Метаморфий

«Пригоняй ко мне, если хочешь, дома никого» Арсений быстро прикидывает, что надеть из своего скудного гардероба, но не поерничать не может: «А зачем мне ехать, если дома никого?» «Арс» «Собираюсь» Он заходит еще в К&Б за пивом, берет два пакета чипсов, прикольных с лаймом и чили, которые хотел попробовать, и низменные с сыром для простолюдинов. — Это я тебя час ждал, пока ты в свои джинсы с дырами ввинтишься? — спрашивает Антон, открывая дверь с таким энтузиазмом, что чуть не заезжает ему по лбу. Арсений приветливо звенит бутылками, и небритое лицо смягчается. Антон относит пакет в гостиную, а потом зачем-то возвращается, будто Арс впервые у него дома, и тянется, чтобы повесить его пуховик. — Иди руки мой, — бурчит Антон. Арсений старательно не смотрит на свои покрасневшие щеки в зеркале. Краснеет еще гуще, когда видит, как Антон открывает нетфликс. Стараниями Арсения, хозяйничающего в аккаунте Антона чаще самого Антона, скинувшего ему явки и пароли со словами «я все равно не успею смотреть», рекомендации преисполнились мелодрамами, «Половым воспитанием» и Арс бы добавил огромными буквами «Полюби меня», но этот сериал он не любил. Антону приходится покопаться, чтобы найти свою «Сорвиголову», но в обращенном взгляде на него только усмешка. — Арсений. Ничего больше не говорит, а в такой ситуации волнение толкает на бездумные ляпы. — Мне иногда кажется, что тебе просто нравится звать меня по имени, — бормочет Арс, умащиваясь рядом с ним на диване и толкаясь локтями и коленями. Диван просторный, но им почему-то не хватает места. — Я мог бы звать тебя Антоном, — еле слышно отвечает Антон, и Арсений дергается, чуть не врезаясь носом в чужое плечо. — Не говори, что ты смотрел! — Я смотрел, — зевает Антон, — скукота, за исключением фаршированных персиков. Что смотрим? — «Это грех»? — нет более очевидного варианта намекнуть другу на свою ориентацию, как заебать его гейскими фильмами. — Валяй, — Антон откидывается на спинку, позволяя Арсению наклониться, почти укладываясь ему на колени, и набрать название в поисковике. Антон в шортах, и под упирающейся ладонью острая коленка возбужденно подпрыгивает; Арсений гладит ее бездумно, утихомиривая как беспокойную лошадь, кожа под пальцами бархатная как мягкий тычущийся в поисках ласки нос. — Погоди, это что, не порно? — удивленно спрашивает Антон. Арсений поворачивается к нему, так и лежа у него на коленях. — Чего? — охуевше спрашивает он. — Это грех, — поясняет Антон таким тоном, будто говорит с неразумным. — Порно. — Ты думал, я предложил посмотреть тебе порно? — Если так брови поднимать, морщинами он обзаведется уже через пару лет, но ничего поделать он не может. Антон пожимает плечами, язык тела говорит что-то вроде: «разве не могут братан с братаном посмотреть порнуху вместе». Арсений отворачивается к экрану, но теперь покоя не дает мысль, что они могли бы смотреть порно, может, даже гей-порно, Антон ведь не уточнял. На первом сайте нет субтитров, Арсений даже влезает на нетфликс, но там вообще ничего нет, а возиться с подписками и картами на Окко ему лень, хоть там и обещают бесплатные две недели — было бы неплохо, если бы платили за рекламу, но увы, — ни в яндексе, ни в гугле. — Я люблю смотреть сериалы с сабами, — бубнит Антон. — Лучше бы с сабом, — как говорится, умные мысли преследовали его… — Что? — Что? Арсений бросает беглый взгляд на закупоренные бутылки — даже не оправдаться, какую дичь они сейчас несут. Он слышит, каким низким хрипом вырывается дыхание Антона, и резко выпрямляется, старательно не смотря, как тот поправляет подол футболки. Извиняющееся поджимает губы — придавил. Арсений осоловело пялится на член во весь экран с первых кадров и тянется к бутылкам, передавая одну зависшему Антону. — А это точно не порно? — не