет, мы все заслуживаем смерти. Заслуживаем, слышишь? Но есть вещи страшнее смерти. Они... они же не сделают нас слишком похожими на тех, кого мы ненавидим? — Ты опять бредишь? Карен вскинула брови, раздражённо скосив лицо, и попыталась уйти, но на плечо легла рука, не позволяя. Когда она обернулась, на неё смотрел уже откровенно напуганный Роуз. — Смерть милосердна, я всегда говорил это. Мы все её заслуживаем. Но не этого. Мне очень за это жаль, я не виноват, это единственная возможность... Я не виноват, ты слышишь, Карен?! Он сжал плечо до хруста. На этот раз Карен промолчала. Её охватила необъяснимая паника, потому что Роуз выглядел ужаснувшимся от своего поступка, он наклонился очень близко и тяжело дышал, как будто предстал перед судом и умолял о прощении. Оставалось только вспоминать: хищная стать Эрика в дверях, метающаяся туда-обратно, как падальщик, страх и понимание Авелин, её ужас. Они все заслуживали смерти, потому все будут мертвы; никто не заслуживал страданий, никто не имел права обрекать других на страдания — они не умрут, они будут обречены на тень своих поступков, они будут распяты, чтоб вечность висеть на кресте. Карен смутно понимала, о чём шла речь, но ей было ясно: Роуз сотворил нечто бесчеловечнее, чем убийство, и искал прощения отчего-то у неё. Он не сможет умереть, если зайдёт слишком далеко — Карен это тоже казалось ясным, как день. И Роуза волновала именно эта мысль, именно эта грань, где человеческая бесчеловечность переходит в зверство. Только через несколько часов Карен смогла вернуться в склады. Всё время снаружи Роуз тянул её всё дальше и судорожно придумывал бредовые истории; некоторые из них даже были забавными, но Карен не находила в себе сил по крайней мере ухмыльнуться в ответ — её волновало происходящее в укрытии. Как только она ощутила, что Роуз уже не так активно обращал всё её внимание на себя и не хватал её, как только Карен поворачивалась назад, тогда она быстрым шагом двинулась обратно. Конечно, Карен могла бы отбиться от психа и сбежать раньше, но что-то сдерживало её любопытство и подсказывало, что если Роуз не хотел, чтобы она присутствовала, значит ей совсем не понравится его метод добиться послушания у Авелин. Она не сдалась, когда головорезы раскромсали ей ногу — это Карен тоже помнила, но на ум едва приходили варианты хуже физических пыток для настолько сильного человека. И в складах она тоже не смогла дать себе ответа. Однако Авелин плакала. Молча, без единого звука, тёплые слёзы впитывались в одежды, на которых не было следов крови, как и на полу вокруг. Только Эрик обрабатывал кровоточащие полосы от ногтей на предплечьях. Он поднял тяжесть взгляда на Карен, когда она подошла — в этом было нечто устрашающее. Карен не стала его спрашивать. Она, не оборачиваясь, толкнула локтем Роуза, который появился сзади, и закрыла дверь в комнату с Авелин. Керосиновая лампа стояла в центре на полу, отбрасывая длинные тени от всех объектов: от перевёрнутого дивана, от длинной полки, от стола, к ножке которого была привязана девушка. Карен присела перед ней. Авелин отводила мокрые глаза, жмурилась, выдавливая слёзы, дрожала и плотно сжимала ноги вместе. — Что они сделали? — процедила Карен. Девушка не ответила ни на один из вопросов, и она была вынуждена выйти. Тогда в комнату вновь зашёл Эрик. Через пару минут Карен заглянула внутрь: парень о чём-то беседовал с Авелин в не слишком-то приятной манере, но не более того. Роуз сказал, что теперь она согласится сотрудничать, и поинтересовался, в чём заключается план Карен, озвученные условия которого исполнены. Несмотря на осадок на душе, она отвела психа в его комнату и достала из рюкзака полую кость с вертикальным разрезом. Кладбище экспериментов сиюминутно предстало перед взором, и неясно было то, почему эта мрачная картина не вызывала ни страха, ни напряжения — все мёртвые и обугленные тела, полуживые псины и оторванные куски плоти казались настолько естественными там, что Карен ни на мгновение не поддавалась ни панике, ни воспоминаниям. Из кости, как только она поднесла её ближе к себе, вылетел старый пожелтевший лист, будто сотканный из осеннего покрова, из летней пыли, перемешанной с кровью, из пара изо рта в мороз, из весенних дождей. Как будто в бумаге было заключено нечто больше, чем отрывок истории — целая жизнь, целая вечность. Роуз с некоторого расстояния заинтересованно изучал взглядом лист в холодных руках. — За лабораториями есть кладбище с мёртвыми зверями, — начала Карен. — Я знаю, — Роуз кивнул. — И это странно, раньше тела сжигали внутри... Я... Он не стал продолжать, запнувшись. Я был там, хотелось сказать Чарли, только он не смог. Карен прижала лист ко столу. — Я туда попала и нашла это. Некоторая растерянность Роуза тут же испарилась и он выгнул бровь скептически. — Я тебя умоляю. Ты в лаборатории ходишь как к себе домой? — Кладбище /за лабораториями. Не знаю, должно быть, они не так охраняют его, там же ничего нет. Мусор, считай. — Только звери? — Только. — Значит, от людей всё ещё избавляются внутри, — поразмыслил вслух Роуз и приблизился к листу. — Что здесь написано? Желтоватая грязная бумага, рваные её края. Слишком давние пятна крови, чтобы можно было отличить их оттенок. От содержимого текстов Карен невольно вспоминала Воронов, вечера у костров и символы, которые являлись ей перед глазами. Впервые — именно в тот день, когда она случайно прочла переведённую строчку с листов, а с того момента каждый раз, стоило чему-то хоть смутно напомнить об этом. Карен никогда не могла отличить формы символов, не могла разобрать содержимое, не могла ни с чем сравнить; иногда ей казалось, они напоминали символы из молитвы акроидных, но в следующее же мгновение после подобного предположения Карен говорила себе, что эту форму блёклым пятнышкам она придавала сама. Нельзя было верить своей памяти, своему мозгу, даже глазам — едва ли. Карен озвучила содержимое текстов. Роуз вжал голову в плечи, когда она дочитала. Он заключил: — Похоже на легенды о Бездне. Я никогда не слышал их целиком, да и вряд ли кто-то знает. — А заметки явно принадлежат какому-то учёному. К тому же, он знал некоего Осиана Радклиффа... Это не совпадение, думаешь? Роуз согласно кивнул и поинтересовался: — И в чём же твой план? Мы сможем связаться с мистером Радклиффом? — Мы свяжемся с мистером Аддерли-старшим. «[4] И после третьего её блеска [выстрела] из рук Бога Смерти падёт на новоявленный мир тень Изгнанника, выбравшегося вовне вместе с тёмным морем, что заменит небо; вместе с Древом, что заменит душам жилы. Изгнанник поднимется над ним, поглотит сущее, наберётся сил возродить потерянную свою половину из тени своей и отнимет прощения ради свой дар. Тогда человек, подобно Ему прощёный, четвёртым блеском [выстрелом] изново... Записки Четвёрки: Тот, кто найдёт эти бумаги, должен отдать их Осиану Радклиффу. Боюсь, я не смогу завершить эксперимент. Я не их Бог. Я не могу быть... Я — не они.» *** Как и днями ранее, шёл дождь. Капли-смертники разбивались о крыши, сброшенные со своего надёжного укрытия в мягких чёрных тучах. Скользкие дороги напоминали зеркала, отражая в себе тени и контуры, слишком мутные и дрожащие, чтобы можно было понять чьи они. Карен, в капюшоне и маске, двигалась впереди. За ней, осторожничая, шёл Роуз, и Кевин, связанный и обессиленный, в его жилах текла доза снотворного. Мари тащила на себе Авелин, которую и усыплять-то не пришлось. Даже в переулках было опасно так открыто передвигаться средь бела дня, особенно учитывая ценность пленников: их сразу узнали бы. Именно поэтому по плану Карен головорезы были разделены на пять групп: первая шла на некотором расстоянии за ними, предотвращая слежку или преследование, вторая и третья держались по бокам на соседних улицах, выискивая и задерживая либо отгоняя прохожих. Четвёртая группа двигалась по назначенному маршруту далеко спереди, как надёжная стена, защищающая от любой потенциальной опасности. Пятая же не держалась вместе, но то были несколько человек на подмоге у остальных. Они сообщали Карен и Роузу о возможных изменениях в строе и оказывали помощь другим группам. По большей части, прохожие подальше обходили каждую из них, и если они сворачивали в сторону лидера и его, пожалуй, стратега, головорезы заставляли людей сменить направление. В складах же осталось не так много человек, а Эрик, к удивлению Роуза, отказался принимать участие. Учитывая бесполезность парня в равном бою, он не стал настаивать. С пленниками на плечах двигаться быстро не выходило, и ближе к ангару головорезы добрались только к глухой ночи. Передняя группа к тому моменту уже обнаружила достаточно безопасное укрытие: пустующий бывший вокзал. Промокшие до ниточек после дождя, никто из них не мог зажечь костёр в тёмном здании — это привлекло бы недругов. К счастью, шанс простудиться в летнюю ночь крайне мал, даже учитывая положение шайки Роуза. Они заняли места вдоль стен и в центре, на скрипящих стульях и у