сводя глаз, выдыхает тот, переводя темный загустевший взгляд на него. Арсений жмет плечом и по новой влюбляется в педиковатого молодого Тома Хэнкса. Чипсы с лаймом оказываются слишком острыми (они все-таки в первую очередь с чили), поэтому с ними чиллит Антон, отдав Арсению сырные. Антон глазеет на ебущихся парней — Арсений косит на Антона, сводя колени. В расслабленном заинтересованном лице ни мускула раздражения, ни презрительной складки, спрятанной в губах, — и расслабляется тоже, на Шаста, правда, бросать взгляды не перестает. Смотреть тяжело; в легких начинает жечь еще на истории тридцатилетней любви героя Нила Патрика Харриса и какого-то обмудка, бросившего его, когда тот заболел. Арсений сворачивается на диване, обнимая бутылку, рядом, почти перед глазами лежит грязная ладонь Антона с жирно блестящими пальцами, в слюне и крошках от чипсов, и хочет дотронуться, просунуть свою ладонь под его, переплести пальцы. На зубах это ненавистное ванильное «любить это хотеть касаться», но суть действительно в осознанных прикосновениях. Антон его часто трогает, да и всех вокруг, он тактильный: хлопает по плечам, прижимает в объятиях, сгибается с хохотом, прижимаясь лбом; для него ничего не значит, для Арсения — на вес золота, — на вес Антона. Он раньше ведь не понимал, что может быть такого в обычном рукопожатии. В сериале все друг с другом трахаются, делая это так просто и играючи, а Арсения до заходящегося сердца волнуют стеклянные глаза Антона. — Ты как? — шепчет он. На экране умирает парень, не понимающий, как и почему он это заслужил. — Ла, — с самой фальшивой улыбкой на свете Антон повторяет приветствие героев и шмыгает носом, утираясь рукавом. — Мне нужно сдать анализы. — А? — Арс ставит на паузу и садится. — У меня ведь были… девушки, — Антон смущенно поджимает губы и принимает ковырять этикетку. — Если у меня есть… а я не знаю и случайно заражаю кого-то, то это просто пиздец полный, Арс. Внутри все стягивает как жгутом футболку для окраски, окрашивается, впрочем, ужасом, Арсений панически пытается сообразить, перенимает ли болезни и инфекции вместе с чужим телом. Иногда он смутно ощущал страх перед кошками и щекотку в носу, иногда на астматический раз не мог сделать вдоха, получалось на второй; может, это все соматическое, чужое, а сам он оставался Арсением, может, объем физиологических опций зависел от длительности тактильного контакта, он никого кроме Антона долго трогать не стремился. От напряжения даже голова начинает чесаться, но он не чешет, чтобы не испортить зализанную косичку. — Мы… ты же предохраняешься? — с трудом ворочая сухим языком, хрипит Арсений. — Да, но знаешь же… — Антон замолкает, беспомощно взмахивая рукой. Браслеты истерически звенят. — Что твой член — общественный транспорт? — хмыкает Арсений. Антон возмущенно вскрикивает; Арс почти не обращает на это внимания. Есть вероятность, что он все-таки мог его чем-то заразить, и этого Арсений не выдержит; есть вероятность, что Шаст перепихнулся с кем-то еще. — Посмотри мои родинки, — напряженно просит Антон, сдергивая с себя футболку неловкими рывками. Челка у него встрепанная, с перышками-прядками на покрасневшем потном лбу, это не время сейчас залипать, стесняясь скользнуть взглядом ниже. Антон растягивается во весь рост на диване, чтобы достать до выключателя, и в Сахаре рта неожиданно скапливается кислый слюнный оазис. Ламповый свет мягко очерчивает светло-коричневые волны челки, гребешок кадыка, покатые широкие плечи, привлекательную ямочку между ключиц. Зрение жадными кусками выхватывает темные ореолы сосков, поросль на груди, мягкий живот с красивым пупком. Арсений придает большое значение пупкам. Ему нравятся аккуратные впадинки, без всяких выпуклостей, у Антона он идеальный. — Иди сюда, — ноет Антон, вслепую пытаясь нащупать его ладонь, сжимает и разжимает пальцы, как кот выпускает когти. Арсений нависает над ним, осторожно отмерив расстояние, на котором может упереться по разные стороны от головы друга, чтобы не выглядеть так, как он сейчас выглядит, наверняка покрасневший и как он вообще выглядит сверху? Отвратительно? Арс не отвечает себе даже мысленно, и так знает, что да. Антон молча смотрит на него. Арсений смотрит на родинку на носу, безбожно кося глаза. Антон поднимает ладонь, с трудом пропихивая между их тел — Арсений не сильно выдерживает планку, — и отворачивает от себя полыхающее лицо Арса. Арсений опускает глаза. Ничего, ничего, не беда, ласково пытается успокоить он плачущую душу: Антон не хочет на него смотреть. Он пытается подняться, пока не подломились локти, но другой рукой Антон крепко обхватывает его за талию, роняя на себя. Из изничтоженной переживаниями груди вырывается сдавленный писк; Арсений прижимается к голой коже, чувствуя гулкие удары чужого сердца. — У тебя родинок больше, — глухо шепчет Антон ему в ухо. От влажного шепота его пробирает мурашками, Арс вздрагивает, когда Антон скользит ладонью под его футболку, таща на себя. — Ты чего? — Шастун уже успел спрятать в подоле его горевшую голову, как у призрачного гонщика, хотя Арсений поспорил бы, у кого из них гон. — Я тоже хочу посмотреть, — заявляет Антон. — Нахуя, — воет Арсений, извиваясь на нем, то ли пытаясь вылезти и освободить голову, то ли влезть обратно в футболку, потому что его тело не в такой хорошей форме, чтобы его показывать Антону, который, понятное дело, мешает, да и к тому же начинает подхихикивать. Плацдарм Арсения начинает трястись сильнее, и он раздвигает ноги, обхватывая Антона за бедра, чтобы удержаться; он видит смутные пятна света через плотную черную ткань футболки и постепенно начинает ловить клаустрофобию, а Антон держит его своими восхитительными большими ладонями, совершенно не помогая сосредоточиться. — Потому что ты мой друг, — объясняет Антон невозмутимо. Друг, сука, лучший. Кольца впиваются в его кожу, и Арс повинуется рукам, поднимающим его, хватается на ощупь за диван, чтобы не свалиться. Он дергается снова, пытаясь содрать с себя остоебевшую футболку, когда Антон перехватывает его за запястье, прижимая к подушке. — Тих-тих, — голос такой хриплый, что по коже ползут мурашки, — бля, погоди. Арсений замирает, идиотски беспомощный, застрявший в футболке и с подрагивающими руками; Антон успокаивающе гладит его по ладони, и выше по предплечью, останавливаясь на плече, большим пальцем трогая ключицу. Арсений почти не дышит, жадно прислушиваясь к сиплому дыханию будто сквозь зубы, ежится под тяжелым сканирующим взглядом, прилипшим к коже. — Антон, зачем? — снова пробует он. Ткань около рта уже влажная, Арсений раздраженно отпихивает ее языком. — Пиздец… — на грани слышимости отвечает Антон. — Я хочу посмотреть… убедиться, что с тобой все ок. — Я не трахаюсь ни с кем. Мгновенный холод оповещает о том, что Антон отстранился. Арсений мгновение тянется следом, но берет себя в руки, сдергивая с головы ткань. У Антона красные щеки, уши, шея и грудь, выпучены глаза, а темно-розовые искусанные губы блестят от слюны. Арсений ловит все эти составляющие одним застрявшим в горле вдохом, будто ныряет с пирса в ледяную воду, и эта возбуждающая картинка припечатывает его одним махом как бабочку к листу. — Почему? Из него вырывается нервный смешок. Он дергает плечом, пытаясь охватить одним движением всего себя, но Антон продолжает пялиться несуразно глупо. — Как-то не хочется, — отшучивается он очевидным пиздежом: это его никто не хочет. Он обожает эти тупые вопросы: «Почему ты ни с кем не встречаешься?», «на девочек смотришь? Никто не нравится?», «ты еще девственник? Найди кого-нибудь»; будто это просто, будто