дверей, о чём-то переговаривались или засыпали после дороги. Головорезы казались Карен вполне удовлетворёнными их жизнью и этой авантюрой; должно быть, они чувствовали себя значимой частью истории. Роуз раздавал короткие приказы по поводу пленников. Кто-то пожаловался на голод, но лидер отрезал, мол, такой возможности на данный момент не имеется. Никто не стал спорить. Карен мысленно отметила, что Роуз достойно держался своей роли, как для душевнобольного. У него уже был подобный опыт в культе, в конце концов, однако не покидало настойчивое ощущение, что что-то, чего они не могли предвидеть, шло не по плану; что-то не то скользило меж ресниц и пальцев головорезов. Карен только качала головой и говорила себе, что ей кажется, потому что она не привыкла видеть подобную покорность. Но именно она и была слоем пыли, покрывшим нечто ещё — нечто точно без хорошего конца. Ранним утром дождь остановился на недолгие несколько часов, которые ушли на путь к ангару. На этот раз выдвинулись только Роуз, Карен, связанный Кевин и парочка головорезов в качестве прикрытия. От недостатка сна с задворков сознания доносился монотонный гул, в веках ощущалось напряжение, конечности налились медью, и только лёгкое волнение в груди заставляло двигаться вперёд почти на автоматизме. Предрассветная земля была чёрной, как смола, а сквозь тучи просачивались светлеющие алые полосы на горизонте. Лучи струились по густому воздуху. Карен смутно казалось, что воздух действительно стал гуще, чем ранее, а слой лженеба, напротив, тоньше, но она не придавала этому наблюдению значения. Когда впереди показался ангар, а капли дождя вновь впитались в только высохшие одежды, Карен и вовсе отбросила в сторону нелепые мысли. Всё в переулке шло гладко, точно по плану; и так удачно подвернулся под руку Полуночник, не заставляя никого прибегать к не столь надёжному запасному плану. Головорезы схватили проходящего мимо крупного солдата, затащили в ближайшее пустое здание, он брыкался и тщился выбраться из грубых рук, закрывающих рот, чтоб предотвратить крики, и держащих конечности, чтоб лишить возможности отбиться. Роуз внимательно изучал парня, как будто пытался выискать в нём ответы, а Кевин в мёртвой хватке психа постепенно приходил в сознание и вяло несколько раз назвал солдата по имени, узнав его сквозь пелену. Сам же пойманный глядел на него с беспокойством и вздрогнул, когда услышал обращение к себе, а к головорезам был направлен весь его ужас. Когда ему открыли рот, он только пролепетал что-то молящее. Роуз спустил ладонь к ножнам, блеснуло лезвие в утреннем свету. Карен толкнула психа в плечо и покачала головой неодобрительно. Он сделал недовольное лицо, помедлил, но всё равно убрал оружие и отошёл обратно к Кевину, что практически неслышимо о чём-то бормотал. Головорезы крепко держали пойманного солдата, которого оппозиционер назвал Гарольдом, — и сейчас тоже называл, срывалось с уст имя, снова и снова. Карен возвысилась над ним и бросила коротко и сухо, не церемонясь: — Хочешь жить — притащи сюда мистера Аддерли-старшего. Хочешь, чтоб Кевин выжил, — притащи его за пятнадцать минут. Она сложила руки за спиной и сардонически ухмыльнулась. — Иначе будет слишком поздно. Страх пробежался по чужому телу мурашками, а вместе с ним и смутный намёк на узнавание во взгляде, который Гарольд переводил с Карен на Роуза, затем вглядывался в стонущего Кевина в полубессознательном состоянии. В светлых глазах отразилась целая гамма эмоций, но ответил парень коротко: — Вас разыскивают. — Как видишь, мы сами нашлись, — Роуз улыбнулся довольно. Карен прижала ногу к животу Гарольда, отчего он заёрзал. Она надавила несильно, но и этого хватило, чтобы солдат испуганно сжался. К тому же, пальцы удерживающих его головорезов яростно впились в запястья, плечи и шею мёртвой хваткой, точно псовые челюсти. — Зови Криса и сколько угодно солдат с ним — мне всё равно. Только заставь его припереться. Роуз в подтверждение угрозы обнажил кинжал и прижал его к шее Кевина под облёкший всех головорезов человеческий страх. Они все впились глазами в напуганного солдата, даже с безумным голодом, как жертву распиливают пристальными взглядами бродячие псы. — Только попробуй попытаться сбежать... — вмешался Роуз и блеснул хищным оскалом. — Я лично выслежу тебя, Гарольд, поверь. Карен кивнула в знак согласия и убрала ногу, процедив: — Время пошло. Головорезы вышвырнули солдата из здания. Он, не оглядываясь, рванул по небольшой площади перед ангаром, исчез за воротами, бежал так, будто за ним велась последняя в его жизни погоня. На него недоуменно оглядывались несколько человек снаружи, а дождь размеренно бил по асфальту, стекал с крыши и эпизодично капал где-то за зданием. — Кристиан придёт с солдатами, — мрачно отозвался один из головорезов. Кевин пробурчал угрозу в борьбе с сильнодействующим успокоительным. Роуз, забеспокоившись по тому же поводу, поднял на Карен вопросительный взгляд. Луч дремотного утреннего света, пробившись сквозь тучи и пробоины в крыше, лёг на часть бледного лица убийцы; кожа и волосы вспыхнули первозданной белизной, черты стёрлись под пятном солнца. Только чёрный зрачок оглядел присутствующих, метнулся на Чарли, застывшего в ожидании. Тонкие губы тронула слабая улыбка. Карен ответила: — Верьте мне. Прозрачное солнце вновь оказалось поглощено тёмными пальцами дождевых облаков, а сердце — мертвенным спокойствием. Оглушительный гул капель, напротив, усилился. Чарли, кажется, попытался улыбнуться Карен в ответ, но не смог. В некотором ужасе он оглянулся на свою тень, как будто попытался схватить её, блёклую, смазанным движением, точно она бежала от него прочь. Карен подошла ближе, дабы проверить Кевина, и уже её тень перекрыла тень Роуза, поглотила без остатка, они слились в единственное тёмное пятно — Чарли отпрыгнул в сторону и вжал до дрожи пальцы в стену, в почти незаметный силуэт. Всё поплыло, точно дождь смыл вниз по улицам рассудок. Карен поинтересовалась, всё ли в порядке, но Чарли только улыбнулся — теперь уже улыбнулся, потому что ничего больше не мог. Ни прекратить, ни продолжить — /этот процесс вышел из-под его контроля. *** — Что вам нужно от меня? — мистер Аддерли-старший поинтересовался неожиданно беззлобно. Полуночники стояли за ним, стояли по сторонам, держали Карен на прицеле; чёрные дыры в дулах, все они поглощали её разум, самую её суть, все её желания и мысли. Бледная убийца оставалась на месте. Кристиан Аддерли подходил всё ближе так безрассудно, так доверительно, что Карен хотелось крикнуть ему, что он идиот, и пристрелить, прекратить этот нелепый спектакль. Они оба прошлись по краю острого ножа — и теперь балансировали на лезвии, вот-вот упадут, вот-вот кто-то кого-то сбросит. Но Карен оставалась на месте, а Кристиан подходил — и это было всем, что происходило. Ещё были слова, конечно, но они несли мало смысла в себе. Всего лишь уточняющие вопросы, порождённые осторожностью и беспокойством, попытками удержать равновесие на лезвии. Карен сделала жест рукой, и из здания вышел Роуз с Кевином в руках, с ножом у его горла. Он не приближался, но застыл у дверей, а часть Полуночников перенаправили оружия на психа. Крис бросил обеспокоенный, искренне напуганный взгляд, как волчица смотрит на волчат, но тут же вернул самообладание, как только вновь обратил своё внимание на Карен. Она мотнула головой в сторону здания и ухмыльнулась нахально, как ухмыляются черты, злорадствуя над мучениями человеческих душ. От дождя все они промокли, все души потяжелели — или от облёкшей их тонкой клеёнкой горечи. Кристиан Аддерли согласно кивнул и гордой походкой двинулся в здание — сколько же в нём было самоотверженности! Роуз незаметно скрылся за дверью, глубже в приглушённый свет помещения, только тёмный шлейф и остался в воздухе. Карен попятилась в их сторону, всё метаясь взглядом с одного дула на другое. Кристиан, уловив её волнение, подал Полуночникам сигнал и часть из них опустили оружия. Другие сделали это позже и неохотнее. Член Тройки исчез за стенами небольшого бывшего магазина, исчез для всех, кто стоял снаружи, а потому Полуночники в небывалом напряжении замерли, ожидая малейшего сигнала. Внутри Роуз толкнул Кевина в сторону прилавка, на который сам вальяжно приземлился, держа солдата за шею. Кристиан стоял в центре, между психами, и держался на удивление браво, пусть и не спускал беспокойного взгляда с брата. Карен закрыла за собой дверь, окончательно оградив их от Полуночников и лишнего внимания, что оказалось приковано лишь к стенам да плющу, тот реял за окном, терзаемый ветром. Серые его листья ударяли об уцелевшие стёкла. Пятно неба, меж тел разрушенных зданий, серело и окрашивало целый мир в блёклые меланхоличные оттенки. Карен не желала медлить, испытывая покалыванием в груди некоторые несоответствия, что-то точно шло не так, как планировалось — так же, как и в шайке. Она достала из рюкзака желтоватый лист и протянула его Кристиану Аддерли. Тот покосился на неё с плохо сокрытым ужасом, точно ему показывали не клочок бумаги, а оружие, способное стереть всё человечество с лица Земли. Кевин в этот же момент пришёл в себя и пару раз выкрикнул имя брата, пока Роуз не прижал к его глотке холодное, убивающее лезвие. Тогда мистер Аддерли-старший попятился, переводя откровенно напуганный взгляд с Кевина на лист — и обратно, как будто он не мог решить, что его больше беспокоило в сложившейся ситуации. — Сэкономим время, — процедила Карен. — Что это? — Я не знаю! — почти панически ответил Кристиан. Роуз сильнее вжал лезвие в шею его брата. Кевин слабо схватился за чужие запястья, но не нашёл в себе сил оттолкнуть психа. — Всё ты знаешь. На лице написано, — фыркнул он. — Отвечай сейчас или... знаешь, эту угрозу ведь и приговаривать не надо. — Не угрожай ему, — Карен покачала головой, щурясь. Роуз нахмурился, сбросил высокомерную маску. Карен снова сделала кивок, и он с некоторым сомнением прекратил вжимать кинжал в горло Кевина, который смотрел на неё то ли с благодарностью, то ли с неприязнью. Бледная убийца, выбрав более мирный путь, чем того хотелось психу, протянула лист ближе к Кристиану. — Если вы хоть немного похожи на Кевина, вы ответите мне, — процедила она. — Мистер Радклифф приведёт вас всех к катастрофе, честное слово. Я это точно знаю. Карен прижала ладонь к груди — к кристаллу на тёмной, базальтовой верёвочке. Крис покосился в сторону виновато, чуть поднял взгляд — на Кевина, с молчаливой мольбой в напряжении тела. Один и тот же ответ застыл в стати братьев — один и тот же страх, одно признание одной ошибки и одна вина за всё, что произошло после неё. После рукопожатия. — Интересно, по чьей же вине власть Тройки превратилась во власть мистера Радклиффа? — весело отозвался Роуз, водя лезвием туда-обратно перед Кевином. — Вы ничего не знаете, — Кристиан ощетинился. — Если бы вы знали... — Что это? — Карен прервала его, повторив вопрос. Она держала лист перед самым лицом члена Тройки. Он сглотнул, как будто этот ответ многого стоил; а он ведь стоил. И Кристиан, должно быть, прекрасно знал, на что шёл, и знал, к чему приведут его слова. Но он всё равно ответил: потому ли, что надеялся на головорезов и психопатов? Потому ли, что совершенно отчаялся, или же наоборот действовал по сложному детальному плану, совсем как подлый мистер Радклифф? Карен не находила ответов, не искала чужих мотивов. Она молча слушала, как слушали и Роуз, и Кевин, когда мистер Аддерли-старший сказал тихим уставшим голосом: — Это лист архивов лженебес. Их ищет Бертрам. Давно ищет. Как они могли оказаться у вас?.. Казалось, утренний воздух разошёлся по швам от режущих ударов капель. Карен настигло торжество — её догадка подтвердилась, обрывки её будущих планов сложились в цельный, Роуз задумчиво перебрал в мыслях возможные значения услышанных правд, а Кевин не задумывался о смыслах от слова совсем. Его поразил только сам факт, что Кристиан дал ответ, что у него, оказалось, всегда был ответ. Он бросился вперёд, в его сторону, несмотря на то, что держали его крепко; и Роуз едва удержал оппозиционера — так яростно он рвался. — Крис! — Кевин крикнул отчаянно, надорвав голос. — Крис, прости, блять! Но ты же поклялся! Ты же сказал, что он ничего тебе не говорил! Ты сказал, ты поклялся, что он держал тебя в неведении всё это время!.. Я не могу поверить, ты, почему ты? Кристиан не смог выдержать его взгляда. Карен это казалось почти что забавным: братья даже не догадывались, какими толстыми были стены гадкой лжи меж ними. На мгновение ей подумалось, что Кристиан прекрасно знал, что Кевин оппозиционер, а тот догадывался, что брат утаивал от него многие и многие секреты Тройки, но солдат смотрел так искренне поражённо на Кристиана, что Карен отмахнулась от этой мысли. Неужели он правда считал себя единственным лжецом? — Без мата, — поморщился Роуз, когда Кевин от эмоций ещё несколько раз выругался. Лист в руках обещал Карен многое — теперь она испытала надежду по-настоящему, теперь она точно знала, какой из планов они приведут в исполнении завтра же, пока ещё не слишком поздно. — Отпустите Кевина, — пробурчал Крис. Он выглядел смущённым из-за реакции брата, выглядел виноватым и подавленным, придавленным весом своей же роковой ошибки — рукопожатие, снова и снова этот дурной образ и всё за ним стоящее всплывали в мыслях. Кевин помнил тот момент, всегда помнил; он ощутил лезвие у горла. Улыбка Роуза была ледяной, взгляд отрешённым, действия ровными и медленными. Кажется, кинжал успел порвать кожу, Кристиан успел облиться холодным потом, но Карен схватила психа за ладонь с оружием. — Отпусти его. Роуз не был с ней согласен, совершенно не согласен, он снова хмурился, с широко раскрытыми глазами, с явной провокацией в их черноте. Протез крепче сжался на пальцах, до глухой боли и дрожи; Чарли оскалился. Кинжал упал на пол, и Кевин выполз из хватки, покатился в сторону, заметно подрагивая. Карен ещё сильнее сжала пальцы Чарли, пока он не скривился от боли, пока не вздрогнул и болезненно промычал — тогда его угрожающий взгляд прекратился, а холодный продолжил сверлить в психе дыру. Но Карен всё же отошла. Кевин вцепился в своё горло, тяжело дышал, колени его дрожали. Крис придерживал его за плечи и попятился в сторону дверей. Не от Карен, которая провожала их безразлично, но от того, кто сидел на прилавке за ней — от чёрной тени с амарантовыми вспышками молний в Бездне глаз, в безумном оскале, в густом белом мехе воротника. Уже у дверей Карен вдруг поняла, что Крис не выглядел напуганным ни на мгновение, он не боялся никогда, он точно знал, на что шёл; но он сожалел. Его последние перед уходом слова, исполненные горечи и сочувствия к тому созданию, что сидело на прилавке, только подтвердили это: — Мне очень жаль. За всё, что с вами произошло. А затем фигуры так быстро исчезли, так скоро их настигли солдаты, бросившиеся на защиту снаружи, что Карен не успела моргнуть; и тогда вновь ей показалось, что что-то шло не так, пусть Аддерли и ушли, а Полуночники провожали их, не вторгаясь к психам в здание, потому что не было приказа. Их отпустили точно так, как Карен отпустила Кевина; а отпустила она его потому, что однажды он её спас — вот и всё, круговорот милосердия. Даже так, её всё сильнее одолевал страх, и в отличие от лёгкой паники минутами ранее, теперь к ней примешалось сожаление от самого факта своего существования, не то, чтобы от поступков. Ей захотелось разорвать в клочья лист архивов в руках, хотелось убить Чарли и покончить с собой — только для того, чтобы ничто более не напоминало миру о них и о всех несчастьях, что они несли сквозь годы и в напрасное будущее. Роуз, нервно хихикая, сполз с прилавка и направился к чёрному входу. Там, под болезненными слезами лженеба, их ждали вооружённые Полуночники. *** Лезвие било точно. Пуля не медлила. Ноги бежали прочь, а разум расплавился в дневном асфальте, растёкся лужицей крови и потемнел. На шум могли бы сбежаться и остальные солдаты, но никто не стал приходить, а убитые пару тел остались на земле, не ожидавшие, что их так быстро настигнет смерть от руки того, кто мгновением ранее помиловал пленника и запрещал всяк угрозы. Всю обратную дорогу Карен бессмысленно тёрла запястья — крепление протеза стало жать на отсутствие конечности, а перчатка впивалась в кожу челюстями, так невыносимо грубо. Роуз молчал, но бросал косые взгляды в сторону напарницы, и каждый из них напоминал Карен о том, что она не сможет тянуть его за поводок каждый раз, когда псих рвётся на безумие. Это сработало сначала, это может сработать ещё пару раз, Роуз прислушается к ней, переступит через свои сомнения, но, в конце концов, ему надоест давление ошейника — Карен это понимала, и Чарли понимал, что она понимала значения косых взглядов. Перед входом в укрытие он преградил ей дорогу собой и спросил дружественно: — Давай ты скажешь мне все детали плана сразу. — Я скажу честно, — Карен попыталась сдвинуть его с места, но тщетно. — Ты не будешь меня слушать. — Если мне не нравится, то конечно! — пальцы сжались на плечах сильнее. — Убивай, Карен, убивай, если это требуется. Пока я с тобой, ты можешь не осторожничать, я прикрою. И переживу любые... — Ты никуда не пойдёшь. Карен всё-таки выбралась из хватки и вошла во временное укрытие. Обескураженный Роуз ворвался в здание вокзала за ней, но его остановили головорезы с вопросами о том, как всё прошло. Пока он был задержан, Карен скрылась в дальней комнате, напоминающей небольшое хранилище, судя по количеству коробок. Ей встретились пару человек, скрывающиеся внутри, но после кивка они вышли к остальным, расспрашивать Роуза. Не её — Карен не ответила бы им, молчаливая, с исходящими от стати волнами мертвенного холода. Лица людей менялись, когда она подходила — они боялись или злились, смущались или пятились, ощущая запах смерти и трупное отсутствие тепла. Только Чарли испытывал облегчение от близости этой безжизненной ауры, потому что алкал