он блядь на рынке, и он не уверен, что «блядь» вводное слово в этом предложении, он, может, и не против, чтобы в него что-нибудь ввели, но это зависит и от второго человека, а не только от уверенности, что он у мамы солнышко. Не ебаться как просто — он и не ебется. — Ты еще в монахи постригись, — фыркает Антон, а потом оценивающе смотрит на него, и Арсения немножко пугает и множко интригует задумчивость в его глазах. — Чо? — глубокомысленно спрашивает он, устав ждать, пихает Антона в бедро. — А может и вправду подстрижем? — У Антона такой энтузиазм на лице, что Арсению кажется, что он смотрит на 2D персонажа. — Шаст, ты спятил? — У меня мама как-то собаку стригла, — говорит. — А я смотрел, мне двенадцать было, но я все запомнил. Давай, не ссы, ништяк будет. — Я не собака, — осторожно напоминает Арсений, отодвигаясь от этого психованного Зверева подальше. Зверев ловит его за лодыжку и тащит к себе. Арс немного больно трется голыми лопатками по шершавой обивке, но оказаться с раздвинутыми ногами перед Антоном, как всегда, стоит всего на свете. — Можно? Они оба затаивают дыхание — Антон, тянущийся к резинке на его затылке и очевидно боящийся спугнуть, и Арсений, абсолютно очарованный высунутым кончиком розового языка между чужих губ. Антон мог хоть что с ним делать — и это пугает, если честно, как и то, что с этим Арсений смирился. Может дело в том, что он знает, что Антон никогда не сделает ему больно — физически, они оба гуманитарии, но, судя по всему, в гуманности френдзоны Антон безнадежно плох. Антон аккуратно распускает его косу, распутывая пряди, массирует кожу головы, аккуратно проходясь ногтями — так хорошо, что у него глаза закатываются и язык свешивается на плечо, он не думает даже, как слабоумно выглядит, ему плевать даже, что Антоновы пальцы грязные. — Мягкие, — шепчет Антон себе под нос. Арсений пытается выдать в поплывшем взгляде вопрос, мычит, и Антон тихо смеется: — Они всегда так туго заплетены у тебя, и я думал, что, если снять резинку, они останутся в том же положении. Он не знает, сколько это продолжается, разнеженный в алкогольном тепле, осторожных пальцах, копошащихся в его волосах, наверняка превративших его в Масяню. Антон заправляет пряди ему за ухо, тактильные рецепторы цепляются за мимолетное прикосновение к ушному ободку. — Братан, ты сегодня меня стричь будешь? — едва шевеля губами, спрашивает Арсений. Его глаза полуоткрыты, но он замечает, что Антон тоже от этого тащится. — А. Да. — Антон моргает, приходя в себя. Он отодвигается, и только сейчас Арсений замечает, что они почти лежали друг на друге, зябко передергивает плечами и тянется за футболкой. — Стой, не надо, — Антон смущенно краснеет, но отпинывает футболку подальше. — Э-э… а то засрем ее волосами сейчас. Арсений не уверен, что они достаточно пьяны для эпичных пьяных историй, когда со смехом говорят: «А помнишь, как мы наебенились и устроили «Снимите это немедленно»?», но послушно следует за Антоном в ванную и умащивается на холодном узком бортике. — Тебе, наверное, лучше будет залезть. — Антон кивает на ванну. — Чтоб все туда падало. Арсений качается спиной назад, с кривой улыбкой демонстрируя последнюю Антонову фразу, руки раскидывает, вовсе не собираясь падать, просто потому что выебывается, но лицо Антона в испуге перекашивается, он стремительно подхватывает его, дергает на себя: — Совсем дурак, что ли? Арсений смеется и все же сползает вниз, в холод закаленного стекла — ничего, и он закалится. У Антона ванна с приколом — стеклянная. Прозрачная. Каждый раз видя ее, Арсений представляет, что даже под слоем воды и пены при должном любопытстве можно многое разглядеть, его не спасает даже то, что он и так все видел. И что Антон говорит, что не умещается в нее, и предпочитает душ. Расческа мягко