смерти. И когда он освободился и пришёл за ней, Карен прочла в черноте глаз ту же робкую радость. Она сидела на полу, в полутьме, как бледное пятнышко света. Роуз вошёл глубже и отчитался: — Я собрал ребят. Выходи, только ты осталась. — Иди сюда, — Карен похлопала по полу справа от себя. Иногда Чарли выглядел отрешённо, как смотрят псы перед усыплением и той вечной тьмой, что текстурой и цветом напоминает Бездну чёрных глаз; иногда он выглядел устрашающе, как рвущаяся с цепей бешеная бездомная псина, что брызжет слюной и щёлкает челюстями, полными бритвенно острых зубов. Почти никогда Чарли не напоминал любопытную и доверчивую собаку, ищущую ласки от любой протянутой ему руки, даже если меж пальцев сжато холодное лезвие. Но тогда он напомнил именно её, и, прикрыв глаза, в густом мехе его воротника Карен почти смогла разглядеть белую собаку. Чарли присел рядом и улыбнулся от повышенной нервности резко, но с мягким и внимательным взглядом, изучающим каждую деталь бледного лица. Карен сняла перчатку, демонстрируя доверие, и запустила руку ему в волосы, осторожно сжала на затылке, перебирая пряди пальцами. Чарли довольно прикрыл глаза и качнулся ближе к ней, не замечая лезвия — метафорично. Карен несильно на него надавила, пока он не оказался на немилосердно холодном полу, а тогда она разместилась сверху, слабо ухмыляясь, с бездушной серостью в радужке, с беспощадной чернотой зрачка. Ледяная кожа ладони прошлась по шее, вниз, под рубашку, и обратно к глотке, где пальцы угрожающе согнулись — Чарли этого не заметил или не захотел замечать. Протез огладил его бёдра, бока и тоже скользнул к шее, не встречая сопротивления; псих прикусил губы, не спуская с Карен доверчивого взгляда. Она наклонилась к нему, ногтем подцепив кожу шеи, и Чарли возбуждённо выдохнул. — Тебе нравится боль? — Карен прошептала. Он закивал с жалобным видом, отвёл взгляд, заёрзал, когда чужое холодное тело расслабилось сверху, прижав его к полу почти без возможности двинуться, а уж тем более высвободиться. — Карен... Нужно сначала заняться нашим планом, пока Кристиан не... Пока он не... Договорить ему не дало собственное сбитое дыхание и рассредоточенные мысли. Кажется, Чарли совершенно не чувствовал угрозы от рук — по крайней мере, телом он оставался напряжённым в ином смысле, Карен это ощущала животом, а взгляда не спускал с лица перед собой, не улавливая с такого расстояния черт. И не улавливая ни холода в мимике, ни излишней расслабленности в обездвиживающем его весе. Тяжёлые выдохи касались лица Карен, она испытала искрящееся напряжение на губах; и сжала гладкую шею несильно, выше ошейника. — Ты никуда не пойдёшь, — она процедила. И только тогда Чарли заволновался. Конечно, он пошёл бы за ней, несмотря ни на что пошёл бы, потому что того просил их последний план. А тогда псих привлёк бы внимание к себе, тогда тихий план стал бы очередным безумием, стал бы неудачным, пролилась бы кровь, снова, и потянула бы ко дну ещё глубже, глубже в самую вечность. Карен знала, что её не стали бы слушать; она сжала руки на глотке с силой и отвлечённым холодом, как будто ничего не происходило. Всем телом Карен ощутила, как Чарли вздрогнул, попытался скинуть её с себя, впился в запястья, всё тщась убрать их от шеи. Она сжала их ещё сильнее. Чарли с ужасом врезал ей плоскостью ладони по лицу и надавил, пытаясь хоть так сдвинуть её, но Карен вцепилась зубами ему в руку, пока не ощутила привкус крови. И даже тогда продолжила, пусть Чарли и размазал ей кровь по губам и лицу, то ли вырывая из зубов ладонь, то ли всё ещё напрасно стараясь выбраться. Действия быстро стали слабыми, Чарли быстро выдохся, остался совсем без сил; что-то невнятно сказал одними лишь губами. Карен не убирала с глотки рук, пока он не закрыл глаз. Тогда она поднялась и отползла, с окровавленным ртом, с разводами тёмно-малиновой крови и на щеке. Странная дрожь поселилась в руках. Чьё-то существование поднялось над ней за спиной. Карен почувствовала. Она одним точным движением достала короткий нож и вонзила его в живот Роузу. Он опешил, всё же обессиленный, пусть и только притворившийся потерявшим сознание. Карен снова перекрыла ему доступ к кислороду, завалив на одну из коробок под нечленораздельный звук, издаваемый психом. Руки так нещадно долго вжимались, что ей пришлось несколько раз проверять ему пульс после того, как дрожащие ресницы опустились на белое полотно глаз ещё раз. По крайней мере, теперь Роуз точно был без сознания. Карен снова, как после недавней операции, убрала ему пряди со спокойного лица, а вспомнив про удар, задрала психу рубашку. Нож вошёл не слишком глубоко, но полосы крови впитались в бинты, обёрнутые вокруг всей талии. Они почти полностью пропитались тёмными пятнами, но едва ли Роуз согласился бы менять бинты, а сейчас, к тому же, не было времени. Карен подняла его на руки не без труда, прижав к себе и подхватив под коленями и за спину, и вынесла к головорезам. Кто-то подавил смешок, иные безразлично проводили их взглядом, но пару обеспокоенных человек, включая Мари, подбежали. — Что случилось? — девушка спросила и тут же смутилась. — На тебе его кровь? Карен опустила Роуза на пол у скамьи вокзала, не в силах держать на себе. Она попыталась стереть с губ и щеки кровь, но та едва не намертво впечаталась в кожу. Мари проверила лидеру пульс. — Он не мёртв, — Карен фыркнула. — Мари... отправь всех обратно. И Роуза берите с собой. — Но я... — девушка нахмурилась. — Верь мне, так будет лучше. Карен не была уверена как вести себя в роли командира — она повторяла фразы, которые слышала от Роуза. Мари это, должно быть, заметила, однако не стала ничего говорить и только кивнула. Что было у неё на уме, Карен понятия не имела, но девушка действительно приказала остальным идти обратно. Если быть конкретнее, попросила у ближайшего человека с достаточно громким голосом и лидерскими качествами организовать головорезов. Пока люди несколько лениво сновали туда-обратно, Карен попросила отдать ей Авелин. К её удивлению, головорезами руководило почти полное безразличие — они подвели к ней пленницу из дальнего угла. Авелин не отреагировала, когда Карен схватила её за плечо, держа поближе к себе и ограждая от того, что скрывалось за покорностью шайки, толстый слой пыли, не сдуваемый размеренным дыханием. Мари снова подошла и спросила: — Когда Роуз очнётся, что ему сказать? — Я знаю, что вы собираетесь избавиться от него, — Карен сощурилась, уклонившись от ответа. — Да? Никому не нужен лидер психопат. Мари поморщилась. — Значит, я скажу ему, что ты ушла сама исполнять свой план, — она помедлила перед тем, как уйти, и добавила: — Никто не хочет умирать, Рейвен, особенно так, как нас того просит лидер. — Позаботься о том, чтобы Роуз дошёл до укрытия живым к моему возвращению, — Карен сделала шаг вперёд. — Ты знаешь, что мы с ним мало отличаемся. Если с ним что-то случится, клянусь, никто из вас не останется в живых. Она повторила последнее предложение громче, чтобы услышали все неподалёку. Головорезы покосились на неё с сомнениями. Мари кивнула. Карен провожала взглядом Роуза на руках у незнакомого парня. Ей до боли в плотно сжатых челюстях не нравилось отпускать его с головорезами, не нравилось, что их снова будет разделять сотня забитых зверями улиц, а грели только вера в психа и в себя, а также предчувствие и белая собака в дверях, виляющая хвостом. Отчего-то она глядела опечаленно. Авелин же казалась отстранённой, но соглашалась на всё, что Карен говорила, даже когда пункты плана могли поставить под угрозу жизнь девушки. Карен сама не знала почему, но она действовала и говорила осторожно, а когда Авелин блевала, держала её волосы так аккуратно, как только это может делать убийца. Авелин сильно трясло, снова неконтролируемо лились слёзы. Карен придерживала её, не скрывая собственного страха, и наклонилась ближе, когда попыталась спросить: — Скажи, в той комнате, Эрик тебя... он ведь тебя... Авелин зарыдала. *** Одного только слова Авелин хватило, чтоб активисты из ангара прекратили попытки снять с неизвестной фигуры капюшон. Девушка с поразительным спокойствием осудила их, и люди, с сомнением покосившись на тёмный силуэт, ушли восвояси. Сейчас большая часть присутствующих собрались ближе к воротам, где приближённый к мистеру Аддерли-старшему солдат объяснял, что произошло и что им теперь делать, исходя из поступившего приказа; никто и подумать-то не смог бы, что после столь наглой недавней выходки разыскиваемые психопаты вернутся так скоро — это было бы безумием. План Карен был безумием. Ощущения безопасности всё равно не возникало, всё равно на них было направлено слишком много взглядов, слишком тёмные тени в углах и под крышей; слишком громкий гул генераторов, слишком яростные мысли. Авелин подтолкнула к лестнице у стены, и Карен, опасливо оглядываясь, поднялась наверх. Девушка последовала за ней, часто останавливаясь и будто дрожа. Наверху, над крышей ангара, была расположена небольшая будка со сложной на первый взгляд аппаратурой. Авелин приземлилась на табурет и опустила лицо в ладони, пытаясь совладать с истерикой. Она пересилила себя и навалилась на аппаратуру, шрамированные руки ловко заиграли на ней, как на музыкальном инструменте, но, то и дело, вздрагивали, как подстреленные. Карен молча наблюдала за ней с искренним сочувствием, иногда кое-что спрашивая, но девушка упорно игнорировала её присутствие. Только спустя десяток минут она обернулась и, не глядя в глаза, озвучила план ослабшим голосом: — Я сделаю вид, что передаю сообщение мистера Лэйна. Толкни меня и перехвати микрофон, чтобы это выглядело реалистично. Назад я тебя выведу. Авелин куда-то нажала, и громоздкая аппаратура зашипела. Девушка схватилась за микрофон, безразличным, механическим голосом бросила в него: — Одиннадцатое июня. Южный ангар. Сообщается: Кристиан Аддерли приказал... Авелин перевела на Карен выжидающий взгляд. — ...