касается его волос с антоновским старательным пыхтением. — Солнца яркий луч… — Ты дурачина совсем? — Смеется Антон. — Прости. Арс вздрагивает, слыша лязг ножниц, но не рыпается при первом прикосновении к его тщательно на хуя-то отращиваемым волосам. Антон сгребает в кулак волосы и не больно, но требовательно тянет, молчаливо прося сдвинуться ближе: Арсения это неожиданно заводит, но передумывать поздно. На плечи сыпятся его вихры, пока он задумчиво пытается разобрать в кривом кафельном отражении лицо Антона. Воображение справляется само, рисуя высунутый от усердия язык, испарину на лбу, серьезные глаза — урок труда, четвертый класс, Арс этому класс не ставит, они не одноклассники. Антон спокойствия не добавляет, изредка выдавая: «Ой блядь», «ну сойдет», «ничего, отрастут». — Эту прическу я найду новаторской? — интересуется Арсений. Ему по сути все равно. — Че? — Антон молчит, пытаясь срастить, что к чему. — Ага. Придешь с цветами, любая девчонка даст. Арсений угукает и задумывается, когда же придет время сообщить о своей ориентации. Ему казалось, что все вокруг и так знают, а мама постоянно говорит о девочках, в попытках заставить его свернуть с кривой скользкой дорожки — на прямую, straight которая. Да его в щелочь погрузи — он в голубой окрасится лакмусовой бумажкой; Арсений кривится от неудачного пошлого каламбура. — Фу, Антон, — бормочет он. Да по нему же видно, в самом деле. «Они женские?!» — спросил Антон, когда он не успел переодеться после клуба. Арсений покраснел, потому что ночью эти джинсы Антон стаскивал с него сам, матерясь сквозь зубы. Повезло, что тот не слишком внимательный к одежде; зато слишком — к его шее, груди, соскам, растревоженным до боли даже от легкого прикосновения кончика языка, обласканным бедрам и коленям. — Тебе надо голову помыть. — Думаешь, это спасет ситуацию? — фыркает Арсений. — Ты даже не видел! — возмущенно ворчит Антон; сзади хлопает дверь. Арсений поворачивается, размышляя, стоит ли ее запереть, как та снова распахивается, являя Антона с полотенцем и чистыми вещами (зачем?), и тот не уходит даже после вежливого кашля Арсения. — Ты заболел? — насмешливо спрашивает Антон. — Ты не выйдешь? Антон пялится на него так, что Арсений даже не может идентифицировать этот взгляд. Будто у него сзади стали видимыми крылья? Или задумчиво? Или как разглядывают люди бабочку морфо? Или просто прямо, без всякой осмысленности? — Ты такой… — Антон взмахивает руками у своей головы, взгляд не отводит, и теперь Арс понимает, что тот смотрит на его волосы. — Тебе красиво. Мужики друг другу такого не говорят. Арсений этого тоже не говорит, стряхивает только волосы с плеч, встает, наклоняясь к зеркалу. Оттуда на него смотрит встрепанное чучело с завитками у ушей и неровно обкромсанными прядями, но в глазах Антона вдруг такое робкое волнение, не дышит стоит, дурачок. — Тебе нравится? — с запинкой спрашивает Антон. Челка у него волнами кривая, на макушке вихрастый колосок, Арсу хочется собрать его пальцами и спросить: «Петух или курица?» как в детстве, но в общем и целом все выглядит на удивление неплохо. Столько боялся что-то в себе менять, стеснялся, что вот, он что-то сделает, а выглядеть лучше не станет и кто-нибудь спросит: «Ну и на что надеялся? Как был уродом, так и остался». Самое печальное, что этим кем-нибудь будет сам Арсений. — Не нравится? — потеряв надежду на ответ, бормочет Антон, краснея. — Надо было под горшок стричь? — Мне не нравится «КиШ», — откликается Арсений, пытаясь уложить волосы пальцами. — Ты неправильно его готовишь, — фыркает от смеха Антон. Арсений сыпется тоже, вылезая из ванны. — Я не Лектер. Антон сгибается от смеха, утыкаясь лбом в его плечо. — Зря, твои пары я бы не прогуливал, — выдыхает он. — Ты выиграл. Антон треплет его волосы, приятно до