лабораториям... Она спохватилась и толкнула девушку в сторону, чуть сильнее, чем требовалось. Авелин оказалась на полу, вскрикнув, и мелко задрожала, снова пряча в руках лицо. Девушка не спешила подниматься, словно у неё совсем не осталось сил; она сжала ноги друг с другом и зажмурилась. Карен оказалась полностью вовлечена в свои же слова, в холодный микрофон в руке, в тихое шипение аппаратуры и мигание лампочек на ней. Она представляла, как мистер Радклифф удивится, услышав это; как Ян, если он окажется у радио, хмыкнет, мысленно поражаясь, что безумцам удалось зайти так далеко, попасть в самую гущу событий. Карен не сдерживала жуткой улыбки и ядовито щурилась, наслаждаясь каждым сказанным словом и чувствуя, наконец, власть над происходящим. — Надо же, сообщение от мистера Аддерли отменяется. Говорит... бледная убийца, пресловутая Рейвен, — она выпустила смешок и приблизилась к микрофону почти вплотную, с яростью. — Я хочу, чтобы это услышал мистер Радклифф. Я хочу, чтобы он знал, что я нашла ебаный лист архивов. У вас у всех никогда не получится ни поймать, ни остановить меня. Я требую встречи с вашим Бертрамом и, поверь, ублюдок, я отдам тебе лист. Мне он ни к чему. Но только если получу то, что я просила. Авелин оказалась за спиной, мертвенно спокойная, и вопросительно кивнула. Карен выразила согласие, и девушка что-то переключила. Загорелись другие лампочки, и Авелин тихо объяснила, что если кто-то доберётся до радиовышки в лабораториях, они получат ответ сейчас же. Он действительно последовал, незнакомый голос ответил: — ...Мистер Радклифф будет осведомлён... За спиной говорящего кто-то обошёлся с дверью насильственно, и раздался писк, будто микрофон уронили. Возмущённый голос затих, и его заменил смутно знакомый, запыхавшийся. Карен снова ухмыльнулась, зная, кому он принадлежал; ухмыльнулась сквозь ненависть, поскольку перед глазами вспыхнули цветными картинками дни её заточения в лабораториях. — Девятнадцатое июня, — Ян выдохнул в микрофон, задыхаясь от длительного бега. — Полдень, северный Город; у здания, где ты спрятала кое-чьё больное тело. Внутри всё похолодело, точно тёмные волны смыли самодовольство и торжество, оставив ничего, ничего, кроме чёрной тени, что восстала тогда из земли и прижималась сзади, как наваждение. — Это было до последнего землетрясения. Припоминаешь? Труп не вместился полностью. Сердце будто потяжелело, камнем прошлось по нутру, потянуло всё тело к полу. Связь резко оборвалась. Чёрная тень схватила за ногу и попыталась повалить материальное, живое тело Карен, однако она оставалась недвижимой, как пополам сломленное штормом изваяние. Чёрная тень — её лоскуты были сотканы из враных перьев, её глаза пускали клубы дыма, а столь близкое существование издавало тихий гул, сродни человеческим крикам, перемешанным с хрипом воронов; чёрная тень, убившая Уильяма и Ванессу. Карен не находила сил шевельнуться, повторяя услышанные слова, а когда реальность с прежней силой надавила на сознание, она уловила голоса снизу; и голос Авелин, там же, убеждающий людей, что всё в порядке. Карен не паниковала и не терялась. Ответ нашёлся сам, реакция произошла сама собой, точный план родился из самого себя, а все необходимые для него навыки обострились, как в предсмертное мгновение. Вслушиваясь в слова людей, Карен спустилась только до половины лестницы. Металл и резина ладоней скользили по грязным перекладинам, а воздух, такой же белый, как стены ангара, эпизодично ударял под дых. Тень балок под потолком укрывала тонкое тело, но люди напряжённо вглядывались, будто пытались отличить силуэт в черноте наверху. Карен не задумывалась, руководствовалась порывом смелости — и спрыгнула на крышу длинного здания с белыми камерами, где её однажды держали. Она приземлилась шумно и не слишком удачно: останутся следы, потемневшие пятна на коже. Карен, лишь коснувшись поверхности, рванула по крыше до самого края, спустилась на землю, в чёртовых нескольких метрах до выхода. Авелин старалась прикрыть её как могла, но даже охранники у противоположной стены уже заметили нарушителя и бросились к ней. Карен бежала за свою жизнь: по треснувшему асфальту с глухим звуком ударов о него ботинков, петляла меж зданий, пока эти серые стены и торчащие из них прутья угрожающе нависали сверху, скрипели, рвались, как ткань под клинками ветра. Лёгкие разрывало идентично им, а сердце пробивалось сквозь рёбра, так разгоняя кровь, что она стирала стенки сосудов в порошок. Преследование не прекращалось до самого центрального сквера: лишь ближе к нему Карен смогла исчезнуть в небольшой толпе и за зданиями. Полуночники потеряли её след, а сама она наблюдала из окна за их растерянностью, судорожно вдыхая обжигающий воздух и вздрагивая каждый раз, когда эхом в голове повторялись слова Яна о назначенной встрече. В месте, где она спрятала тело Ванессы; никто не знал. Оставалось только дождаться девятнадцатого июня — тогда перед ангаром вновь появятся злополучная сцена, столбы с петлями и всё ещё дышащие мертвецы. *** Пахло пыльным теплом. В прошлом по-зимнему алое солнце с наступлением, а ныне и окончанием весны значительно посветлело, а лженебо растеряло снегами былой густой мрак. Мир из бледного и красноватого стал совсем монохромным, совсем прозрачным, будто бы ненастоящим, как уродливая статуэтка за треснувшим стеклом. Небо, как оно, трещало; человеческие умы, как оно, расходились по швам. Звери попрятались, предвкушая возвращение себеподобных; вороны спустились с крыш на заборы, низкие ветви и землю. "Не убивай воронов, никогда, не смей даже приближаться к ним," — в тишине восточного Города слышался уставший голос, и человек с янтарными глазами в ответ опускал взгляд в землю, пока остальные люди глядели на выжившего говорящего со злыми умыслами. Весь мир грязной окровавленной шалью укрыло зудящее предчувствие, точно возникающее в груди каждого, меж сердцем и отброшенной им тенью. Один психопат направился в центр, к величественной сцене, к казням; другая убийца ушла на север, к месту, где её настигла тьма из собственного сознания. Даже держа пути в противоположные стороны, они шли в одну — в сторону заслуженного исхода. Второй Судный день — сколько было создано ажиотажа вокруг условно справедливого убийства в ответ на условно бесчестное убийство. Человек на сцене повторял слова с предыдущего Судного дня для новых людей, что совсем недавно оказались в безымянном Городе, в иллюзии безопасности. Где-то в конце толпы Полуночники вязали акроидного, просящего о благоразумии, и никто из страха даже не смотрел в его сторону. А где-то на крыше беспощадно кровожадным взглядом за ним наблюдал иной акроидный — он узнавал, а потому безумно улыбался, предвкушая свой скорый конец и возвращение своего страшного прошлого, но даже не подозревая, что оно ударит его под дых через всего пять минут. Человек на сцене объявлял список преступников, называя имена; а среди имён два слова для особо опасного человеческого создания, не знающего, по заверениям говорящего, ничего святого. Её назвали по имени, которое ей так иронично дал Бог, и Роуз всё-таки засмеялся: бледная убийца... Его же назвали по настоящим имени и фамилии, найденным в записях со старых экспериментов, и Чарли Роуз скривился, ушёл; но до того заметил в числе будущих мертвецов медовую макушку и страшную ненависть, согнувшую её стать пополам. Ему было самую малость стыдно перед девушкой за содеянное; смерть милосердна, но беспощадная Бездна в мирском — нет. Он ушёл, не желая лицезреть напрасные смерти, но остановился, когда узрел в тенях знакомые лица; они не заметили своего бывшего соратника, изгнанного за предательство. Он остановился — и с того момента больше не знал, куда бежать, потому, судорожно выдохнув, бежал наугад к бледной убийце, пока за спиной, в толпе, возмущения сменялись на кроваво-багровые крики ужаса. Они становились всё громче, громче и громче, к ним примешались выстрелы и ободряющее рычание зверей из ниоткуда. Наросты на лопатках, как обглоданные крылья, скрипели по асфальту; звери из своих укрытий наблюдали за себеподобными с животным восторгом. Алое, розовое, малиновое, амарантовое — они всегда тянулись к аметистовому, всегда искали лжебога на дне ямы перед лабораториями; теперь слишком поздно понимать предназначение Древа. Разве люди знали про жестокость? Они были слишком человечны. А пламя — пламя не знавало пощады, пламя не считало капель крови, но сжигало до пепла тела. Много чего восстало из сего пепла, а теперь пришёл черёд и для Феникса, как для заката этого маленького человечества, в этом глупом безымянном Городе. *** Говоря про скрытность мистера Радклиффа, знающие его люди оказались правы — теперь Карен убедилась. Она не ждала, что он придёт лично, то было бы глупо, но, не будет скрывать от самой себя, всё-таки надеялась. Дни в одиночестве заставили её надеяться. Карен не могла сказать причину, но у неё не возникало желания возвращаться к Роузу, пока она не покончит с их последним планом, потому она коротала восемь дней до девятнадцатого июня, до сегодня, в пустых улицах, вдали от укрытия шайки. Она мечтала только про то, как вернётся к психу и назовёт время и место их встречи с ублюдком. Роуз тоже сможет отомстить за свою неудавшуюся жизнь — только с ним Карен и согласна разделять свою ненависть. Её блёклые надежды разбились одним только песчаным взглядом: Ян перед назначенным для встречи зданием приветственно кивнул и взнял безоружные руки. Карен пристрелила бы его на месте, но слишком рано; к тому же, она не хотела нападать первой. Она подошла ближе, и тонкого телосложения парень —или мужчина, по нему сложно сказать— вошёл в дверь за спиной. Ещё с улицы Карен ощутила психосоматический густой запах гниения, хоть он уже давно и без непосредственной близости разлагающихся тел пропитал весь воздух. Ян ждал её в коридоре, а когда Карен вошла вслед за ним, подошёл к лестнице. — Постой, — остановила она. — Ты не хочешь подниматься? Мне будет проще надавить на тебя, если ты ещё раз увидишь, что сделала, — с неизменной насмешкой сказал учёный. Подобная прямолинейность не смутила Карен, наоборот — она рассмотрела её как честность. Желания видеть гниющее тело Ванессы у неё, однако, не возникало, и Карен насупила брови. Ян кивнул с пониманием и продолжил: — Процесс разложения акроидных несколько отличается от разложения обычного человека. У тебя что, правда не возникает научного интереса? — Откуда ты знаешь, что она акроидный? Как ты узнал, что она здесь? И как ты понял, что её убила... — Ты, — прервал её Ян. — Что мне сказать? Мы же отлавливаем акроидных. Значит, когда это возможно, за ними ведётся постоянная слежка. Логично? — Это не так. Ян пожал плечами и с озорной улыбкой поднялся на пару ступеней. — Тебе много кто лжёт. Кое-кто прямо под носом... — он хмыкнул. — Поднимайся. За жизнь не бойся, я считаю себя честным человеком. — Я хочу встретиться с мистером Радклиффом, а не с тобой. Мне принципиально. — Именно это мы и обсудим. Нечто коварное блеснуло в глазах Яна; блеснуло — и тут же сменилось на опаску, померкла улыбка, он поспешно спустился обратно и двинулся в сторону входных дверей. В коридоре, казалось, стремительно потемнело. А всё потому, что снаружи послышались шаги, глухой звук удара, кто-то замычал. Ян запаниковал, а Карен осмотрелась в поисках надёжного укрытия. Однако люди снаружи действовали слишком быстро и сосредоточенно. Члены оппозиции ворвались в здание и сиюмитно повалили Яна наземь, связали. Карен безуспешно попыталась сбежать, но её точно так схватили: за рукав, притянули, развернули и прижали к полу. — Где Полуночники! — заорал учёный. — Кто таскает на личные сделки грёбаную армию? — возмутился кто-то из оппозиции. — Вы одинаково лживые ублюдки. У Карен в карманах не нашли лист архива, и она фыркнула, высмеивая их наивную надежду. Ян нахмурился, заметив отсутствие желаемого предмета, и вздохнул, после чего обратился к оппозиционерам: — Если со мной что-то случится, мистер Радклифф вас... Его схватили за волосы и ожесточённо ударили о ближайшую поверхность, пока Ян не потерял сознание. Когда злые руки приблизились к Карен, она отрицательно качнула головой, и один из оппозиционеров бросил: — Молчи и не рыпайся, тогда никто тебя не ударит. Конечно, спустя всего лишь день Карен поймёт, что эти слова были ложью, как и многие другие. А сейчас её выволокли наружу. У входа в здание она заметила лужи крови и мёртвые тела солдат. Белые холодные лучи солнца играли на них, будто тщетно пытались согреть и вернуть к жизни. Карен пришла в голову идея смочить палец в крови и написать на асфальте короткое слово, зная, что Роуз, ища её, придёт сюда; но ей не позволили оппозиционеры. Спустя пару мгновений с чьих-то уст в здании сорвалась громкая нецензурную брань: они обнаружили разлагающийся труп Ванессы, со слезающей кожей и сгнившей кровью в тёмных жилах; а может, с проросшими из черепа акроидами. На Карен тотчас обратились знакомо ненавидящие взгляды — они всё понимали, они всё узнали. Ей грубо завязали глаза, чтобы она не видела дороги, но ближе к конечной точке маршрута повязка спала. Ян дышал беспокойно, пришёл в сознание на полпути и с кровью на рассечённом лбу подавленно глядел на несущего его оппозиционера. Когда учёный поймал на себе взгляд Карен, он отвернулся с досадой. Как вскоре оказалось, методы оппозиционеров сменились с пацифистских не только на убийство, но и на пытки. В тесном помещении темнота поглотила стены и придавила к полу. Карен не чувствовала конечностей, когда очнулась; а придя в сознание окончательно, попыталась подняться на них, затёкших и связанных. Ей удалось встать на колени, и Карен двинулась к выделяющейся во мраке текстуре дверей. Она не впервой оказалась в подобной ситуации, далеко нет, потому чувствовала себя более-менее уверенно и знала, что следовало делать: для начала, изучить обстановку. Карен несколько раз навалилась на дверь, но та так и не поддалась, закрытая на задвижку. Она, опираясь на неё, встала на ноги и попыталась разрезать протезом верёвки. Но с ужасом обнаружила, что его не было на месте. От запястий и до самого локтя руки надёжно обвязаны верёвкой, перчатка, как и протез, была снята, и Карен ощущала трение собственной кожи о себя же. Омерзительное, тошнотворное трение: как два тёплых, сухих и пульсирующих червя с хрупкими длинными костями в мокром от внутренних соков мясе. Тело казалось невыносимо тяжёлым, Карен приземлилась обратно на пол; возникло слабое ощущение чего-то липкого меж пальцев, тянущегося от одного до другого, как ниточки крови. Она продолжила сокращать мышцы, движение которых считывали датчики на протезе, как будто он всё ещё был, как будто он мог появиться; как будто на эти импульсы в теле хоть что-нибудь ответило бы. Карен снова поднялась на ноги и тщилась развязать хотя бы их — как это было бессмысленно. Она осталась стоять на месте, недвижимая и дышащая размеренно. Из клоков мрака собирались очертания чёрных перьев; пришлось отвернуться, чтобы не видеть эфемерных картинок, прозрачных узоров в воздухе. В голове было шумно, но Карен уловила скрип двери и заметила, как бледный свет упал лентами на пол. Неразличимый первую секунду силуэт быстро пропитался неприязнью. Внутрь вошёл Кевин, с деловитым видом тут же сообщил, не тратя ни секунды: — У тебя есть час на свои дела. Пошли. — Кевин... Он не отреагировал и разрезал верёвку у ног. Его брату понадобилось не так много времени, чтобы снова отпустить Кевина пропадать целыми днями на некоторых неназванных заданиях. Карен подумалось, что это странно, учитывая обеспокоенность Кристиана, но она промолчала, пока её вели по длинному неосвещённому коридору. Карен послушно брела за Кевином, получила возможность поесть, пусть и незначительно мало, а после он помог спуститься с лестницы на первый этаж: то был просторный коридор, тёплый жёлтый свет, грязный ковёр, множество людей. Большинство не обращали на Карен никакого внимания, но те, кто смотрели, таили обиду и злость. Только через десяток секунд она осознала, на ком были сконцентрированы взгляды: на потрёпанном диване в центре зала дрожала Авелин, она была ранена и шумно и тяжело вдыхала, будто безостановочно бежала от кого-то несколько вечностей и ещё столько же пыталась отдышаться. Кевин пожал плечами —дескать, видишь, сколько здесь народа— и увёл её обратно в тёмную комнату. — Кевин, послушай... Он затолкнул её внутрь, в этот густой мрак. Карен встала в дверном проёме и прошептала: — Я ведь не злой человек... Кевин остался холодным и безразличным и с силой толкнул её на пол. Дверь хлопнула одновременно с ударом затылка о твёрдую поверхность, и медный привкус появился во рту. Карен перевернулась, попробовала встать, но не нашла сил, а потому провалилась в спасительную темноту собственного черепа. *** Удар по рёбрам стал знаком к пробуждению, жестоким и действенным. Карен не вскочила на ноги лишь по той причине, что связанные руки не дали ей необходимой опоры — она осталась