мурашек потягивая пряди, не отходит ни на шаг, озабоченно заглядывает ему в лицо. — Ну так что? Нравится же? — Очень. — Антон сразу расцветает весь, Арсу действительно очень нравится. Когда Антон улыбается, у него лицо сразу становится таким мягким, тепло подсвеченным изнутри. Все люди красивые, когда улыбаются, но Антон особенно: цепляющий три струны в сердце, которые обе лишние: любовь и потребность. Не лишняя там только дружба, от нее, от самого Арсения не очень много осталось — он хуевый друг. Арс выгребает волосы из ванной, отправляет Антона выбрасывать их в салфетке, но не раздевается, чтобы лезть под душ, догадываясь, что тот притащится обратно. Так оно и есть: спустя пару мгновений любопытная моська показывается из-за двери: — Тебе помочь? — С чем? — удивленно спрашивает он. — Ты ведь не полезешь туда, — Антон подбородком указывает на ванну. — В свои джинсы мокрым не влезешь, а треники, что я принес, слишком уродские для такой графини как ты. Запинается на последних словах, но смотрит с настороженной улыбкой: обидится или нет. Арсений фыркает, морщит нос от смеха — Антон слишком милый. — Не полезу туда, — соглашается он, — а ты что предлагаешь? — Давай леечкой поливать буду? — Антон вытаскивает душ из держалки, начиная сосредоточенно настраивать воду, проверяя о запястье. У Арсения в голове ряд умиленных эмодзи с блестящими глазками, розовыми щечками и бесконечное uwu, и его тоненькое поскуливание от неуместной дружеской заботы тонет в стуке струи о стекло. — Будешь принцессой Леей, — бормочет он, дожидаясь кивка, и сует голову под душ. — Лей. — Арсе-ений, — тянет Антон; голос теплее воды. — Ты просто невозможный. — Маловероятный, — поправляет Арсений со смешком. — Как Шелдон. В итоге Антон льет ему не только воду, но и шампунь на голову, тихо спрашивает разрешения еще немножечко помочь, потому что Арсений не промывает пряди за ушами. У него руки затекают водой, немеют, когда пальцы Антона вновь оказываются в его волосах, Арсений плывет, переставая соображать, что они вообще делают и зачем. Ему все еще хочется оправдываться сидром, хотя причина очевидно выше на две буквы алфавита. Что происходит, что у Антона за эксперименты над его несчастным сердцем, вопит голос внутри него, еще немного и он всерьез поверит в свою голубую мечту, и Арсений мог бы решить, с кем поведешься, но он подкатывал только к Антону и только будучи в женском теле. Был бы он в женском теле, потек бы прямо сейчас, он слишком слаб перед Антоном. От того, что тот слишком близко, без футболки, и кожей он чувствует жар чужого тела, от его прочесывающих вихры пальцев, — у Арсения в конце концов встает конец. Почему он не рассмотрел хотя бы возможность надеть треники? Отвратительно, это нельзя не заметить, он тоже без футболки, даже не прикрыться. Это так неловко, кровь шумит в ушах так, что приглушает воду; Арсений сжимает пальцы на коленях, предоставляя Антону одной рукой и поливать, и мыть ему голову, потому что он слишком озабочен и в принципе, и ситуацией. Затопленный стыдом и смущением Арсений почти не замечает, как выключается вода, а Антон оборачивает полотенце вокруг его головы и что-то бормочет про нимб. — Дай свою футболку, пожалуйста, — просит Арсений тихо, рассматривая тощие Антоновы коленки в вытянутых трениках. — Замерз? — отзывается он в ответ. На его счастье, футболка оказывается достаточно длинной, чтобы в ней спрятаться, и пахнет Антоном (Арс совсем незаметно ее нюхает) — Антон смотрит на него со странным затаенным вниманием. — А как у тебя с Олей? — неуверенно спрашивает Арсений, закутываясь в полотенце по самые уши. Антон пожимает плечами, ставя перед ним чашку чая. После пива и чипсов чай — это так по-русски. — Норм. Он жмется как-то, менжуется, и Арсений изо всех сил пытается не пялиться на него с любопытством. Одно слово маловато даже для неразговорчивого Шаста. Тот вздыхает, крутит кольца на пальцах, дергает ногой, смотрит на ладони, колени, пол, быстро — на чашку в руках Арсения, переводит взгляд на стену и вздыхает несчастно снова. — Помнишь, я ее с девчонкой из клуба перепутал? — наконец, спрашивает Антон, бросает косой взгляд на него: Арсений поспешно кивает. — Оля прикольная, конечно. И замолкает, пустеет взглядом, погружаясь в воспоминания. Арсений нетерпеливо ерзает на стуле, сам понимает, что это неприлично и нетактично, и сам бы он давно вызверился на такое поведение, но его просто распирает. — Но? — Арсений затаивает дыхание, боясь спугнуть. Антон мотает головой, одергивая себя, — Арсений досадливо выдыхает. Все. — Да не, забей, я пьяный был, — Антон прочесывает челку пальцами. — Показалось, что она интересная. Похуй, ладно. Ты помнишь про анализы? Арсений понуро кивает.

***

Он не знает, как в итоге все получается так, как получается. Глупо, рискованно, отчаянно, любое наречие, что приходит в голову на словах «я тут кое-что сделал» — это оно. Очередное мамино будто бы случайное: «А Дима работу нашел», папин вздох, многозначительный взгляд сестры, и вот Арсений делает дикость — не случайно же в городских джунглях живет, маленький Маугли. А он хочет лежать на куче золота как тот дракон, Смауг ли? Арсений не помнит. — Обычно сосут мои ноги, — шепчет парень, покрывая поцелуями его правую лодыжку. Арсений смотрит на него недоуменно, запоздало вспоминая, зачем вообще размещал анкету на сайте фетишистов — ради этого? Он не знает, что было в голове этого парня с ником то ли «Образец», то ли «Шаблон», рыбу Арсений в принципе не любит, да это в целом неважно, пока он лижет свод стопы щекотно и платит за это. — Зови меня Андрюшкой, — манерно представился он час назад, и Арс кивнул, отметая все вопросы касательно тупых имен. Ширинка плотных синих джинсов топорщится, Андрюшка поправляет ее досадливо, не отвлекаясь от его ног. Арсений запрокидывает голову, выдыхая с присвистом. Впервые у кого-то встал на него; может, не на него самого, а на его обслюнявленные стопы, но на Арсения в теле Арсения. Нежные пальцы скользят под широкую штанину, оглаживая кожу, пощипывают, большой палец обволакивает влажное жадное тепло чужого рта. Они стонут одновременно. Арсений выгибается, то ли стараясь сбежать из крепкого будоражащего захвата, то ли скользнуть глубже и дотронуться до себя, или попросить, чтобы потрогали его, но на это они не договаривались, хотя, очевидно, хочется. Арсения не возбуждает сам Андрюшка, только то, что он делает — целует мизинчик, скользя языком по перепонке между пальцев, и Арс даже не думает о том, насколько тщательно промыл там, похуй, — как и Андрюшку наверняка не беспокоит ни сам Арсений, ни собственный стояк. Кажется, он вообще в трансе, поглощенный и самозабвенный, карие глаза настолько пустые, что Арс начинает слегка беспокоиться, но движения уверенно-мягкие, плавные как из-под толщи воды. Кончик языка обводит пятку, и Арсений невольно дергается, хихикая, но не получает обратной реакции — Андрюшка не отпускает, вздергивает повыше, прижимаясь мокрым горячим ртом к середине стопы и жарко выдыхает. В маленькой комнате отеля будто воздух плывет и дрожит как в духовке, закрытые окна не выпускают забивающийся в ноздри тяжелый запах массажного кокосового масла и пота, от которого кружится голова. Арсений прижимает вставший член, чтобы он выпирал не так позорно, и думает об Антоне. Возбуждение от мысли об Антоне не такое совсем, теплое, как уголек, который никогда не гаснет, это же — вымученное, выжаленное жгучими поцелуями, физическое от раздразненных нервных окончаний. Под закрытыми веками пляшут картины, растекаясь, будто Дали, вдоль позвоночника, и Арсений