на полу, нелепо дёрнулась, как насекомое. Чьё-то тело возвысилось над ней. Одно мгновение Карен казалось, что это был всё ещё Кевин, но чуть позже она осознала, что силуэт был слишком высоким и широкоплечим. Он сел перед ней, схватил за подбородок грубой рукой и, кажется, улыбнулся во все зубы. Карен вздрогнула, не смея шевельнуться и ожидая слов, однако некто молчал. Её за плечи подняли, оттащили куда-то в сторону и посадили на из ниоткуда взявшийся стул. Верёвка с осторожностью развязалась, но не успела Карен и облегчённо размяться, как предплечья вновь затянули верёвкой — теперь к подлокотникам стула. Человек включил лампу за спиной, длинные тени яростно вспыхнули на стенах, задрожали, как крылья мотыльков. Карен дёрнулась, пытаясь встать, и её тень точно так забилась в конвульсиях. А затем замерла и посмотрела на неё в упор, живая и дышащая тень; Карен впала в транс и тоже прекратила движение, рассматривая пятно отсутствия света, вставшее объёмным телом. Оно расплавилось в душном воздухе, когда человек с лампой занял его место перед бледной убийцей. Источник света на полу, тени во все стороны, и особенно устрашающие — на лице пожилого мужчины. Он вежливо улыбнулся и сразу поменялся: теперь хмурился, скалился, как злобный зверь. Карен не смела ничего спрашивать, пока голени привязывали к ножкам стула, но вопрос всё равно возник: зачем полностью обездвиживать её? Страх кипел раскалённым лавовым озером в груди с каждым мгновением всё сильнее. — Итак, — после долгой тишины подал голос мужчина. Он отошёл на безопасное расстояние и продолжил: — Кэраэла Хендерсон... — Почему вы...! — возмутилась она, но не нашла точных слов. — Тебя смутило имя? Мне сказал Кевин, — простодушно ответил мужчина. — На Судном дне тебя назвали бледной убийцей, мои люди называют Рейвен... Полагаю, у тебя много имён, но я предпочту настоящее. Он приблизился и ожесточённо улыбнулся. — Таким образом, тебе будет хуже. — Где Ян? — она спросила только это. — Им занимается Кевин. Почему тебя это волнует? Карен скалилась и жмурилась, рыпалась, пытаясь развязать верёвки, но в итоге только опрокинула стул, больно ударившись о пол. Мужчина наблюдал за ней с весельем и мучительно долго. Всё исходящее от него безумие Карен ощутила так, как ощущаются телодвижения в зеркале. — Какой нахуй Кевин! — крикнула она, сорвавшись. — Только попробуйте сделать со мной что-то, только попробуйте, клянусь, от вас, от психопата, отвернутся все! — Не обижай меня, — фыркнул в ответ мужчина и обратно поднял стул с пленной. — Беньямин Майер — это ведь ты? Лидер оппозиции, — Карен не сдержалась и добавила из злости: — Жизнь поиздевалась над твоим Винтерхальтером, да? Как-то преждевременно, ведь этим хотел заняться мой псих... Мгновенно вспыхнула кожа на щеке, и Карен скривилась от тяжёлого привкуса после удара. Беньямин Майер поражённо хихикнул и с некоей сумасшедшей вовлечённостью в чужие страх и боль заявил: — Твой псих тоже будет здесь. Но, поверь, с ним никто не станет церемониться, как с тобой. Невменяемые уроды никому не нужны. — Он вас всех вырежет к чертям, — прорычала она. — Только попробуйте приблизиться к нему. Майер молча отошёл ей за спину, послышался звон чего-то металлического. Он ударил им, тяжёлым, о мебель и довольно улыбнулся — это было слышно в голосе. — Очень мило. Но я не могу позволить тебе остаться невредимой или так просто умереть, когда ты и этот грёбаный Роуз...! Мужчина стремительно приблизился и замахнулся металлическим инструментом. Карен зажмурилась и приготовилась к боли, но он перевёл дыхание и притащил табурет, на который сел сам. — Придётся тебе заплатить. Не успела Карен и съязвить, как инструмент упал ей на предплечье: верёвки смягчили удар, но боль всё равно разрослась по всей руке. Она вскрикнула и сжала челюсти. Майер сел ближе, и Карен обрела возможность рассмотреть инструмент: металлические щипцы. Она нервно сглотнула. — Я надеялся никогда не встретить ублюдков, как Бертрам, — с горечью выплюнул Майер. И грубым, точным движением обхватил щипцами ноготь на мизинце. Карен дёрнулась, но после выразительного взгляда Майера замерла, вся побледневшая до прозрачного, даже посиневшая от ужаса. Майер несильно потянул, якобы предупреждая. — Никто и никогда не добивался правды прежними мирными методами. Правда дорого стоит. Очень дорого, дороже всего лучшего, что есть в людях. — Истина ещё дороже, — прохрипела Карен. — Истины нет, — отрезал Майер. — Больше нет. В неё верит Бертрам и подобные ему... — О, архивы! — воскликнула она, перебив его. — Что такое архивы? Их же ищет Бертрам! Ты, должно быть, знаешь его, значит... — Иногда ты забываешь, где находишься. Не могу осудить: вполне естественная реакция. Вот только тебе это не поможет. Майер потянул на себя щипцы. Карен протяжно простонала от растущей боли. Нервы натянулись, как струны, и мясо, держащее ноготь, точно так потянулось вслед за инструментом, до своего короткого предела. Майер не спешил, медленно приближал щипцы к себе, доказывал серьёзность намерений тем самым. Слёзы выплеснулись из глаз сами, хлестали по щекам. Карен тихо кричала, со сжатыми зубами. Маленькие бусины крови появились у корня ногтя, и Майер остановился. — Ты, Роуз и Фишер как-то связаны. По словам моих людей, вы с Роузом конфликтовали из-за Фишера, потом ты его убила из мести, значит, он что-то тебе сделал. Что сделал Фишер? Отвечай. — Он убил моего отца! — проскрипела голосом Карен. — Я не скрываю этого. Майер резко дёрнул щипцами, ноготь со странным глухим звуком вышел из своего положения, волокна мяса разорвались, как и ниточки нервов; по ним будто бы водили лезвием с садистским наслаждением, в палец будто вонзили тысячи мелких осколков, одновременно и с минимальным расстоянием меж ними. Карен кричала. — Что сделал Фишер? — повторил Майер. — Отвечай быстрее или будет хуже. — Я всё сказала! Фишер напал на человека, который был мне отцом! — По какой причине? Чем занимался Фишер? Как это связано с нынешними опытами в лабораториях? — Я не знаю, чем они занимаются... — Знаешь. — Я не могу сказать. Майер потянул ноготь особенно ожесточённо. Он полностью вырвал его и с примесью омерзения и восторгв выбросил белую пластину на пол. Карен не нашла в себе сил кричать, её знобило, боль проникала в каждую клетку тела. С мизинца стекали тёмные ленты крови. Всеобъемлющая слабость выбивала из реальности. — Опыты Фишера? — Не настоящий мой отец... В пустырях, не настоящий... Я не хотела их убивать, — Карен хныкала и начинала бредить. — Это всё таблетки... — Какие таблетки? Мне говорили, у тебя были особенные таблетки. Их сделал твой отец? Он работал в лабораториях? Он знал Фишера? Карен отрицательно покачала головой, не открывая глаз. Бледные тонкие ресницы дрожали, как разорванные крылья бабочки. Под кожей поселился зуд, перемешанный с медной болью. — Это просто ноготь, не настолько же у тебя низкий болевой порог, чтоб помирать? Кэраэла? Она резко вернулась в сознание, услышав своё имя, и пристально вгляделась в лицо Майеру, подбирая слова как можно осторожнее. — Я хочу знать истину, — процедила Карен. — Все, должно быть, хотят, а где истина, где она, Майер? Не здесь, Майер, она не здесь и не во мне. Вы не там ищите. Просто взорвите лаборатории, чего бы это не стоило... И никто больше не пострадает, как вы и хотите... когда-то хотели. — Не отвлекайся. Твой отец работал в лабораториях? — У меня не было родного отца. Майер ударил холодным тяжёлым инструментом по месту отсутствия ногтя. Он прогнул мясо, что тут же потемнело; кровь с новой силой рвалась из раны, а Карен вздрагивала от каждого болезненного вдоха и, как ей казалось, молчала — но на деле же кричала от невыносимой для неё боли. Ей являлась белая собака, подходила, ободряюще прижималась влажным носом в локоть. Аметистовые глаза глядели так нежно, так по-человечески, белая шерсть колыхалась, как будто в душной кровавой комнате дул лёгкий летний ветер. Карен вспоминала про Роуза и пыталась терпеть боль, справиться с ней, как он; но дорогой псих был создан для боли, для него она была ненавязчивой обыденностью. А Карен должна была оставаться невредимой, должна убивать, как бледная убийца; она не способна была выдерживать уготованную акроидным агонию. Майер снова ударил в ответ на затянувшееся молчание, и в глазах потемнело. Он схватил ноготь на среднем пальце, пропустил отсутствующий безымянный, но, рассматривая его жалкие остатки, усмехнулся: — Когда закончатся ногти, пальцы придётся подровнять под этот. Карен впала в отчаяние и протестующе замычала, стонала и невнятно восклицала то ли нецензурную брань, то ли имена. Майер тянул медленно. Но открылась дверь. Неразборчивый голос, Карен ловила отдельные слова: запад, напали, множество... Она тщилась совладать с собой, но только лишь падала в тёмную Бездну, всё глубже. Её ждали объятия чёрной птицы и лай белого пса. Последнее, что она осознала — это Майер, уходящий прочь и оставляющий её связанной и с кровоточащим мизинцем. Всего лишь мизинцем — Карен не могла дышать. *** Что-то мокрое и жидкое щипало рану; боль, достигая апогея, была уже слишком привычна, оттого почти не ощутима, не по-здоровому терпима. Тепло касалось сырого мяса — или сырое мясо пульсировало от собственного тепла и грело нечто касающееся? От душного воздуха или от изнеможения одолевало желание впасть вновь в забвение, но Карен взяла волю в кулак и слабо вздохнула, хватаясь за затхлость, как за единственный факт существования реальности. Слева от неё сидела знакомая фигура и обрабатывала рану от вырванного ногтя. Карен начинало тошнить от знобящей, надоедливой, слишком протяжной боли. Она смутно осознавала происходящее, и мгновением позже впала бы обратно в небытие, но к ней обратился голос, принадлежащий фигуре без лица и имени: — Ты очнулась? Рейвен? Карен, качнув головой, уставилась в пустоту перед собой. Силуэт человека нажал мокрым лоскутом ткани на рану слишком сильно, и она дёрнулась, повернулась к нему, едва улавливая плывущие черты лица. Карен так и не узнала бы его, если бы не опустила взгляд на руку с медным кулоном, привязанным к ней. Она долго всматривалась в нацарапанную на нём букву R. Роман убрал тряпки от обработанной раны. Карен не смогла опустить уставший взгляд на палец, наверняка покрасневший и опухший, тёплый, как будто опущенный в горящее пламя. Она спросила у парня: — Я здесь надолго? Он не ответил. Карен всё поняла, но её мало беспокоило собственное положение. Она знала, что ей не суждено умереть в этой тёмной комнате, и что Роуз обязательно вытащит её, любой ценой, когда поймёт, где искать. Карен с безмятежным видом поинтересовалась о делах в Городе: — Кого... казнили на Судном дне? Роман замер и некоторое время прискорбно молчал — так ей казалось, но на деле же он всего лишь подбирал слова. Парень ответил, сомневаясь: — Никого не успели. На Город напали. Арестованные попытались сбежать, но большинство из них подстрелили солдаты, — он помрачнел. — Чёртова бойня. — Кто напал? — Авелин тоже хотели повесить из-за тебя. Что вы с Роузом опять сделали с ней? Почему бы вам, ебанутым, не оставить её в покое?! — Роман крикнул слишком громко. Он не смутился от своих эмоций, как делал то прежде, а в порыве чистой, густой злости прошёлся по комнате, шумно топая. Свет лампы мелькал на его нервной стати. После нескольких кругов парень остановился перед Карен и озлобленно бросил: — Ты научила меня ненавидеть. Она с сожалением покачала головой. — Жертв нельзя избежать, и всего, к чему они приводят, тоже, — объяснила Карен. — Так кто напал на Город? — Этого ты не узнаешь, — отрезал Роман. — Мистер Майер будет пытать тебя, пока ты не скажешь всё. Тебе не за чем переживать из-за того, что происходит снаружи... Парень подошёл к дверям, забрав с собой лампу, и коснулся ручки, надавил. Карен напомнила ему, кривясь: — Оппозиция боролась против жестокости. Роман вышел, ничего не сказав, и комнату вновь поглотил мрак. Больше Карен не теряла сознание и не засыпала, только неподвижно глядела в никуда, связанная и измученная болью. Шум в голове становился то громче, то тише, и вместе с тем, капельки в голове то тонули в шорохах и неразборчивых голосах, то отчётливее стучали по черепу. Они никогда не прекратятся, как преследующее чувство вины, на которое Карен была вынуждена закрывать глаза — только бы не сойти с ума, пересчитывая пролитые литры крови. Если бы она молчала, лгала ещё больше, если бы она беспощадно убивала всех, кто вставал у неё на пути, не зная ни милости, ни святости, всё было бы иначе. В конце концов, ей этот мир не был нужен — в нём не осталось ничего ей дорогого, а желаемая истина не сводилась к конкретным условиям, допускала любой ход дел, покуда он был способен привести к ней, обратно в прошлое. Карен думалось, что оставшихся в револьвере патронов ей хватит, если она будет стрелять наверняка: сразу в Бертрама и сразу в Роуза, как и было обещано, а затем и сама заслужит конец. В ответ на мысли белая собака, сидя у ног, виновато опустила голову, и Карен слабо улыбнулась ей: безумная псина ведь знала, что ей уготована пуля, сама о ней просила. Откуда тогда взялся этот преданный, печальный взгляд? Карен спросила у собаки, и та неуловимыми вспышками света пропала за спиной; снова её глаза черны, как Бездна. Карен, в безопасном пространстве мыслей, длительное время вглядывалась во мрак невидящим взором, и мрак начинал смотреть на неё в ответ едва уловимыми контурами собственной тени — чуть темнее, чем отсутствие света. Мрак не прекратился, когда скрипнула дверь, едва слышимо. Он не прекратился и тогда, когда Карен услышала лязг ножа и ощутила, как ослабли верёвки, привязанные к ногам. Предвкушающее волнение в груди пропало, стоило /незнакомой ладони коснуться предплечья, удерживая его, дабы разрезать верёвки и на руках. Давление исчезло, человек потянул за воротник. Карен едва устояла на дрожащих ногах и на ощупь поволоклась за ним. Не имея возможности видеть, она слушала: знакомые хромые шаги с постоянной периодичностью ударяли о пол каблуками ботинок. Карен схватилась за его правое плечо, и человек вздрогнул, будто от боли. Он ускорился, потащив её за локоть. Карен задавалась вопросом, куда пропали охранники и все оппозиционеры, но, как мгновенный ответ, наступила во что-то забавно хлюпнувшее. Кровь — её не нужно осязать, чтобы определить. На улице, в сплошной черноте ночи, от мира остались лишь силуэты; и только лженебо, красноватое, самую малость светилось. Точно вечное предрассветное мгновение. На алом фоне выделялась фигура, заносящая над кем-то из оппозиции нож. Она заметила сбегающих, и, замерев, как напуганная рысь, исчезла. Карен попыталась вырваться из хватки хромого человека, но он тащил её всё дальше, по тёмным неразличимым улицам, в дребезжащих тенях. Человек резко свернул в неизвестном направлении, в переулок, и толкнул на землю. Карен попыталась подняться, но её прижали к асфальту ботинком. Щёлкнул пистолет. Вороны закружились под лженебом, яростно крича и разрывая воздух крыльями, точно выстрелами пуль. Последнее тоже слышалось излишне отчётливо: неизменные перестрелки. Только звери подозрительно молчали. Карен безуспешно попыталась убрать с себя ногу человека, но он надавил сильнее и приблизил оружие. — Я знаю, что это ты, Эрик, — она прорычала. Парень вздрогнул; он правда думал, что его хромую походку не узнать? — Это не имеет значения, — бросил он и снял пистолет с предохранителя. — Я видела тебя и белых Полуночников. Эрик замер. — Ну и что? Я же сказал, у меня есть свои секреты. За его спиной щёлкнуло другое оружие — кто-то взнял курок. В сыром ночном воздухе утонуло несколько шагов навстречу к ним, всё ближе; несколько ног. Парень не шевелился, только раздражённо опустил плечи, совсем без боязни. — Какое совпадение: у меня тоже есть секреты, Эрик, — улыбнулась Авелин. — Дай мне одну причину не убивать тебя. — У тебя уже есть причина, — загадочно хмыкнул он и добавил бессмысленное: — Держи её подальше. Парень под прицелом Авелин убрал оружие за пояс. Его силуэт исчез так быстро, что Карен не успела моргнуть; голова кружилась и трещала по швам. Только тогда она заметила Авелин и Яна в её крепкой хватке, со связанными запястьями. Учёный отрешённо глядел перед собой, будто находясь не совсем в сознании, что не имело никакого смысла: на ногах он держался уверенно. Авелин оставила его стоять и присела перед Карен, очевидно по привычке коснулась лба, что-то неразборчиво пробормотала. На лженебе вспыхнула алая полоса рассветного солнца, как будто дымке перерезали тёмное горло. Из раны полился блёклый свет, отразившийся в светло-голубых глазах Авелин. Она сняла с измученного лица маску и слабо улыбнулась, как будто ещё пару дней назад её не пытались повесить; как будто это не её фигура минутами ранее прирезала члена оппозиции, как будто это не она похитила сразу двоих пленников. — Не задавай вопросов. Найдём Роуза, — шёпотом бросила девушка. — Только веди себя тихо и осторожно, как никогда раньше. В Городе акроидные. Карен приподнялась на локтях и заглянула в лицо Авелин в упор; та не отодвинулась, только с серьёзностью нахмурилась. — Акроидные? — переспросила она. — Акроидные из Феникса, — подтвердила Авелин. — Они напали на Город во время Судного дня. Карен резко вскочила на ноги и с ужасом оглядела чёрные силуэты тел разрушенных зданий, будто уже сейчас за ними велась слежка и скорая погоня; но в мире, если не считать далёких выстрелов и криков воронов из собственного черепа, покоилась гробовая тишина. Авелин тоже поднялась, схватила Яна за плечо и покинула с ним переулок, выжидающе оглядываясь. Карен готова была почти что молиться за Роуза, ведь Феникс — то прошлое, от которого он так отчаянно бежал; то прошлое, которое их всех убьёт. Она, лишь выбравшись вслед за Авелин и Яном, уловила скрип чего-то тяжёлого об асфальт, точно обломанных крыльев, и заметила, как девушка вооружилась, а учёный слишком резко пришёл в себя.