дает, сам себя не одергивая, в красках представляя, как касался бы его Антон, как кожу бы царапала сухая корочка на его искусанных губах, как он бы прижимался щекой к его стопе, глядя снизу вверх темными глазами, не как безмозгло-очарованный Андрюшка, не часто трезвый — Арс хотел бы спать с трезвым Антоном. Или… он кусает губу, бездумно скользя свободной ногой по обтянутой мягкой тканью толстовки груди, упираясь в ремень, пяткой давит на твердый член; Андрюшка отрывается от вылизывания мизинца на секунду, запрокидывает голову, слюна течет по его подбородку, не отвратительно вовсе, Арс даже не обращает внимания, снова закрывая глаза. Или у ног Антона сидел бы он. У Антона стопы красивые, узкие и длинные, наверняка Арсений смог бы обхватить ладонью. Может, ему бы не понравилось совсем, он ведь щекотки боится, смеется так, что всем вокруг радостно, прижимая ладони к лицу. Вряд ли это Антонова тема, но Арсений мог бы поцеловать и лизнуть каждую мелкую светлую родинку, запутаться языком в мягких волосках на колене, вымолить взглядом разрешение подняться выше, встать на колени между его разведенных широко бедер, приникнуть лицом к паху, утыкаясь носом в низ живота. Арсений цепляет соски сквозь тонкую футболку, трет, закатывая глаза. Андрюшка целует его колени через джинсы и вжикает своей ширинкой. Они все еще не договаривались, но плевать. — Ты такой… — шепчет Андрюшка, прижимая стопу к своему лицу. Арсений слегка качает ногой, и чужая голова послушно отклоняется тоже. Смахивает мокрую челку со лба, Андрюшка бессвязно пытается поцеловать, но прихватывает кожу ртом беззубо как рыба. — Восхитительный. Красивый, — задыхается словами и вдохами, не ерзает даже, хотя наверняка ноги затекли. — Замолчи, — шепчет Арсений непослушными губами. Этот придурок еще и бредит. Он ведет ступней вниз, цепляя пальцами горячие влажные губы, и тот пытается вобрать их в рот целиком. Блестящие от слюны губы растягиваются вокруг его пальцев до побеления, не к месту вспоминается рваная улыбка Джокера. Слюны так много, так жарко и немного стыдно, но Андрюшку настолько от этого тащит, Арсения следом как на буксире — тоже. Андрюшка высовывает язык плашмя, чтобы Арс мог потереться сам. Он пытается представлять, как осторожно бы расстегнул ширинку Антона, вылизал бы весь его тяжелый острый запах возбуждения, дочиста, но пальцы так хорошо разминают его стопы, перебирают тонкие выпирающие косточки с таким боготворением, что все мысли об Антоне выхлестываются, вылизываются из стенок черепа широким Андрюшкиным языком. Тот дрожит бедрами с таким изнывающим беспомощным нетерпением, что Арсений ныряет ступней в расстегнутую ширинку, потираясь по всей длине, нащупывает большим пальцем сочащуюся мокрую головку, поддевает запятнанное белье, трет неаккуратно, постоянно соскальзывая, и затыкает второй ногой глухой свистящий стон. Лезет в штаны, позорно и стыдно — все же это вроде его клиент? — лишь бы унять болезненное тянущее возбуждение, почти хнычет от облегчения, тянет пальцы в рот, чтобы не издавать звуков. Поплывшим взглядом он смотрит, как головка проскальзывает между пальцев, обнаженная, соблазнительно темно-розовая. — Пожалуйста, — молит Андрюшка. Арс резко выдыхает. — Простите, — тут же выправляется Андрюшка, и Арсений надеется, что тот не добавит кринжовое «господин» или «хозяин». Но тот замолкает, и комната вновь наполняется чавкающими сосущими звуками; на повестке вечера — как он домой пойдет на отсосанных ногах. — Кончай. — Арс не верит, что это в принципе может сработать, но мышцы под его ногами каменеют, замирают, Андрюшка его кусает жгуче-больно за мизинчик до высокого тонкого вскрика, и бледную расцвеченную засосами кожу орошают белые мутные капли. Платит Андрюшка — Трафарет, вдруг вспоминает Арсений — в два раза больше.